– Квартиру я на Марину переписала, – сказала свекровь и протянула мне пустую банку из-под огурцов. – Сполосни, будь добра. У меня кисть не держит.
Взяла банку, поставила в раковину. Кран капал вторую неделю, и я всё забывала напомнить Олегу про прокладку.
– Как переписали?
– Дарственную сделали. В пятницу у нотариуса, Марина меня на такси возила. Нотариус сам документы на регистрацию отправил, сказал, через несколько дней выписка придёт.
Говорила спокойно, как о том, что в аптеке на углу подорожал корвалол. Перед ней на клеёнке стояла таблетница на семь дней, с цветными крышечками, которую я заполняю по субботам. Вторничное отделение было пустым, среда – полной. Значит, утреннюю таблетку не пропустила. Это я отметила раньше всего остального: так устроена голова у медсестры процедурного кабинета, которая двадцать два года сначала смотрит в назначения, а потом на человека.
– А Олег знает?
– Знает. Я ему звонила, он не против. Ему-то зачем? У вас трёшка.
Я выключила воду.
– Людмила Аркадьевна, жильё ваше, вы вправе дарить его кому хотите. Я не спорю. Я спрошу другое: Марина теперь будет к вам ездить? Хотя бы по субботам?
Свекровь поджала губы и поправила на коленях плед в серую клетку.
– У Марины график два через два. Дети. Ванечка опять кашляет.
– У меня смена до трёх. Потом я час еду к вам через весь город, с пересадкой.
– Так ты медик, тебе привычно. И давление ты меряешь как надо, а Марина манжету наизнанку надевает и цифры путает.
– Привычно – не значит обязана.
Она подняла на меня светлые выцветшие глаза.
– Я думала, ты обрадуешься. Ты же сама всегда говорила, что Марине тяжелее всех.
Говорила. Полтора года назад, когда у свекрови отказали колени и она перестала спускаться со своего пятого этажа без лифта, я сама предложила приезжать. Вторник, четверг, суббота. Продукты, аптека, суп на два дня, давление, полы.
Квартплату за неё мы с Олегом тоже взяли на себя, шесть тысяч двести в месяц, чтобы пенсия уходила на лекарства. Никто меня об этом не просил. Я и сейчас не жалела.
Жалела о другом: что про пятницу узнала во вторник, над банкой из-под огурцов.
Надела ей манжету. Сто пятьдесят на девяносто. Записала в тетрадку, где у меня по датам всё расписано с прошлой весны.
– Выпейте половинку сейчас. И не нервничайте.
– Я не нервничаю, это ты нервничаешь, – ответила она и отвернулась к окну. Потом, не поворачиваясь, добавила: – Марина просила, чтобы ключи пока у тебя побыли. Мало ли что.
***
Олег ужинал, когда я вернулась. Макароны с котлетой, телефон прислонён к сахарнице, на экране кто-то вытаскивал из лунки окуня.
– Ты знал, – сказала я с порога, не снимая куртки.
Он поставил видео на паузу. Не стал переспрашивать, о чём я. Это и было ответом.
– Мама недели две назад звонила, спросила, не обижусь ли. Я сказал, что нет. Вер, ну правда, что нам с этой двушки? У нас всё есть. А Маринка с детьми в однушке за двадцать две тысячи, Сонька уроки на подоконнике делает.
– Я не про двушку. Мне она тоже не нужна.
– Тогда про что?
Повесила куртку, села напротив. Котлета у него остывала, и я машинально подумала, что он опять доест её холодной, а ночью будет искать соду.
– Про то, что две недели ты знал и молчал. Про то, что я сегодня полы мыла уже не у свекрови, а у Марины. И буду мыть дальше, потому что мне, оказывается, привычно.
Олег потёр переносицу.
– Ну а кто ещё будет ездить? Маринка с субботы на двух работах, ей не разорваться. Ты медик, мама к тебе привыкла.
– Позвони ей. Сейчас, при мне.
Посмотрел так, будто я попросила позвонить в налоговую, но набрал и включил громкую связь.
– Олежек, я в салоне, говори быстро.
– Марин, тут Вера. Насчёт мамы.
За её спиной звякнул колокольчик на двери.
– Вер, привет. Ну ты же всё равно у мамы бываешь, тебе трудно? Я сейчас правда не могу, у Ваньки третью неделю кашель, а я ещё по вечерам в фитнес-клубе полы мою.
– Я не прошу бросить всё. Давай встретимся и распишем график. Субботы твои, вторник и четверг мои. Это четыре раза в месяц.
– Ну давай в четверг поговорим, после моей смены. Всё, ко мне покупатели.
Гудки. Олег выдохнул с таким облегчением, будто вопрос уже решён.
– Вот видишь. Договоритесь.
Он доел холодную котлету и уже в дверях, с полотенцем на плече, обернулся.
– Мама просила тебе не говорить, пока документы не зарегистрируют. Боялась, что ты ездить перестанешь.
– А ты чего боялся?
Он постоял, подумал и ушёл в ванную, так и не ответив. Вода зашумела, а я сидела над сахарницей и пересчитывала в голове: вторник, четверг, суббота.
============================
В четверг Марина ждала меня на фудкорте торгового центра, где на третьем этаже её мебельный салон. Сидела в форменной голубой рубашке с бейджем, ела чебурек над салфеткой и одновременно отвечала кому-то в телефоне.
– Соня, – пояснила она, не поднимая глаз. – Дроби. Я в дробях ничего не понимаю, а репетитор тысячу двести за час.
Я положила перед ней листок. Расписала накануне вечером, по-больничному, в две колонки, как пишу листы назначений: дни, что купить, какие таблетки утром, какие вечером, когда давление, телефон участкового терапевта, часы приёма. Внизу отдельной строкой: «Таблетницу заполнять в субботу, на всю неделю».
Марина вытерла пальцы и взяла листок за уголок.
– У тебя почерк как в поликлинике. Красивый, но страшно.
– Суббота твоя. Вторник и четверг мои. Если суббота срывается, звонишь мне в пятницу вечером, а не в субботу днём. Договорились?
Она долго смотрела на листок. Потом сфотографировала его телефоном, сложила вчетверо и убрала в карман рубашки.
– Ты думаешь, я не понимаю, что это нечестно? – сказала она тихо. – Понимаю. Я десять лет по съёмным квартирам, Вер. Десять лет коробки, хозяйки, которые без звонка приходят цветы поливать. Бывший платит алименты с официальной зарплаты, а официально он получает минималку. Когда мама сказала про дарственную, я в ванной закрылась и ревела. Не от горя.
Она отвернулась к стеклянному ограждению, за которым внизу у фонтана бегали чужие дети. Плечи под голубой рубашкой поднялись и опустились.
– Я буду ездить. Честно. По субботам.
Мне стало неловко за свой листок, за две колонки, за этот казённый тон. Взяла ей кофе с собой, большой, с корицей. Она сказала «спасибо» и вдруг обняла меня, неловко, через стол, пахнущая чебуреком и мебельным лаком.
В автобусе я думала, что, может, зря во вторник так завелась. Человек на двух работах, двое детей, бывший муж с минималкой. Квартира ей нужнее, чем нам. Это правда. А суббота – это всего лишь суббота.
***
Субботу я не знала, куда деть. Постирала шторы с кухни, сварила Олегу борщ на три дня, дважды бралась за книгу и дважды откладывала. Олег с утра ушёл в гараж менять масло. Телефон лежал на подоконнике экраном вверх, и я ловила себя на том, что поглядываю на него, как на часы в процедурном перед концом смены.
В начале пятого позвонила Галина Фёдоровна, соседка свекрови по площадке.
– Верочка, ты извини, что дёргаю. У Люды с утра никого. Она мне в стенку постучала, я вышла, а она через дверь говорит: хлеба нет, и что-то с таблетками. А ключа-то у меня нет.
Ключ был у меня. На той же связке, что и от нашей квартиры, с брелоком в виде маленького жёлтого тапочка, который свекровь сама мне когда-то подарила.
Такси обошлось в четыреста рублей. Восемьдесят четыре ступеньки до пятого этажа я давно знала наизусть, считала их каждый раз, как считают вдохи у пациента.
Людмила Аркадьевна сидела в прихожей на табуретке, в халате, с телефоном на коленях. На кухонном полу, под столом, лежала раскрытая таблетница, а вокруг неё россыпью белые, жёлтые, одна розовая капсула откатилась к холодильнику.
– Я сама хотела, – сказала она, не глядя на меня. – Крышечка тугая. А нагнуться я не могу, ты же знаешь.
Я опустилась на колени и стала собирать. С пола я ей ничего не дам, это не обсуждается, но сначала надо было посчитать, что осталось в отделениях, чтобы понять, выпила ли она утреннюю. Субботнее отделение было открыто и пусто. Значит, выпила. Хоть это.
Всё собранное ссыпала в пакет, выбросила и заполнила таблетницу заново, из новых блистеров, на неделю вперёд.
– Марина звонила утром, – сказала свекровь из прихожей. – У Ванечки тридцать восемь и пять. Ты её не ругай.
– А мне почему не позвонили?
– Не хотела тебя дёргать. У тебя же выходной.
Сказала без всякой насмешки, искренне. Я поставила таблетницу на её место, на клеёнку возле сахарницы, и пошла в магазин на первом этаже за хлебом, кефиром и куриными крылышками на суп.
Марине написала из очереди: «Мама без хлеба, таблетки рассыпала. Почему не позвонила мне?» Ответ пришёл через сорок минут, когда суп уже кипел: «Вер, прости, Ваня горит, совсем замоталась. Завтра заеду».
На прощание я измерила давление. Сто сорок на восемьдесят пять. Записала в тетрадку.
На лестничной площадке меня ждала Галина Фёдоровна. Она придержала свою дверь ногой в войлочной тапке и понизила голос:
– Вера, а ты знаешь, что Марина в среду тут была? Не одна, с женщиной какой-то, с папкой. Все комнаты сфотографировали, даже ванную и балкон. Люда потом сказала, это оценщик. Для банка.
============================
Во вторник на столе у свекрови стояла коробка из-под торта, перевязанная обратно ленточкой. Марина всё-таки заехала в воскресенье, привезла «Наполеон», посидела час, и свекровь рассказывала об этом так, будто к ней приезжал губернатор.
Спросила прямо, ещё не сняв куртку:
– Кто в среду фотографировал квартиру?
Свекровь не стала делать вид, что не понимает. Разгладила на коленях плед в серую клетку.
– Оценщик. Марине ипотеку одобрили, двушку в новом доме за Волгой. Первый взнос с продажи этой. Покупатели уже есть, семья с ребёнком, в понедельник задаток.
– А вы?
– А я к вам. Денискина комната всё равно пустует, он в Ярославле в общежитии, приезжает на Новый год да летом. У вас девятый этаж с лифтом, а я тут полтора года сижу как в скворечнике. Олег сказал – посмотрим. Я сына знаю, «посмотрим» у него значит «да».
Я села на табуретку. Вторничное отделение таблетницы опять было пустым, это я отметила машинально.
– Нет, – сказала я.
– Что нет?
– Так это не решается. Вы с Мариной решили, а жить внутри этого решения мне. Каждый вечер, каждую ночь, без выходных. Я вас уважаю, Людмила Аркадьевна, но со мной об этом даже не заговорили.
Она долго молчала. Потом отвернулась к окну, и я увидела, что подбородок у неё дрожит, а ладонь всё гладит и гладит плед, хотя на нём давно ни одной складки.
– Я Олега вырастила, выучила, он у меня устроен. У него ты, жильё, сын студент. А у Марины всё как-то мимо. Муж ушёл, квартиры чужие. Я ночью слышу, как она мне по телефону бодро говорит, а потом трубку не сразу кладёт и плачет. Думает, я не слышу. Мне семьдесят три, Вера. Я хотела хоть одно дело доделать, пока ещё могу что-то подписать.
Голос у неё сорвался на последнем слове. Она сердито вытерла глаза краем пледа.
Мне стало её жалко так, что заныло под рёбрами. И всё-таки сказала:
– Наше жильё в долях, по половине на меня и на Олега. Без моего согласия туда никто не переедет и не пропишется. Говорю не чтобы обидеть, а чтобы вы с Мариной не строили планы на чужой половине.
– Вот как ты заговорила, – тихо сказала свекровь. И больше в тот вечер со мной не разговаривала, даже когда я мерила ей давление.
***
Олег вернулся поздно. Выслушал меня в коридоре, так и не разувшись.
– Я сказал «посмотрим». Я не говорил «да».
– Ты знаешь, как она это услышала.
– А что ты предлагаешь? – он стянул ботинки и бросил их у двери. – Маму в дом престарелых? У нас лифт, Вер. Ей у нас правда будет легче.
– Я предлагаю, чтобы мама жила в квартире, которую она подарила. И чтобы за ней ухаживала та, кому её подарили.
– Маринке ипотеку одобрили. Один раз в жизни. Ты хочешь, чтобы она этот шанс упустила из-за комнаты, в которой никто не живёт?
Я не нашлась, что ответить. Он ушёл спать первым и уже из спальни сказал:
– Решай сама. Ты же у нас всё решаешь.
Ночью я пошла в комнату сына. Села на сложенный диван, включила настольную лампу. На стене плакат хоккейной команды, на столе стаканчик с ручками, которые Денис не взял в Ярославль.
Представила здесь свекровь. Тонометр на столе. Таблетница на подоконнике. Колокольчик, в который она будет звонить ночью, потому что встать сама не сможет. Мои смены, после которых я буду приходить не домой, а на вторую смену.
И одновременно я думала: это просто комната. Денис бывает здесь две недели в году. У неё будет лифт. А я, может быть, просто мелочная и ревную к чужой двушке, хотя сама себе вру, что мне она не нужна.
Взяла телефон, открыла семейный чат. Набрала: «Хорошо. Пусть переезжает». Палец завис над стрелкой.
Над моим недописанным сообщением висело последнее, от Марины, отправленное в половине одиннадцатого: «Мамочка, в воскресенье всех жду у тебя на пирог! Отметим. Олежек, в понедельник с тебя подпись, это формальность».
С меня подписи не просили.
Стёрла написанное. Взяла с полки сына чистую тетрадь и до двух ночи писала лист назначений, полный, какой пишут при выписке, когда больного передают под наблюдение родственников. Нашла на сайте центр социального обслуживания её района: соцработник может приходить на дом с продуктами и лекарствами, заявление подаёт сам человек, с паспортом, СНИЛСом и справкой от врача. Записала телефон. В банковском приложении отключила автоплатёж за её квартплату с ноября.
Утром сложила в холщовую сумку тонометр, тетрадку с давлением с прошлой весны, новый лист. Сняла со своей связки ключи от свекровиной квартиры вместе с жёлтым тапочком и положила туда же. Поставила сумку в прихожей и пошла ставить тесто. Пирог в воскресенье от меня тоже будут ждать.
============================
В воскресенье на маленькой свекровиной кухне было не повернуться. Людмила Аркадьевна во главе стола, в нарядной кофте с брошкой. Марина резала свой яблочный пирог, мой с капустой стоял нетронутым у плиты. Олег устроился у окна, на подоконнике. Из комнаты доносились мультики: Соня и Ваня смотрели что-то громкое.
Марина подняла чашку с компотом.
– Ну, за новую квартиру! Олежек, завтра к одиннадцати в МФЦ. Маму у вас регистрируем, отсюда её выпишут автоматически, а в обед покупатели привезут задаток. Они без выписки не берут, у них ребёнок, им чистая квартира нужна.
– Не зарегистрируете, – сказала я.
Поставила на стол холщовую сумку. Достала из неё всё по одному, как раскладывают инструменты на стерильном столике, и каждую вещь называла.
– Ключи. Мои, других у меня нет. Тонометр. Манжету надевать трубкой вниз, к локтевому сгибу, а не наизнанку. Тетрадка с давлением с прошлой весны, по датам. Лист назначений: утром, вечером, что половинками, что целиком, что нельзя вместе. Таблетница заполнена до субботы, в субботу заполнять заново. Здесь телефон центра соцобслуживания, соцработник может приходить на дом, заявление пишет мама, со списком документов. С ноября квартплата твоя, автоплатёж я отключила, квитанции идут на собственника.
Марина смотрела на брелок с жёлтым тапочком так, будто я положила на стол живую мышь.
– Людмила Аркадьевна подарила тебе квартиру, – сказала я. – Всё остальное, что к ней прилагалось, дарю тебе я.
– Ты мне сделку срываешь, – голос у неё стал тонким. – Задаток завтра. Ипотеку одобрили на три месяца, ты понимаешь?
– Понимаю. Жильё у нас с Олегом в долях. Чтобы зарегистрировать там маму, нужно согласие обоих собственников. Моего нет.
– Олег!
Олег смотрел в пол. Взял со стола ключ, повертел, положил обратно.
– Она права, Марин. По документам права.
– По документам, – повторила свекровь и только теперь посмотрела на меня. – Полтора года, Вера. А цена всему одна холщовая сумка.
Я не стала отвечать. Сняла куртку с вешалки и вышла.
Восемьдесят четыре ступеньки вниз я шла медленно, держась за перила. На третьем этаже меня догнал Ваня, в носках, с моей пустой формой для пирога в руках. Пирог из неё уже переложили на тарелку.
– Тётя Вера, бабушка сказала, чтобы вы форму забрали. Чтоб не возвращаться.
***
Через пять недель, в середине ноября, Олег вернулся от матери поздно. Теперь он ездит к ней сам, по субботам, на нашей машине. Поставил на стол банку огурцов, ту самую, которую я когда-то споласкивала, только теперь полную.
– Мама передала. Сказала, ты такие любишь.
Он сел, не снимая свитера. Я налила ему чаю и ждала.
Задаток Марина так и не взяла. Покупатели через неделю нашли другую квартиру, без первого взноса новостройка ушла, а со съёмной Марина съехала, потому что уже предупредила хозяйку.
Теперь она с детьми живёт у матери. Соне отдали маленькую комнату, Марина с Ваней в большой. Свекровь спит на кухне, на диванчике, на котором раньше стояла моя сумка с продуктами по вторникам и четвергам. Марина купила ей тонкий матрас.
– Сама так решила, – сказал Олег, не поднимая глаз. – Говорит, внукам нужнее. Соцработница ходит по средам, Марина заявление отвезла. Давление мерят. Марина теперь манжету правильно надевает.
Я кивнула. Свекровь не брала мою трубку с того воскресенья.
Две недели назад позвонил Денис из Ярославля. Бабушка звонила ему вечером и плакала. Сын долго молчал, а потом сказал, что комната ведь всё равно пустая стоит. Я не нашла, что ему ответить, и он первым положил трубку.
Олег крутил чашку на блюдце.
– Знаешь, что самое смешное? Я ведь сам ей тогда сказал: дари. Мне в голову не пришло спросить, кто будет ездить. Я думал, оно как-то само.
Это было больше, чем он говорил мне за все пять недель. Я накрыла его ладонь своей. Он ладонь не убрал, но и не повернул.
– В субботу у мамы день рождения, – сказал он. – Семьдесят четыре. Она спросила, придёшь ли ты.
Я не ответила. Посмотрела на шкаф, на верхней полке которого стоит форма для пирога, так и не вынутая из пакета. Капуста в холодильнике есть. Тесто ставится за два часа.
И вот я до сих пор не знаю. Скажите честно: как бы вы поступили на моём месте – отдали бы свекрови пустую комнату сына в доме с лифтом или тоже оставили бы заботу о ней той, кому досталась её квартира?
Все текстовые материалы канала являются объектом авторского права. Запрещено копирование, распространение (в том числе путем копирования на другие ресурсы и сайты в сети Интернет), а также любое использование материалов данного канала без предварительного согласования с правообладателем. Коммерческое использование запрещено.
По просьбе читательницы населенные пункты не указываются и изменены имена.
–На семейный праздник можешь не приходить, – сказал муж, но оплату решил оставить на моей карте