– Девочка, локти со стола убери.
Есения тут же убрала локти и подвинула альбом. Ей десять лет, имя у неё редкое, я его полгода выбирала. Только в этой квартире оно ни разу не прозвучало.
Я стояла на подоконнике в большой комнате и тёрла стекло. Третье окно из пяти. От ведра сильно тянуло нашатырём, вода уже остыла, и пальцы в резиновых перчатках сморщились.
С Романом мы вместе с двадцать второго года. Он тогда перевёлся в наш автобусный парк на четырнадцатый маршрут, а я там диспетчер, выпускаю машины на линию. Два воскресенья в месяц мы обедаем у его мамы. Почти сто обедов набралось. А весной и осенью я мою ей окна: у Маргариты Григорьевны колено, а сыну она тряпку не доверяет.
Сегодня был уже седьмой заход.
– Разводы, – сказала она у меня за спиной.
Она сидела в кресле, прямая, в выходной кофте, и поправляла на груди янтарную брошь. Без этой броши я её и не помню.
– Где?
– Везде. Юля газетой натирала, ни пятнышка не оставалось. А эта тряпкой возит.
«Эта» – это я. А Юля – первая жена Романа. Развелись они в тринадцатом году, но свадебная фотография так и стоит на серванте: Рома в сером костюме, невеста в фате. Мою рамку, подаренную на Восьмое марта, задвинули за вазу. Там мы втроём на реке, прошлым летом.
Я слезла с подоконника и отжала тряпку. Спина ныла от шеи до поясницы. Почему я вообще это делаю?
Ответ я знала наизусть. Рома единственный сын, и подняла она его одна. Ей в июле семьдесят пять, в магазин ходит с передышками. И ещё я очень не хотела стать второй Юлей, после которой мать с сыном год не разговаривали. Два воскресенья в месяц можно пережить, говорила я себе.
Я ведь пробовала по-хорошему. На второй год пришла к ней одна, с коробкой зефира. Сказала: давайте по-человечески, делить нам нечего.
Она ответила: «Я сорок лет в ОТК отработала, брак за версту вижу». И сама же засмеялась. Просила я поговорить и Рому: он поговорил, и хватило этого на два обеда.
За стол сели впятером: с пятого этажа спустилась Валентина, подруга хозяйки ещё по заводу. Роман с детства зовёт её тётей Валей.
– Диспетчер, – сказала Маргарита Григорьевна, глядя на сына, а не на меня. – Всю жизнь в гараже с мужиками. И в сорок семь невеститься надумала.
– Мам, ну хватит.
Роман всегда так говорил. И всегда на этом заканчивал.
– А что я? Я женщина прямая, правду говорю. Ты чужого ребёнка тянешь, а своих так и не нажил.
Есения перестала жевать. Курица у меня во рту сделалась безвкусной, как бумага.
Тянет? На самом деле квартира, в которой мы живём, моя: родители переписали её на меня ещё до Есиного рождения. Зарплата у меня своя, алименты от её отца приходят исправно. А матери Рома каждый месяц переводит пятнадцать тысяч, и я ни слова не сказала.
– Девочка, хлеб передай.
Есения быстро передала. А после наклонилась ко мне и спросила шёпотом, который услышали все:
– Мам, она опять забыла, как меня зовут?
Я могла огрызнуться, могла промолчать, как обычно. Вместо этого взяла бумажную салфетку и сложила пополам, потом ещё раз. Получился ровный квадрат. Так я делаю на смене с черновиком графика, когда водитель кричит в окошко, а ответить надо спокойно.
– Её зовут Есения, Маргарита Григорьевна. Е-се-ни-я. Четыре слога, запомнить можно.
– Ишь, учительница нашлась.
– И ещё. Оставшиеся два окна домоет тот, кто умеет газетой. Я на сегодня закончила.
Я встала из-за стола, отнесла ведро в ванную, вылила воду и повесила перчатки на край. Руки пахли нашатырём даже после мыла.
– Это как же? – Она привстала. – Кухня-то немытая!
– Кухня подождёт до октября. Или до Юли.
Брошь она поправила дважды подряд. Раньше с ней такого не бывало. Роман только смотрел в тарелку, но я видела, как у него дрогнул уголок рта.
Мы ушли на час раньше обычного. В подъезде пахло чьей-то жареной рыбой, и я спускалась, ожидая, что вот-вот накроет стыдом. Всё-таки пожилой человек, два немытых окна. Не накрыло. Было пусто и легко, как в диспетчерской после последнего выпуска.
На площадке нас догнала тётя Валя.
– Ты на Риту сердца не держи, – сказала она тихо, чтобы не слышал Роман. – Она не тебя не любит. Она боится.
– Меня?
– Того, что было. Долго рассказывать.
Она махнула рукой и пошла к себе наверх.
Во дворе Есения взяла Романа за руку и спросила, пойдём ли мы летом на реку. Он сказал, что пойдём обязательно. Я смотрела на них и думала, что ради этого можно потерпеть ещё.
Чего может бояться женщина, которая в жизни никого не боялась? Я тогда не спросила. А на майские Есения открыла ящик серванта и нашла там нас с ней. Отрезанных ножницами.
***
На майские мы приехали втроём, как обычно. Роман сразу ушёл в ванную менять смеситель: перекрыл воду, разложил ключи на полу, и оттуда пошёл стук металла о металл.
– Девочка, достань скатерть из серванта. В нижнем ящике.
Есения открыла не нижний, а средний. Зашуршала бумага, и тут же стало тихо. Слишком тихо для десятилетнего ребёнка.
Она пришла ко мне на кухню и протянула узкую глянцевую полоску, держа её двумя пальцами за край.
– Мам, а нас отрезали.
На полоске были мы с ней: я в сарафане, Еся с мокрыми косами, за нами река. Левый край шёл неровно, с зазубриной там, где ножницы повело. А от Романа осталась только ладонь у меня на плече.
Я вышла в комнату. Моя рамка стояла теперь впереди вазы, на самом видном месте. В ней был один Роман, узкий, как фото на пропуск, а по бокам белел подложенный картон.
– Маргарита Григорьевна, это что?
– А что такого? – Она сидела в своём кресле и щурилась, склонив голову набок. – Рамка узкая, все не влезли.
– Рамку же я покупала под этот снимок. Десять на пятнадцать.
– Значит, ошиблась, голубушка. Я сорок лет в ОТК, размер глазом вижу. Мне сын нужен. А на вас я и так два раза в месяц смотрю.
От ящика тянуло нафталином, на стене стучали часы. Я держала полоску и считала. С осени двадцать второго я одиннадцать раз приходила в этот дом с подарком: Новый год, Восьмое марта, её день рождения. Есения за всё время получила одну шоколадку. И ту со словами «на, девочка».
Из ванной вышел Роман, вытирая руки ветошью. Посмотрел на рамку, потом на полоску у меня в руке.
– Мам, ну зачем?
– Что зачем? Ножницы мои, сервант мой.
– Ну хватит. – Он взял у меня обрезок, повертел. – Я склею, Ларис. Скотчем с изнанки, видно не будет.
Пять слов на всю защиту: «мам, ну зачем» и «ну хватит». Склеить, конечно, можно. Только шов останется, и все трое будут знать, где он проходит.
Есения стояла между нами и смотрела на Романа снизу вверх.
– Дядя Рома, а баба Рита нас не любит, потому что мы не настоящие?
Во рту стало сухо, как после полной смены на рации. Я подошла к серванту и поставила в одну линию вазу, часы и рамку. Руки сами искали, что выровнять.
Я перевернула рамку, отогнула зажимы и вынула узкого Романа.
– Ты что делаешь? – Маргарита Григорьевна подалась вперёд.
– Забираю снимок. Рамку оставляю, она вам понравилась.
– Сына моего из моей рамки вынула!
– Ваш сын на этом снимке стоит рядом со мной и с Есенией. Отдельно от нас его там нет. Целый я напечатаю заново, и стоять он будет у нас дома.
Обе половинки я убрала в сумку, во внутренний карман.
– Еся, обувайся. Обедать будем дома.
– Ларис, у меня вода перекрыта, кран разобран, – сказал Роман. – Я докручу и приеду.
– Докручивай.
Маргарита Григорьевна молчала. Кажется, в первый раз ей нечего было добавить.
Домой мы ехали на четырнадцатом. За рулём был Сомов из Роминой колонны. Он кивнул мне в зеркало, а я держала сумку на коленях и чувствовала через ткань жёсткий угол снимка. В салоне пахло нагретым дерматином. Я поняла, что впервые вынесла из того дома что-то своё.
– Мам, а мы настоящие?
– Самые настоящие.
Какая же я была наивная! Думала, рамку за вазу задвинули по рассеянности.
Роман вернулся к восьми, когда Есения уже спала. От него пахло машинным маслом. Он сел на кухне, достал скотч и долго, по миллиметру, сводил половинки.
– Она не со зла, Ларис. Она одна меня поднимала, отец развёлся и уехал, когда мне шесть было. К ней потом сватался один, дядя Толя с завода. Конфеты мне носил, «Кара-Кум». А потом пропал. Она неделю ни с кем не разговаривала. Мне восемь лет было.
– Почему пропал?
– Не знаю.
Он ответил очень быстро и глаз не поднял. Мне показалось, что знает.
– Рома, слушай внимательно, повторять не буду. За себя я отвечу сама, защитник мне не нужен. Но Еся сегодня спросила, настоящие ли мы. Ещё раз при ней, и я встану и уйду. Без крика, без слёз. А ты сам решишь, где тебе быть.
– Принято, – сказал он. Моим же словом, с рации.
Целый снимок я напечатала через три дня и поставила на полку в прихожей. Склеенный Есения забрала к себе.
А второго июня мы уже подали заявление. Через Госуслуги, за десять минут, сидя на диване. Регистрацию назначили на пятнадцатое августа.
Роман сказал, что матери сообщит сам, один. Он съездил к ней в пятницу. А в понедельник, в шесть двадцать утра, Маргарита Григорьевна стояла у моего диспетчерского окна.
***
Сначала я услышала стук трости по плитке, а потом голос.
Был понедельник, пересменка. У окна выпуска стояли шестеро водителей, в диспетчерской трещала рация, пахло соляркой и чьим-то кофе из термоса. Первые машины ушли в пять сорок, и Роман с ними. Мать ведь знала его расписание наизусть. Я поняла, что на самом деле она пришла ко мне.
В пятницу, когда он сказал ей про заявление, она не проронила ни слова, и Роман вернулся довольный. Я тогда подумала: её молчание хуже крика.
Вахтёр пропустил её без вопросов: мать Кольцова тут знали. Она была в плаще, застёгнутом доверху, с янтарной брошью на лацкане.
– Вот она, сидит! – Маргарита Григорьевна ткнула тростью в мою сторону. – Окрутила!
– Маргарита Григорьевна, у меня выпуск.
– Выпуск у неё. Люди добрые, вы гляньте! Сорок семь лет, ребёнок от другого, а туда же, под венец. Заявление они подали. А мать спросили?
Водители обернулись. Сомов кашлянул и тут же уставился в свою путёвку.
– Я его одна поднимала. Я ради него замуж не пошла! Он мне пятнадцать тысяч в месяц даёт, я на них живу. А распишется, и всё туда уйдёт, на девчонку её.
Лицо у меня горело до самых ушей. Девятнадцать лет я сижу у этого окна. Эти люди знают меня по голосу в эфире и по подписи в путевом листе, и ни один не слышал, чтобы я сорвалась. Что они подумают теперь?
Так. Сначала люди, потом она. На часах шесть двадцать две, на выпуске ещё девять машин, и ни одна не должна опоздать из-за чужой матери.
– Сомов, семнадцатый борт, выезд шесть двадцать пять. Следующий.
Я подписывала путёвки, а она кричала. О том, что сын у неё один и безотказный. О том, что его уже раз окрутили и ничего хорошего не вышло. Кто-то из водителей хмыкнул, кто-то отвернулся к стенду с графиком.
Тогда она подошла вплотную и постучала ногтем по стеклу.
– Ты на меня смотри, когда с тобой разговаривают! Приживалку с ребёнком я в семью не возьму!
Приживалку. Я собрала путёвки в стопку и подровняла край ладонью. Встала, открыла дверь диспетчерской и вышла в коридор.
– Маргарита Григорьевна, отвечаю по пунктам, один раз. Первое. Ваш сын два года живёт в моей квартире, и я не взяла с него ни рубля. Второе. Дочь мою кормлю я и её отец. Третье. Ваши деньги он переводил и будет переводить, я на них ни разу не посмотрела. От Романа мне нужен только Роман.
Стало слышно, как во дворе молотит на холостых чей-то дизель.
– А теперь выйдите, пожалуйста, за турникет. Посторонним у окна выпуска находиться нельзя. Николай Петрович, проводите.
Она открыла рот и закрыла. Брошь у неё съехала набок, и поправить её она забыла. Водители смотрели кто в пол, кто в путёвку, и двое улыбались.
– Григорьевна, вы бы шли, – негромко сказал Сомов. – У нас график.
Вахтёр взял её под локоть. Трость стучала по плитке всё дальше, и хлопнула дверь проходной.
Я вернулась за пульт и взяла тангенту. Пальцы были ледяные, но слушались.
– Диспетчер – четырнадцатому. Рома, как идёшь?
– По графику, – ответил он, ничего пока не зная.
А может, зря я при всех? Нет, при всех начала она, и отвечать пришлось там же.
Когда ушла последняя машина, в окошке лежала шоколадка. Без записки. Я съела её всю, не отрываясь от журнала, и она была очень сладкая.
Вечером Роман узнал всё от ребят и поехал к матери. Вернулся быстро, с серым лицом. Я не спрашивала, что там было. Он сказал сам: ноги её в парке больше не будет, и на свадьбе тоже.
Двенадцать дней было тихо. А двадцатого июня зазвонил мой телефон, и на экране высветилось «Маргарита Григорьевна». За четыре года она набрала мой номер в первый раз.
– Лариса.
По имени. От неожиданности я села на край дивана.
– Погорячилась я. Четвёртого июля мне семьдесят пять, будет четырнадцать человек. Приходите втроём. И со столом помоги, одной мне с коленом не поднять.
Мир или кухарка понадобилась? Наверное, и то и другое. Но Роман стоял рядом, и глаза у него были, как у Еси перед витриной с мороженым.
– Она сама позвонила, Ларис, – шепнул он. – Она же первой никогда не звонит.
– Приду, – сказала я в трубку. – С девяти до трёх я у плиты, с трёх я гостья. И при Есении ни слова о нас с Романом. Договорились?
– Договорились, – ответила она сухо. Но ответила.
Есения две недели плела по вечерам брошку из бисера, рябиновую ветку.
– Баба Рита же брошки любит, – объяснила она.
Я смотрела, как она нанизывает красные бусины, и думала: неужели всё-таки получится?
Четвёртого июля в три часа мы сели за стол. До трёх сорока Маргарита Григорьевна держала слово.
***
С девяти утра я стояла у чужой плиты. Две утки с яблоками, холодец с вечера, четыре салата, пирог с капустой. Продукты мы с Романом купили накануне на двадцать шесть тысяч. Маргарита Григорьевна денег не предложила, а мы не напомнили.
Жара стояла такая, что кухонное окно, то самое, недомытое в апреле, было распахнуто настежь. Духовка дышала в лицо, по спине текло, пальцы пахли чесноком. Шесть часов без единой передышки.
Хозяйка сидела в комнате в новом платье и принимала букеты. На кухню она заглянула дважды.
– Соли мало, – сказала она в первый раз. Во второй промолчала, и я сочла это за похвалу.
Роман таскал от тёти Вали стулья и раздвигал стол. В три я сняла фартук, переоделась и села рядом с ним гостьей, как договаривались. Между нами устроилась Есения с маленькой коробочкой на коленях.
Гостей я почти не знала: заводские, соседи по подъезду, чья-то двоюродная сестра. Холодец нахваливали, и хозяйка кивала, даже не моргнув: «Старый рецепт».
– Баба Рита, это вам. Я сама плела.
Маргарита Григорьевна открыла, посмотрела на рябиновую ветку и тут же закрыла.
– Бисер. Ну, положи на сервант.
Есения положила. Рядом с пустой рамкой.
Первый тост сказал кто-то с завода, второй соседка. Третьей поднялась тётя Валя с рюмкой вишнёвой наливки.
– Рита, за тебя! И за то, что Ромка твой наконец женится. Сама мне жаловалась, что в августе гуляем. Так гуляем, Лариса?
Я только кивнула. За столом тут же загудели, зазвенело стекло. Сорок минут я почти верила, что получится.
Маргарита Григорьевна поставила свою рюмку, третью по счёту, и поправила янтарную брошь.
– Женится он. Было бы на ком. Разведёнка с прицепом!
Гул оборвался. Звякнула о тарелку чья-то вилка, тётя Валя так и осталась стоять с поднятой рюмкой. Было слышно, как на кухне шипит утиный жир.
Есения потянула меня за рукав.
– Мам, а прицеп – это я?
Спросила она очень тихо. Услышал весь стол.
Наливка, которую я едва пригубила, стала во рту кислой. На Романа я не посмотрела. Всё, что нужно, я сказала ему ещё в мае.
Я взяла льняную салфетку, сложила пополам, потом ещё раз и положила слева от тарелки. Ровный квадрат. Вилку и нож устроила рядом, параллельно.
– Еся, иди обувайся.
Потом встала.
– Маргарита Григорьевна, с юбилеем вас. Здоровья. Утки в духовке, выключите через десять минут, иначе пересохнут. – Я задвинула стул. – А дочь мою зовут Есения.
Больше я ничего не добавила. Я могла сказать многое, но спорить было не о чем: уговор она нарушила при свидетелях.
– Вот и ступай, – сказала она мне в спину. – Рома, сиди. Горячее сейчас будет.
В прихожей было темно и прохладно, пахло обувным кремом и чужими духами. Есения возилась с сандалией: тугой ремешок не лез в пряжку. Я присела помочь.
Назад я не оглянулась. Идёт он или нет, это был уже его рейс, не мой. По привычке я посмотрела на часы: пятнадцать сорок одна.
В комнате скрипнул отодвинутый стул.
– Мама, – сказал Роман. Негромко, но за столом молчали, и я слышала каждое слово. – В восемьдесят четвёртом году у нас на кухне сидела мать дяди Толи. Я стоял в коридоре с портфелем. Она ему сказала: «Зачем тебе разведёнка с прицепом?»
Никто не шевельнулся.
– Разведёнка – это была ты. А прицеп – я. Мне восемь лет было, мам. Я эти слова сорок два года помню.
– Ромочка, – голос у неё стал тонкий. – Да я же не про то.
– Ты потом неделю ни с кем не разговаривала. А сегодня сама их сказала. Ребёнку. За столом, который её мать накрывала шесть часов. Я не в упрёк. Я чтобы ты вспомнила, каково это.
– А ведь было, Рита, – сказала тётя Валя. – Ты у меня на плече тогда всю ночь проплакала.
– Юлю я тебе когда-то уступил молча, – договорил Роман. – Больше не уступлю никого.
Он вышел в прихожую, и я выпрямилась. Лицо у него было спокойное, я такого раньше не видела. Он снял с вешалки Есин рюкзак, потом взял меня за руку, крепко, как берут, когда переводят через дорогу, открыл дверь и вывел нас на лестницу.
Вслед никто не крикнул. Только тётя Валя сказала там, за дверью:
– Уток выключи, Рита. Теперь сама.
Во дворе сильно пахло горячим асфальтом и липой. Роман так и не отпустил мою руку, ладонь у него была мокрая.
– Дядя Рома, а ты правда был прицепом? – спросила Есения.
– Правда.
– Это обидно?
– Обидно. Поэтому ты у нас не прицеп. Ты у нас Есения.
Я молчала до самой остановки. Боялась, что открою рот и расплачусь посреди улицы, а диспетчеры на линии не плачут.
Когда мы садились в автобус, у Романа зазвонил телефон. «Мама». Он посмотрел на экран и убрал телефон в карман.
***
Вечером Роману позвонила тётя Валя, и он включил громкую связь. Гости разошлись уже к шести, половина стола осталась нетронутой. Одну утку Маргарита Григорьевна всё-таки сожгла.
– Сидит одна, посуду не трогает, – сказала тётя Валя. – Коробочку Есину в руках вертит.
На третий день мать позвонила Роману: приезжай один, поговорим.
– Один я больше не езжу, мам. Нас трое.
Деньги первого числа он перевёл ей, как всегда. Только ездить перестал.
Пятнадцатого августа мы расписались. Приглашение Роман опустил ей в почтовый ящик. Стул в кафе, оставленный для неё, простоял пустым.
Воскресенья теперь наши. Утром бассейн, после река, пока тепло. Чужих окон я больше не мою, и спина по понедельникам уже не ноет. А недавно заметила, что перестала складывать салфетки. Не с чего.
В конце сентября у меня зазвонил телефон. «Маргарита Григорьевна».
– Лариса. – Она очень долго дышала в трубку. – Есению позови.
Я не сразу поняла, что услышала.
– Застёжка у её брошки слабая, расстёгивается. Пусть приедет, покажет, как подшить.
Значит, носит. Наверное, по-другому извиняться она не умеет, да я и не ждала.
– В это воскресенье у нас бассейн. Приедем в следующее, к двум. На час.
– На час так на час.
Я отнесла телефон в комнату. От Есиной сумки пахло хлоркой, на столе лежал недоплетённый бисерный браслет.
– Алло, – сказала дочь. – Да, баба Рита. Это я, Есения.
Четыре года у моей дочери в том доме не было имени. Теперь есть.
Почти вечный двигатель. Они проедут полмиллиона км! А оно Вам надо?