Голосовое от брата я включил на всю кухню, чтобы жена тоже слышала.
– Вадь, суббота, первая топка! – сказал Стас из телефона. – Мясо с вечера в луке, веники запарю. Жанка сама зовёт, обидится, если не приедете. Маму с Аллой захвати.
– Слыхала? – сказал я. – Сама зовёт.
Люба вытерла руки, открыла шкаф в прихожей и достала три полотенца. Два банных и одно маленькое, для ног.
– Это зачем? – спросил я. – Там дадут.
– Там дадут, – сказала она. – В прошлый раз тоже дали.
– Люб, не начинай. Человек баню достроил, зовёт по-людски.
– Зовёт Стас. А Жанна улыбается и смотрит на часы.
– Тебе кажется.
– Мне кажется. И Алле кажется. Нам с твоей сестрой почему-то кажется одно и то же, Вадим.
Я убрал телефон и засмеялся, потому что настроение было такое, что портить его не хотелось. Суббота, первый пар, брат зовёт. Что тут может казаться?
– Со своими полотенцами в гости, – сказал я. – Не позорь меня.
– Я не позорю. Я вытираться хочу.
Она сложила полотенца стопкой и понесла в комнату, к дорожной сумке. Я пошёл следом.
– И что, прямо при ней достанешь?
– Дадут нормальное – не достану. Спорим?
– На что?
– На то, что ты потом скажешь: «Люба, ты была права». Вслух скажешь.
– Не скажу.
– Вот и посмотрим.
Спорить я не стал. В пятницу после смены заехал на рынок, взял три кило свиной шеи и сам замариновал, чтобы не с пустыми руками. Люба положила пакет с мясом в сумку сверху, а полотенца так и остались на дне.
В субботу к девяти я уже стоял у маминого подъезда. Мать вышла с трёхлитровой банкой огурцов и несла её перед собой, двумя руками.
– Стасик мои любит, – сказала она и села вперёд. – Жанна-то не крутит, ей некогда.
Сестру подобрали на остановке у рынка. Алла влезла назад, к Любе, с большим пакетом, и в пакете что-то стукнуло.
– С пустыми руками не езжу, – сказала сестра.
– Алл, тут контейнеры, – сказала Люба, заглянув в пакет. – Пустые.
– Ну а в чём я обратно повезу? В прошлый раз в фольге везла, всё вытекло.
– А Жаннин ты захватила? – спросила мать через сиденье. – С синей крышкой. Она спрашивала.
– Ой. Забыла. В следующий раз, мам.
– Ты и в прошлый раз так говорила.
– Вадик, а мясо ты взял? – спросила Алла, будто не слышала.
– Взял. Три кило.
– Вот и скажем, что от нас троих. А я хлеба куплю, тормозни у ларька.
– С тебя тогда треть, – сказал я.
– Началось. Брат называется. Я, между прочим, на одну зарплату живу.
У ларька она не вышла: вспомнила, что хлеб у Стаса всегда есть. Я посмотрел в зеркало на Любу. Жена смотрела в окно.
До посёлка сорок минут. Калитку я открыл своим ключом, как привык: Стас дал мне его в июне, когда я тянул в баню свет. Мать я пропустил вперёд.
Жанна вышла на крыльцо в фартуке. Она вытирала о него руки, хотя руки были сухие, и улыбалась.
– Ой! А я звонка жду, – сказала жена брата. – А вы уже вошли.
– Свои же, – сказал я.
– Свои, свои. Мамочка, Аллочка, Люба! Проходите. Только в дом не заходим, ладно? Я полы с утра намыла. На веранде накрыла, там воздух.
На веранде стоял стол под клеёнкой. Стопка пластиковых тарелок, пластиковые вилки в стакане, бумажные стаканчики.
– Это чтоб потом не мыть, – сказала Жанна. – Отдыхать так отдыхать. У нас для гостей всё самое удобное.
– Огурчики вам, – сказала мать и протянула ей банку. – Свои, с хреном.
– Мамочка, ну зачем вы тяжесть таскаете. У нас магазинные есть, открытые уже. Поставьте пока на крыльцо, в тенёк.
Тени на крыльце не было. Мать постояла с банкой и поставила. Я достал из сумки пакет с мясом.
Жанна взяла у меня пакет двумя пальцами за ручки.
– Вадик, и ты туда же. У нас своё замариновано. Это я в гараж уберу, в морозилку. Потом съедим.
«Потом» значило после нас. Это понял даже я.
– Нет, – сказал я и забрал пакет обратно. – Это на мангал. Я его вчера сам выбирал.
– Так не влезет же всё.
– Влезет. Стас, шампуры ещё есть?
Брат высунулся из-за бани, красный, в старой майке.
– Вадька! Есть, всё есть! Иди сюда, чего покажу!
Жанна улыбнулась ещё шире.
– Как скажешь, Вадик. Гость у нас главный.
Люба посмотрела на меня и ничего не сказала. Банка с огурцами осталась на крыльце, на самом солнце.
Мясо я насаживал сам, на веранде, прямо на клеёнке. Мать сидела рядом на табуретке и смотрела через открытую дверь в кухню.
– Жанна, ты большую кастрюлю опять вниз убрала? – спросила она. – Я же тебе в июле наверх переставила, чтоб не нагибаться.
– Мамочка, мне внизу удобнее, – сказала Жанна из кухни.
– Удобнее ей. Спину сорвёшь, тогда вспомнишь.
– Вспомню, мамочка.
– И занавески ты так и не сменила. Я говорила: как в конторе.
Жанна вышла с доской, на доске лежала варёная колбаса кружками.
– Нина Захаровна у нас всё помнит, – сказала она Любе. – Где у меня что стоит, лучше меня знает.
– Потому что я ставлю как надо, – сказала мать. – Вадим, принеси мою банку, откроем.
– Мамочка, не надо, у нас открытая стоит, две пропадут. Вашу мы потом съедим, зимой.
– Зимой. Ну-ну.
Люба резала хлеб и головы не поднимала. Я донизал последний шампур, и тут брат опять закричал от бани, чтобы шли смотреть.
Баня стояла в углу участка, ещё жёлтая, и пахла свежей доской. Стас водил нас по ней, как по музею, и трогал каждый косяк.
– Шесть суббот, мам! – сказал он. – Шесть суббот – и стоит. Печь, полок, моечная. Свет везде.
– Богато, – сказала Алла и погладила полок. – Стасик, а веник мне с собой дашь? У тебя вон сколько насушено.
– Бери хоть три.
– Три и возьму.
– Свет Вадим делал? – спросила мать.
– А кто ж. Жанка фирму звала, так те за одну электрику сорок пять тысяч насчитали. Без материала!
– Это за провода-то?
– Вот и я говорю, мам. А Вадька приехал и сделал. Траншею от дома, щиток, всё сам.
Под лавкой в предбаннике лежал мой перфоратор в кейсе, рядом тестер и бухта кабеля: с июля не забрал. Жанна подвинула кейс ногой.
– Фирма сделала бы за два дня, – сказала она. – А не за шесть суббот. И аккуратно. Вон выключатель криво стоит. И короб этот белый по вагонке, как в поликлинике. И от траншеи через весь газон до сих пор полоса лысая.
– Жан, – сказал Стас.
– Жанна, он бесплатно делал, – сказала Люба.
– А я разве говорю, что за деньги? Я спасибо говорю. Вадик у нас за это время и поел, и попарится теперь. Шашлыком своё взял. Мы в расчёте, да, Вадик?
Она улыбалась. Алла хихикнула, мать разглядывала выключатель.
Выключатель стоял ровно, я его по уровню ставил. А короб был белый, потому что другого в их магазине не нашлось, и покупал я его на свои.
– Криво? – спросил я.
Открыл щиток и опустил вводной автомат. Погасло в парной, погасло в моечной. В предбаннике стало серо: окошко там с ладонь.
– Вадь, ты чего? – спросил брат.
– Раз криво, пусть фирма переделает. Сорок пять тысяч, за два дня.
– Да она шутит!
Жанна перестала улыбаться.
– Шуток человек не понимает. Включи.
Я стоял у щитка и ждал.
– Включи, пожалуйста, – сказала она.
Я поднял автомат. Свет загорелся везде сразу, и короб на жёлтой вагонке остался такой же белый.
– Восемь лет в моей двушке ютились, а теперь вон какие хоромы, – сказала мать, ни к кому не обращаясь. – И всё им криво.
Жанна сделала вид, что не слышала, и ушла за полотенцами.
Парились вдвоём, женщины ждали второго захода. Стас поддал, сел рядом на полок и толкнул меня плечом.
– Ты на неё не обижайся. Она за стройку вымоталась.
– Я не обижаюсь.
– Она тебя уважает, Вадь. Сама сказала: зови брата на первую топку, заслужил.
– Сама?
– Ну а кто. Я бы и не решился, думал, вы от нас за лето устали.
Он засмеялся и плеснул ещё. Пар был лёгкий, печь тянула хорошо, и я подумал, что Люба со своими полотенцами зря затеяла спор.
– Ты мне, Вадька, вместо отца был, – сказал Стас. – Я это помню.
– Веником маши, помнит он.
– Слушай, раз ты всё равно тут. Глянешь потом розетку на кухне? Искрит. Жанка просила.
– Гляну.
– Вот за это я тебя и люблю. Другой бы сказал: я отдыхать приехал.
Когда вышли, Жанна ждала в предбаннике со стопкой полотенец.
– Гостям самое лучшее, – сказала она и дала мне верхнее.
На полотенце были пять колец и надпись «Сочи 2014». Сквозь него было видно окошко. Стасу она накинула на плечи белое, толстое, как одеяло.
В дверь заглянула Люба. Посмотрела на кольца, потом на меня, сходила к сумке и молча принесла наше банное.
– Ой, а вы со своим? – спросила Жанна. – Надо же, как удобно.
– Удобно, – сказала Люба.
«Люба, ты была права» я вслух так и не сказал. Вытерся нашим и пошёл чинить розетку.
В дом меня пустили через заднюю дверь. Люба пошла было следом, но Жанна встала на пороге.
– Мы на пять минут, – сказала она. – Там одному-то развернуться негде.
– Он париться приехал, а не розетки чинить, – сказала жена.
– Так свои же люди, Люба. Ему это раз плюнуть. И он всё равно сегодня не пьёт, за рулём, руки не дрожат.
Люба ушла на веранду. Я остался в носках на коврике.
– По ковру не ходи, иди по краю, – сказала Жанна. – И инструмент на пол не клади, там ламинат.
– А куда его?
– В руках подержишь. Тут дел на пять минут.
Розетка у плиты оплавилась сбоку: в неё через тройник втыкали чайник и мультиварку. Я сходил в предбанник за тестером, вернулся по краю ковра и отключил кухню на щитке.
– Только холодильник мне не выключи, – сказала Жанна. – У меня там заливное.
– Холодильник на другой линии. Я сам её вёл.
– Ну мало ли, что ты вёл.
– Тройник выбросить, – сказал я. – И розетку новую, эта своё отходила.
– Так поставь.
– У меня с собой нет.
– У Стаса в гараже коробка какая-то была. Посмотри сам. Там ещё лампа моргает, заодно глянь. И квас из гаражного холодильника захвати, раз уж идёшь.
Пять минут стали списком. Жанна стояла у меня за спиной и следила, чтобы я не задел плитку.
– Отвёртку крестовую дай, – сказал я. Свои я увёз ещё в июле.
– В ящике возьми, у меня руки в луке.
Я выдвинул верхний ящик. Отвёртки там не было. Там лежали вилки, ложки и ножи, тяжёлые, с узором на ручках, каждая в своём гнезде. Одних вилок двенадцать штук.
За стеклом в шкафу стояли тарелки с золотым краем. На подоконнике под салфеткой угадывалась кофемашина.
– Не тот ящик, – сказала Жанна и задвинула его бедром. – Нижний.
– Красивые вилки, – сказал я.
– Праздничные. Для гостей держу.
– А мы кто?
– Вы свои, Вадик. Со своими по-простому.
Коробка с розетками нашлась в гараже на стеллаже. Лампу я подтянул в патроне, и она перестала моргать. Потом открыл холодильник за квасом.
На средней полке лежала буженина в сетке, красная рыба в плёнке, кусок сыра с дырками. Ниже стоял торт в коробке. Квас был в дверце.
Розетку я поставил, кухню включил и вышел с квасом на веранду. Там уже порезали закуску: варёную колбасу, плавленый сырок и магазинные огурцы. Мать пыталась наколоть помидор пластиковой вилкой, вилка гнулась.
– Мам, погоди, – сказал я.
Я вернулся в дом, прошёл по краю ковра и взял из верхнего ящика вилку и нож. Принёс матери.
– Ой, а это откуда? – спросила Жанна. Она как раз несла хлеб.
– Из верхнего ящика. Там их двенадцать.
– Это праздничные, Вадик. Я же сказала.
– Так у матери праздник. Сын баню построил.
– Конечно. Мамочка, кушайте на здоровье. Только потом мне отдайте, я их руками мою, не в машинке.
– Тяжёлая, – сказала мать и повертела вилку. – Хорошая. А нам, значит, пластик.
– Мамочка, пластик, чтобы вам же не возиться!
– Вадик, и мне железную захвати, – сказала Алла с набитым ртом.
– Аллочка, на всех я потом не перемою, – сказала Жанна.
Сестра пожала плечами и взяла ещё колбасы. Люба спросила меня одними глазами, что я видел в доме.
– В гараже холодильник, – сказал я тихо. – Буженина, рыба. Торт.
– А на столе сырок, – сказала жена.
Жанна поставила хлеб, вытерла сухие руки о фартук и пошла в дом.
– Стас! Зайди на минуту, – позвала она с порога.
Брат бросил мангал и пошёл. Через минуту из-за стола встала Алла.
– Руки помою, – сказала она. – Не в баню же идти, там пекло. Люб, пойдём, покажу, где у них ванная.
– Нас туда не звали.
– А мы не в гости. Мы руки мыть.
Их не было долго. Мясо без Стаса начало гореть, я встал и перевернул шампуры сам.
Люба вернулась первой. Взяла меня за рукав и повела за ворота, к машине. Алла шла следом и на ходу вытирала руки о платье.
– Сядь, – сказала жена.
– Что случилось?
– Сядь, Вадим. Мы из ванной всё слышали. У них кухня через стенку, и дверь была открыта.
Я сел боком на водительское место, ноги на улице.
– Она ему говорит: «Шесть суббот подряд я кормлю твоих нахлебников», – сказала Люба. – Это мы. Нахлебники.
– Может, вы не так поняли?
– Вадим. Я стояла с мылом в руках и слушала, как меня считают по граммам крема.
– Какого крема?
– Ты дальше скажи, – сказала Алла.
– Дальше по списку, – сказала жена. – Алла увезла контейнер с синей крышкой и не вернула. Я у Жанны в ванной кремом намазалась, она по банке видит, сколько убыло. Руки я намазала, Вадим. Один раз, в июле.
– Мать ей кастрюли переставила, – сказала сестра. – А ты ходишь со своим ключом, как к себе домой, и ешь за троих. И перфоратор твой в предбаннике валяется, место занимает.
– Это она при Стасе?
– Ему и говорила, – сказала Люба. – «Я правильно всё хорошее убрала, и полотенца, и вилки. Обойдутся пластиком».
– А он?
– А он: «Жан, ну брат же, баню делал». А она: «За баню он шашлыком взял».
Про шашлык я сегодня уже слышал, в лицо. Тогда это называлось шуткой.
– Это не всё, – сказала жена. – Она говорит: «И сегодня опять сам напросился. Ты же сказал, Вадим звонил, просился на первую топку». А Стас ей: «Ну просился. Неудобно было отказать».
– Кто просился?
– Ты.
Я достал телефон. Голосовое висело в чате последним: чт, 19:42. Я убавил звук и включил.
«Жанка сама зовёт, обидится, если не приедете», – сказал брат из телефона.
– Ну, Стасик, – сказала Алла.
– Он врёт на две стороны, – сказала Люба. – Нам говорит, что зовёт Жанна. Жанне говорит, что напрашиваешься ты. И так всё лето, Вадим.
Я пролистал чат вверх. Июль: «Жанка спрашивает, чего не едете». Июнь: «Жанка пирог затеяла под вас». Ни в одну субботу я не просился сам.
– Отведи его за баню, – сказала жена. – И скажи ему одному. Без Жанны, без матери. Пусть сам с ней разбирается.
– Ну нет, – сказала Алла. – Она при всех улыбается, при всех пусть и послушает. Мы ей спасибо скажем. За заботу. За каждое полотенце.
– Тебе бы, Алла, про контейнер помолчать, – сказала Люба.
– А что контейнер? Копеечный контейнер! Вадим, решай.
Я вылез из машины и пошёл к мангалу.
Стас поливал угли из бутылки. Увидел меня и расцвёл.
– Вадька! Твоё мясо – вещь. Жанка кусок попробовала, говорит, мягче нашего.
– Стас.
– А? Решётку подай. Слушай, хорошо-то как! Шесть суббот – и вот. Мать довольная, Жанка довольная. Я всю жизнь хотел, чтоб все за одним столом.
Он обнял меня за шею мокрой рукой. От него пахло дымом и луком.
Тут и надо было говорить. Люба права: увести за баню, показать телефон, и пусть разбирается сам. Не сказал. Не потому, что пожалел. Всё лето я копал ему траншею и тянул кабель. И после этого выпрашивать, чтобы меня при его жене не звали нахлебником? Язык не повернулся.
– Переверни, горит, – сказал я.
– Ага. Ты чего хмурый?
– Спину потянул.
– Так в бане отпустит! После стола ещё зайдём. Слушай, я навес под дрова задумал. Приедешь в сентябре? Там делов на пару суббот. Жанка шашлык сделает.
– Посмотрим.
– Чего смотреть, свои же люди!
К столу я не пошёл, а пошёл в предбанник. Вытащил из-под лавки кейс с перфоратором, бухту кабеля, обрезки белого короба и понёс к машине.
– Вадик, ты куда это? – спросила Жанна с крыльца. – Уезжаете уже?
– Нет. Место освобождаю, – сказал я. – Чтоб не валялось.
Улыбка у неё осталась, но держалась уже отдельно от лица.
– Да кому оно мешало. Лежало и лежало.
– Теперь не лежит.
– А девочки в дом заходили?
– Руки мыли.
Жанна посмотрела на окно ванной, потом на кухонное. Я закрыл багажник.
– К столу! – крикнул Стас от мангала. – Горячее несу!
Сели так: мать во главе, с железной вилкой, остальные с пластиком. Стас разложил мясо по тарелкам и поднял стаканчик.
– За баню! – сказал он. – За брата, который свет дал! За мою Жанку, которая всех собрала!
Люба встала. В стаканчике у неё был морс, как и у меня: я за рулём.
– Вот про Жанну я и скажу.
– Ой, Люба, да ладно тебе, – сказала Жанна.
– Нет, скажу. Спасибо тебе, Жанна, за заботу. За полотенце с Олимпиады спасибо: столько лет берегли, а Вадиму не пожалели. А белые пусть лежат, правильно. Вдруг нахлебники ими ноги вытрут.
– Люба, ну ты шутница, – сказала Жанна и посмотрела на мужа.
– И от меня спасибо, – сказала Алла с места. – За вилки. Пластик лёгкий, рука не устаёт. И за сырок. А буженину в гараже мы не трогаем, мы понимаем: это на потом, когда нахлебники уедут.
– Девочки, вы чего? – спросил брат. – Какие нахлебники? Жан, ты что, так говорила?
– Ты рядом стоял, Стас, – сказала Люба.
Жанна положила нож. Руки о фартук она в этот раз вытирать не стала.
– Подслушивали, – сказала она.
– Руки мыли, – сказала Алла.
– В моей ванной. В доме, куда я просила не ходить. Ну хорошо. Да, говорила. И повторю, раз слышали: шесть суббот я кормлю нахлебников. Каждую субботу встаю в семь, чтобы на шестерых наготовить. Алла, где мой контейнер с синей крышкой?
– Подавись ты своим контейнером, – сказала сестра.
– Вот. Это у вас вместо «верну».
– Жан, ну хватит, – сказал Стас. – Ну посидели бы по-человечески.
Мать положила железную вилку на клеёнку, зубцами вниз.
– Жанна, – сказала она. – Ты мне с утра «мамочка, мамочка». А за стенкой я у тебя нахлебница. Ты восемь лет у меня жила. Я тебе хоть раз кусок посчитала?
– Кусок не считали, Нина Захаровна, – сказала Жанна. – Вы считали, сколько я соли кладу. Как бельё вешаю. Каким голосом с вашим сыном говорю. Восемь лет я у вас на кухне спрашивала, можно ли чайник поставить.
– Я тебя учила!
– Вот именно. А это мой дом. И правила тут мои. Захочу – полотенца уберу, захочу – вилки. Кому не нравится, калитка вон там. Вадик знает, как она открывается, у него свой ключ.
– Лицемерка ты, – сказала мать. – В глаза одно, за глаза другое. Сказала бы прямо: не ездите.
– А вы бы услышали? Я вас не звала. Ни разу за лето. Вы опять сами напросились в гости, Стас подтвердит.
Стас смотрел в тарелку.
– Стас, – сказала Жанна. – Подтверди.
– Ну звонил Вадька, чего теперь, – сказал брат, не поднимая глаз. – Давайте есть, остынет.
Я всё это время ковырял мясо. Своё, с рынка. Нажал вилкой посильнее, и она хрустнула: белый зубец остался в куске.
Обломок я сдвинул на край тарелки. Достал телефон, вывел звук на полный и положил его посреди стола, между стаканчиками.
«Вадь, суббота, первая топка! Мясо с вечера в луке, веники запарю. Жанка сама зовёт, обидится, если не приедете. Маму с Аллой захвати».
– Это что? – спросила Жанна.
– Это четверг, – сказал я и повернул к ней экран. – Вечер. Голос узнаёшь?
– Стас?
– Тут ещё есть, – сказал я. – Июль: «Жанка спрашивает, чего не едете». Июнь: «Жанка пирог затеяла под вас». Включить?
– Не надо, – сказал брат.
Жанна смотрела уже не на меня, а на мужа.
– Ты мне говорил, что он звонит и просится, – сказала она. – Каждую пятницу. «Неудобно отказать, брат же».
– Жан, ну какая разница, кто кого позвал. Я хотел, чтоб все вместе.
– Я на них шесть суббот злилась, Стас. А звал ты.
– Вадь, ты зачем это включил? – спросил брат. – При матери. При всех.
– Затем, что я не напрашивался. Ни разу.
Жанна развязала фартук, сложила его вдвое и положила на лавку.
– Доедайте, – сказала она.
И ушла в дом. Изнутри дважды повернулся замок.
Стас пошёл следом, подёргал ручку, постучал. Мать сидела прямо и смотрела на свою банку, которая так и грелась на крыльце. Алла раскладывала мясо по своим контейнерам.
– Поехали, – сказала Люба.
– Сейчас, – сказал я и зашёл в баню один.
Печь ещё гудела. Я постоял у щитка, который собирал две субботы, и выключил свет в парной, чтобы зря не горел. Руки были спокойные. Нахлебником я тут больше не был, и братом, кажется, тоже.
До моста ехали молча. Мать держала на коленях свою банку: забрала с крыльца, не оставила.
– Ты старший, Вадим, – сказала она, когда выехали на трассу. – Мог не включать.
– Мама, она нас нахлебниками назвала.
– Меня и не так называли. Я бы стерпела. Мне его баня не нужна, мне надо, чтобы сын звонил.
– Он врал, мама. И ей, и нам, – сказал я.
– Он младший. Он всем угодить хотел, вот и крутился. А ты его при жене раздел.
– Нина Захаровна, Вадим ничего не выдумал, – сказала Люба сзади. – Он правду включил.
– Правду. Наелась я сегодня вашей правды.
– А сама-то, мам? – сказала Алла. – Кто ей про лицемерку сказал?
– Я мать, мне можно. А он старший, ему молчать надо было.
Я хотел ответить про траншею и про всё лето, но не стал: что это изменит? У сестры в ногах стоял пакет с контейнерами, теперь полными, и пахло от него моим мясом.
В воскресенье я набрал брата сам. Трубку он не взял ни утром, ни после обеда. Люба гладила наши банные полотенца и смотрела, как я хожу с телефоном от окна к двери.
– Не возьмёт, – сказала она.
– Ты же сама за столом первая встала.
– Я хотела, чтоб Жанна послушала. Про полотенца, про вилки. А ты включил Стаса.
– А надо было сидеть и кивать, что я напросился?
– Не знаю, Вадим. Я говорила: отведи за баню.
– Говорила.
– Мы хотели Жанну пристыдить, – сказала жена. – А вышло, что перед ней поставили твоего брата. Голого, как из парной.
– Он сам туда встал, когда врал.
– Сам. Только она теперь не простит. Ни ему, ни нам.
Она выключила утюг и сложила полотенца в шкаф, все три.
– Матери позвони, – сказала жена. – Алла говорит, она с утра плачет.
Матери я позвонил. Она взяла трубку, помолчала и сказала, что говорить ей со мной пока не о чем.
В среду вечером брат приехал сам. Я был в гараже, раскладывал по полкам то, что привёз из его предбанника. Стас вошёл без «привет», небритый, в той же майке.
– Жанна уехала, – сказал он. – В ту же ночь. Сумку собрала и к матери.
– Вернётся.
– С условием. Или она, или вы.
– «Вы» – это кто?
– Все. Ты, Люба, Алла. Мать. Чтоб ни в доме, ни по телефону, ни на праздники.
– И мать?
– Мать первая. За лицемерку. Жанна сказала: «Восемь лет я жила у твоей матери. Больше ни одной субботы ей не отдам».
Он сел на старую покрышку и потёр лицо ладонями.
– Но есть вариант, Вадь. Она же не из-за вас ушла, а из-за меня. За то, что врал. Поедешь к Жанне. Скажешь ей, что сам напросился в гости. Что голосовое я наговорил по твоей просьбе, для Любы. Мол, Люба ехать не хотела, ты и попросил: скажи, что Жанка зовёт. Тогда выходит, я ей не врал. И выбирать никого не надо.
– То есть врал я, а ты чистый.
– Ты у неё и так нахлебник, тебе терять нечего. А мне с ней жить.
– Хорошо придумал.
– Ты старший, Вадь. Ты за меня в школе разбитое стекло на себя брал. Что тебе стоит?
– Тебе тогда десять было. Сейчас сорок шесть.
– Она мне жена. У меня дом, баня, всё только началось.
– А я тебе кто?
Он вскочил с покрышки.
– Ты мог мне одному сказать! Ты у мангала рядом стоял, я ещё спросил, чего хмурый. Нет, тебе надо было за столом, при матери.
– Мог, – сказал я. – Не сказал.
– Ну так исправь. Одна поездка. Она ждёт.
– Нет, Стас. Врать твоей жене вместо тебя я не поеду. Расскажи ей сам, как было.
– Тогда я выбираю её, – сказал брат. – Мне с ней жить, не с вами.
– Выбирай.
– Это не я. Это ты выбрал, когда телефон на стол положил.
Я достал связку, снял с кольца ключ от его калитки и вышел к машине. Положил ключ ему на капот.
Брат долго смотрел на него. Потом сгрёб в карман.
– Навес я сам поставлю, – сказал он.
– Матери что передать?
– Что хочешь. Ты же старший.
Он уехал. Ворота гаража я закрывать не стал, стоял и слушал, как затихает мотор.
На дворе октябрь. Жанна вернулась к Стасу в ту же неделю: Люба показала мне её страницу, там фотография из бани, двое в белых толстых полотенцах. На мои звонки брат не отвечает: гудки идут и сбрасываются. На материны тоже.
Мать по воскресеньям ездит теперь не к нам, а к Алле. Со мной здоровается, как с соседом.
– Шестую субботу не звонит, – сказала она, когда я завёз ей картошку. – Ты старший, ты и думай.
В ноябре у неё юбилей, семьдесят пять. Стол она собирается накрыть на всех и Стасу с Жанной тарелки поставить.
У Аллы на подоконнике я видел контейнер с синей крышкой. В нём лежали прищепки. Я ничего не сказал.
Наверное, надо было всё-таки отвести его тогда за баню.
Голосовое от брата так и висит в нашем чате последним. Я его не стираю. И не включаю.
— Ты совсем с ума сошел?! Тащить сюда свою мать после инсульта, чтобы я за ней горшки выносила?! У тебя есть сестра, пусть она и ухаживает!