– Да пусть слушает, Глебушка. Ей полезно. Может, научится мужа нормальным ужином кормить, а не пирожными со своей работы.
Голос свекрови заполнил всю кухню. Глеб домывал сковородку и ткнул в телефон мокрым пальцем, включив громкую связь. Часы над холодильником показывали ровно десять. Я стояла в дверях в пижаме, с зелёным механическим будильником в руке, ещё бабушкиным, с двумя чашками звонков наверху. Только что завела его на четыре сорок.
– Добрый вечер, Римма Аркадьевна, – сказала я в сторону телефона. – Ужин сегодня был, голубцы. А пирожные я приношу, когда остаются, иначе их списывают.
– Я не с тобой разговариваю.
– Понимаю. Но разговариваете вы на моей кухне, а мне вставать без двадцати пять. Можно звонить Глебу пораньше? Хотя бы в девять?
В трубке шумно вздохнули.
– В восемь у меня сериал, в девять я Стаса на смену собираю. Термос, бутерброды, таблетки. Когда мне звонить, по-твоему? Я сыну звоню, имею право.
– Имеете. Только не в десять.
– Глеб, ты слышишь, как она со мной разговаривает?
Муж выключил воду, снял телефон с громкой и ушёл с ним в коридор, прикрыв за собой дверь. Как будто двери в нашей двушке хоть что-то прикрывали. Мы сами выбирали их в строительном, самые дешёвые, лёгкие, как картон.
Легла, натянула одеяло до подбородка. Сквозь стенку доносилось: «Да, мам. Нет, мам. Поел, конечно. Ну не начинай». Потом шли долгие паузы, в которые свекровь, видимо, рассказывала про соседку с третьего этажа, про цены в аптеке, про то, что Стас опять забыл шарф. Глеб отвечал терпеливо и вполголоса, но в панельном доме вполголоса – это всё равно что вслух.
Вернулся он без двадцати одиннадцать.
– Ты могла бы и помягче, – сказал, укладываясь. – Ей одной там страшно. Отец до утра на стоянке.
– А ты мог бы сказать ей «мам, поздно». Два слова.
– Скажу.
Это «скажу» я слышала уже третью неделю. С тех пор как свёкор, Станислав Ильич, ушёл на пенсию с завода и в первых числах сентября устроился ночным сторожем на автостоянку у моста через Волгу, каждый наш вечер заканчивался в десять. Сначала звонок, потом сорок минут голоса за стенкой, потом час, когда я лежала и перебирала в голове утренние заказы. Засыпала к полуночи. До будильника оставалось меньше пяти часов.
Утром я спалила противень заварных колец.
Не до пожара, конечно. Просто забыла поставить таймер, отвлеклась на крем и спохватилась, только когда из печи потянуло горелым. Двадцать четыре кольца ушли в бак. Напарница Майя молча открыла окно и включила вытяжку на полную.
– Ты чего такая? – спросила она в семь, когда мы вышли на заднее крыльцо пекарни на первый перерыв. – Третий раз за неделю что-то не то.
– Свекровь, – сказала я и сама удивилась, как это прозвучало. Будто диагноз.
– Приходит?
– Звонит. Мужу. Каждый вечер в десять, на всю квартиру.
– Так это ему звонят, не тебе.
– Через стенку, Май. Мне в четыре сорок вставать.
Майя хмыкнула и отпила чай из пластикового стаканчика. Больше ничего сказать не успела: из цеха выглянула заведующая, Алевтина Борисовна, и посмотрела на нас так, что мы обе пошли обратно, не допив.
Премию за кольца мне урезали. Немного, триста с чем-то рублей, но дело было не в деньгах. Двенадцать лет я пекла здесь без единого замечания, а тут за неделю горелые кольца и крем, который не взбился, потому что я взяла не те сливки.
Хуже всего было то, что злиться на свекровь целиком у меня не получалось. По будням она встречала нашего второклассника у школы, кормила обедом у себя и держала до половины четвёртого, пока я не заберу. Бесплатно, надёжно, ни одного опоздания. Тимоша любил её сырники больше моих и не скрывал этого.
Вечером, уложив сына, я села напротив Глеба.
– Давай по-хорошему. Ты сам поговоришь с мамой, чтобы она звонила до девяти? Или днём, я не против. Или поговорю я, но тогда ты знаешь, как это будет.
– Олесь, ей шестьдесят четыре года. Она всю жизнь живёт по своему расписанию.
– А я по своему. У меня в половине шестого смена.
– Ладно. Скажу. Правда.
Он накрыл мою руку ладонью, и я поверила.
В девять пятьдесят девять телефон на столе завибрировал. Глеб посмотрел на экран, потом на меня, потом встал и вышел на балкон, плотно закрыв за собой дверь. Балкон выходил на ту же сторону, что и окно спальни.
А на следующий день свекровь позвонила мне сама. В обед.
– Значит, это ты ему велела.
Свекровь позвонила в половине первого, когда я стояла у раскаточного стола с руками в муке. Пришлось зажать телефон плечом.
– Что велела, Римма Аркадьевна?
– Мне сын вчера говорит: «Мам, Олеся просит пораньше». Никто мне никогда не указывал, когда моему ребёнку звонить.
– Вашему ребёнку сорок один год, – сказала я. – И я не указываю, я прошу. Давайте я к вам в субботу приеду, сядем и решим по-человечески. Без Глеба.
Она помолчала. Было слышно, как у неё на кухне бубнит радио.
– Приезжай. Только Тимошу не бери, у меня полы мытые.
В субботу я испекла медовик. Не из подхалимства: с пустыми руками к ней у нас ходить было не принято, а медовик она когда-то похвалила при всех, на дне рождения Глеба, и потом весь вечер делала вид, что не хвалила.
Свекровь жила в соседнем микрорайоне, в сталинке с высокими потолками. Станислав Ильич после смены спал в дальней комнате, и мы говорили на кухне шёпотом, что было даже смешно: я пришла жаловаться на громкость, а теперь сама боялась повысить голос.
– Я этот сериал в восемь смотрю шесть лет, – начала она без предисловий, отрезая себе медовик. – Ты мне предлагаешь его бросить?
– Его утром повторяют, в десять. Я проверила.
– В десять утра я сплю. Ночью не сплю, а утром сплю. У меня так с молодости.
На подоконнике стоял Тимошин рисунок в рамке: бабушка с огромной сковородой, над сковородой столбом пар, и подпись печатными буквами «СЫРНИКИ». Свекровь проследила за моим взглядом и вдруг отвернулась к окну.
– Ты знаешь, как тут в десять вечера? – спросила она совсем другим голосом. – Стас уходит в девять. Я выключаю телевизор, и слышно, как холодильник щёлкает. Тридцать лет он по ночам на заводе работал, пока Глеб рос. Тридцать лет я вечерами одна сидела. Думала, на пенсии хоть вместе будем. А он опять. Говорит, на зубы себе заработать хочет.
Она замолчала и долго смотрела во двор. Я не знала, куда деть руки, и стала собирать крошки со скатерти в ладонь.
– Звоните в восемь, – сказала я тихо. – Хоть каждый день. Хоть по часу.
– Попробую, – ответила свекровь, не оборачиваясь. – Ради Тимоши.
Как будто Тимоша страдал от этих звонков больше всех.
Почти неделю телефон звонил в восемь. Глеб разговаривал, моя посуду, я укладывала сына, а в половине десятого в квартире наступала тишина, какой я не помнила с августа. Я засыпала сразу. Просыпалась за минуту до будильника. За эти дни я не испортила в цеху ни одного противня, и Алевтина Борисовна даже сказала, что моим кремом для эклеров можно гордиться.
В четверг Глеб задержался в гараже у друга: у того полетело сцепление. Мать позвонила в восемь, он не взял, руки были в масле. Она позвонила в десять, когда он уже пришёл, и разговор вышел длинный, обиженный, с подробностями про то, как она полвечера не находила себе места.
– Ну и что мне делать? – развёл руками Глеб, когда я вышла на кухню. – Не брать?
– Ставить телефон на беззвучный после половины десятого. Утром перезвонишь.
Он поставил. В пятницу, в десять пятнадцать, зазвонил мой.
– Ты ему телефон отключила? – Голос был сухой и очень спокойный. – Ты кто такая, чтобы мать от сына отрезать?
– Он сам поставил беззвучный, Римма Аркадьевна. Позвоните завтра в восемь, он возьмёт.
Она положила трубку.
В понедельник в двенадцать сорок пришло сообщение: «Сегодня Тимошу не заберу. Давление». Ни звонка, ни подробностей. Я сняла фартук и пошла к заведующей.
– Олеся, у нас кофейня на завтра, сорок порций, – сказала Алевтина Борисовна, не поднимая глаз от накладных. – Иди. Но имей в виду: ещё раз посреди смены, и премии в этом месяце не жди. Мне нужен человек, на которого можно рассчитывать.
Тимоша сидел в школьном вестибюле на скамейке рядом с охранником, в куртке, застёгнутой не на те пуговицы. Увидел меня и первым делом спросил:
– А бабушка заболела?
Я позвонила свекрови из автобуса. Она не взяла. Позвонила свёкру.
– Да вроде нормально она, – удивился Станислав Ильич сонным голосом. – С утра в магазин ходила. А что?
Давление у неё к вечеру прошло. Ровно к десяти.
============================
– До десяти он твой. После десяти мой. Что тут непонятного?
Свекровь сказала это над раковиной, не повышая голоса, и подала мне мокрую тарелку. Было воскресенье, день рождения Станислава Ильича, шестьдесят семь лет. Ради праздника он взял на стоянке выходной. Посидели скромно: курица с картошкой, мой медовик, Тимоша подарил деду открытку с самосвалом. Мужчины ушли в комнату смотреть футбол, а мы остались вдвоём на кухне с горой посуды.
– То есть вы звоните в десять специально, – сказала я. Тарелку я так и держала, не вытирая.
– Я звоню, когда мне удобно. А что ты в четыре сорок встаёшь, я знаю, Глеб рассказывал. – Она закрыла кран. – Я тридцать лет Стаса с ночных ждала. Спала по четыре часа, работала, сына растила. И ничего, не рассыпалась. Ты знала, за кого шла. Глеб у меня с детства перед сном со мной разговаривал, это наше.
– Он женат десять лет, Римма Аркадьевна.
– Хоть двадцать. Не нравится – купи беруши.
– В берушах я не услышу будильник.
– Значит, вставай без будильника. Я вставала.
В дверях стоял Глеб. Не знаю, сколько он слышал. Он взял со стола блюдо с остатками медовика, посмотрел на меня, на мать, открыл рот и закрыл. Потом сказал:
– Мам, чайник ставить?
И ушёл с блюдом обратно в комнату.
Я домыла посуду. Вытерла каждую тарелку насухо и поставила в сушилку ровно, одну к одной, как противни в цеху. В прихожей свёкор обувал Тимошу: они собирались во двор кататься на самокате. Станислав Ильич поднял на меня глаза и сказал так тихо, что я едва расслышала:
– Она и мне на смену в десять звонила. Все тридцать лет. Мастер на неё ругался.
Затянул Тимоше шнурок, похлопал его по спине и вышел, не дожидаясь ответа.
***
В понедельник свекровь позвонила в десять, как обычно. А в одиннадцать сорок позвонила ещё раз: забыла сказать, чтобы Тимоше завтра надели шарф, обещали ветер.
Я заснула во втором часу. Будильник в тот вечер я не завела. Просто забыла, хотя заводила его каждый вечер с тех пор, как бабушка мне его отдала. Проснулась сама, без звонка, и сразу поняла, что случилось. Пять минут седьмого.
В пекарню я влетела в двадцать минут седьмого. Сорок порций для кофейни ушли с опозданием на час, кофейня позвонила заведующей, заведующая позвала меня в кабинет.
– Пиши объяснительную, – сказала Алевтина Борисовна и подвинула мне лист. – Замечание будет в приказе. Олеся, я тебя двенадцать лет знаю. Что у тебя происходит?
Я написала: «Проспала». Подумала и больше ничего не добавила. Не писать же в объяснительной про свекровь.
Ночью я сидела на кухне с телефоном. Глеб спал, Тимоша спал. Я открыла переписку со свекровью и набрала: «Звоните, когда вам удобно. Куплю беруши и второй будильник». Смотрела на эти слова минут десять. Может, это я неправа. Может, одинокой женщине шестидесяти четырёх лет поговорить с сыном нужнее, чем мне выспаться. Может, Тимоше бабушка нужнее, чем мне эти четыре часа сна. Я ведь могу научиться вставать без будильника. Наверное, могу.
Палец уже лежал на кнопке «Отправить».
Потом я вспомнила раковину и спокойный голос: «После десяти мой». И ещё одну фразу, сказанную в ту субботу над медовиком, совсем мимоходом: «В десять утра я сплю. Ночью не сплю, а утром сплю».
Я стёрла сообщение.
Утром на перерыве я спросила у Майи, во сколько, по её мнению, прилично звонить пожилому человеку.
– Смотря кому, – сказала она. – Моя мама в шесть уже на ногах.
– А если человек до десяти спит?
Майя посмотрела на меня поверх стаканчика и долго молчала.
– Олесь. Ты чего задумала?
Я не ответила. Вечером завела зелёный будильник на четыре сорок. А в телефоне поставила ещё одно напоминание: на семь ровно, каждый день.
============================
– Алло! Кто это? Что случилось?
Голос у свекрови был хриплый со сна и перепуганный, и на секунду мне стало стыдно. Было ровно семь. Я стояла на заднем крыльце пекарни в фартуке, с чашкой чая, а за спиной гудели печи.
– Доброе утро, Римма Аркадьевна. Ничего не случилось. Хотела узнать, как вы спали.
– Ты с ума сошла?
– Почему? У меня в семь перерыв, я как раз свободна. Вы позавтракали? Глеб волнуется, что вы одна и не едите нормально. И ветер обещали, вы шарф достали?
Она бросила трубку на третьей минуте. Я допила чай и вернулась к тесту.
На второй день она не ответила. Я оставила голосовое: «Это Олеся, ничего срочного, перезвоню завтра в семь». На третий день взяла и молча слушала, пока я рассказывала, почём нынче яйца и как Тимоша выучил стихотворение про осень. Двенадцать минут. Я засекала.
Вечером Глеб положил передо мной свой телефон так, будто это была улика.
– Мама говорит, ты её будишь. Каждый день. Ты понимаешь, что ей шестьдесят четыре года? У неё давление.
– Давление у неё к десяти вечера проходит. Я заметила.
– Олеся, это издевательство.
– Это звонок. Свекрови. В удобное мне время, ровно как она тебе. Только я говорю двенадцать минут, а не сорок, и без громкой связи.
Он долго смотрел на меня, как на незнакомую, и ушёл курить на балкон, хотя бросил ещё весной.
На пятый день в семь телефон не ответил совсем. Зато у калитки служебного двора стояла свекровь. В пальто, застёгнутом через пуговицу, без шапки, с сумкой на плече. Майя выглянула из двери цеха, увидела её и осталась стоять на пороге.
– Ты что творишь? – спросила свекровь вместо приветствия.
– То же, что и вы, Римма Аркадьевна. Только утром.
– Я сыну звоню. Родному сыну.
– А я свекрови.
Губы у неё дрогнули, и она отвела взгляд на стеллаж с противнями за моей спиной.
– Я до часу ночи не сплю, – сказала она тише. – Стас уходит, и я сижу. Утро – это единственное время, когда я сплю по-человечески.
– А у меня утро – это работа. Из-за звонков в десять мне в приказ записали замечание. Двенадцать лет без единого.
Она молчала. Майя за моей спиной тоже молчала, только осторожно поставила противень на стеллаж.
– Хорошо, – сказала наконец свекровь. – В десять я ему больше звонить не буду. Довольна?
– Звоните в восемь. Я же предлагала.
– Я вообще не буду звонить. И за Тимошей больше не приду. Раз я вам всем так мешаю, ищите другую бабушку.
Она развернулась и пошла через двор к остановке, не оглядываясь. Я не окликнула.
***
Теперь в десять вечера у нас тихо.
Глеб звонит матери сам, в восемь, из машины, пока едет с работы. Разговоры длятся по две минуты. Однажды я слышала, как он сказал в трубку: «Мам, ну расскажи хоть что-нибудь», и долго ждал, а потом сказал «ладно» и отключился. Со мной он об этом не говорит. Он теперь со мной вообще мало говорит.
Тимоша ходит на продлёнку. Четыре тысячи двести в месяц, суп с капустой, который он не ест, и воспитательница, которая путает его с другим Тимофеем. Первую неделю он плакал у дверей школы. Потом перестал плакать и начал спрашивать.
– Мам, бабушка сказала, что ты её по утрам будила. Это правда?
– Правда.
– Зачем?
Я долго подбирала слова и так и не подобрала.
– Чтобы она поняла, как это бывает.
– Поняла?
– Не знаю, Тимош.
В конце ноября у подъезда меня догнал Станислав Ильич. Постоял, покашлял в кулак.
– С Нового года ухожу со стоянки, – сказал он. – На зубы как-нибудь иначе наскребу. Пусть хоть кто-то в этой семье вечером дома будет.
И, не попрощавшись, пошёл к остановке.
Зелёный будильник с двумя чашками по-прежнему стоит на тумбочке. Завожу я его, как и раньше, в десять, перед сном. Только теперь в десять ничего не звонит, и я каждый раз зачем-то смотрю на телефон.
Свекровь я больше не бужу. Но и она мне больше не звонит. Ни в десять, ни в восемь, ни в обед, даже чтобы напомнить про Тимошин шарф.
Вы бы на моём месте стали звонить ей в семь утра, зная, что бабушку у школьных ворот Тимоша больше не увидит?
Свекровь «подарила» мне на праздник скандал при гостях, и я лишила её комфортной жизни.