Год назад, весной, бабушка Люба сидела на лавочке у калитки в своём старом синем платке и показывала пальцем. Полина стояла на коленях в траве с банкой зелёной краски и широкой кистью. Забор вдоль улицы был длинный, метров тридцать. Покрасили уже половину.
— Вижу, ба. Сейчас.
— Ты кистью-то не жалей. Вдоль доски веди, а не поперёк. Дед твой так учил.
Полина улыбнулась. Деда она никогда не видела, он умер за год до её рождения. Но бабушка каждый раз, когда они красили забор, вспоминала, как он учил. Каждую весну, больше двадцати лет подряд.
Солнце пригревало. Пахло краской, сырой землёй и яблоневым цветом. В саду за домом гудели пчёлы.
— Ба, а помнишь, как мы его первый раз красили? Мне лет семь было.
— Помню. Ты себе всю голову зелёным изгваздала. Я тебя потом скипидаром отмывала, ты ревела на весь посёлок.
Они засмеялись обе.
Полина выросла в этом доме. Маленький деревянный дом на краю города, в частном секторе, на улице Садовой. Три комнаты, большая кухня с русской печкой, веранда, сад с яблонями. Бабушка Любовь Андреевна прожила в нём сорок лет.
Родители Полины от неё отказались рано. Мама уехала на Север с новым мужем, когда Полине было четыре. Обещала забрать, когда устроится. Не забрала. Звонила два раза в год, на Новый год и на день рождения. Потом перестала звонить совсем. Отца Полина не знала вообще.
Бабушка забрала её к себе. Заменила ей маму, папу, всю семью.
Жили они бедно. Бабушка работала поварихой в школьной столовой и брала домой остатки, которые разрешали забрать. В девяностые, когда зарплату задерживали по полгода, они ели картошку с огорода и яблоки из сада. Полина донашивала одежду за соседскими девочками. Но бабушка каждую свободную копейку вкладывала в дом. Перекрыла крышу. Выкопала колодец во дворе, чтобы не таскать воду с колонки. Застеклила веранду. Поменяла окна. Провела в дом газ.
— Поля, дом — это главное, — говорила она. — Пока у тебя есть дом, тебя никто не выгонит. Ни на улицу, ни из жизни.
Полина помогала. После школы копала грядки, красила, белила яблони. Потом, когда выросла и устроилась товароведом в продуктовый магазин, отдавала бабушке половину зарплаты на хозяйство. Вдвоём они поменяли полы в комнатах и сделали в доме ванную.
В двадцать пять лет Полина вышла замуж. За Алексея, спокойного, немногословного парня, который работал оператором в городской котельной. Познакомились в магазине, где она работала. Он полгода приходил каждый вечер за одним и тем же батоном, пока наконец не решился позвать её в кино.
После свадьбы встал вопрос, где жить. В бабушкином доме было тесно, да и до работы далеко, два автобуса. Своего жилья у Алексея не было.
— Поживёте у меня, — сказала тогда Марина Петровна, мать Алексея. — Трёшка большая, место есть. Потом своё купите.
Полина согласилась. Ей казалось, что так будет правильно.
Марина Петровна установила свои порядки с первого дня.
Обувь в прихожей ставить носками к стене. Не позже девяти вечера стирать, чтобы машинка не гудела. В холодильнике у невестки одна полка, нижняя. На кухне готовить, только когда свекровь не готовит сама. Душ не дольше десяти минут, вода дорогая. Гостей не водить. Возвращаться домой не позже десяти.
Полина постоянно слышала упрёки. За неправильно поставленную кружку. За крошки на столе. За то, что полотенце повешено не на тот крючок. За то, что сковородка вымыта, но плохо. За то, что в субботу она встала в девять, а не в семь.
Больше всего Марину Петровну раздражала Полинина бабушка.
— Опять к своей бабке поедешь? — спрашивала она каждую пятницу, видя, как Полина собирает сумку. — Каждые выходные. Как будто у тебя тут семьи нет. Муж, между прочим, дома остаётся.
— Марина Петровна, бабушке восемьдесят лет. Ей помощь нужна.
— Восемьдесят. Сидела бы в своём доме и не дёргала внучку. У неё что, своих детей нет?
— Её дочь, моя мама, уехала почти двадцать пять лет назад.
— Ну вот. Значит, сама виновата, так вырастила.
Алексей в такие моменты молчал. Сидел за столом, смотрел в тарелку. Полина знала, что он не любит скандалов. Боялся матери с детства. Отец ушёл от них, когда Алексею было десять, а Максиму три, и с тех пор Марина Петровна держала обоих сыновей в железной руке.
— Лёша, ты бы хоть слово сказал, — просила Полина вечером в их комнате.
— Поля, ну ты же знаешь маму. Если я начну, будет только хуже. Потерпи.
Полина терпела. Брак у них был непрочный, она это чувствовала. Слишком много было молчания, слишком мало разговоров. Но она боялась его потерять. Боялась, что если начнёт возражать, Алексей уйдёт. Что она опять останется одна, как в четыре года, когда мама уехала на Север.
Каждые выходные она возвращалась в бабушкин дом. В пятницу вечером садилась на два автобуса и ехала на Садовую. Субботу и воскресенье копала грядки, топила печку, готовила с бабушкой пироги, мыла полы. Вечерами они сидели на кухне, пили чай из старых бабушкиных чашек с голубыми цветочками и разговаривали. Здесь Полина наконец чувствовала себя нужной. Здесь её любили просто так. Здесь никто не проверял, как она поставила обувь.
Однажды осенью, три года назад, бабушка сказала:
— Поля. Поедем в понедельник оформлять дарственную.
— Зачем, ба?
— Дом на тебя оформлю. Чтобы у тебя угол был. Свой. Чтобы никто тебя никогда не выгнал. Ни свекровь твоя, ни кто другой.
— Ба, мне не надо…
— Надо, Поля. Я лучше знаю.
Полина спорила неделю. Бабушка стояла на своём. В понедельник они оформили договор дарения и зарегистрировали переход права. Через две недели получили выписку: собственник Полина Сергеевна Ковалёва.
Марине Петровне Полина ничего не сказала. Алексей знал. Он только пожал плечами:
— Ну и правильно. Бабушкин дом, твой.
Прошлой зимой бабушки не стало. Тихо, во сне, в начале февраля.
Полина долго не могла прийти в себя. Взяла неделю за свой счёт, потом ещё неделю. Ездила в дом каждый день. Сидела на кухне, смотрела на бабушкины чашки с голубыми цветочками, на занавески с маками, которые бабушка сама сшила двадцать лет назад. На её синий платок, который так и висел на крючке у двери. Дом стоял пустой. Печка остыла. В нём было тихо и холодно.
Марина Петровна вдруг заинтересовалась домом.
Сначала мельком, за ужином.
— А дом-то ваш теперь пустой стоит?
— Пустой, — сказала Полина.
— И что с ним будешь делать?
— Не знаю пока.
Через неделю свекровь вернулась к разговору.
— Поля. Я вот что подумала. Максиму двадцать шесть лет. Сколько можно ему с матерью жить. Ему отдельно надо. Самостоятельности поучиться. А у тебя дом стоит. Пусть он там поживёт. Ему и платить ни за что не надо будет, и тебе присмотр.
Максим, младший брат Алексея, сидел за тем же столом и кивал. Он нигде долго не работал. То курьером, то в магазине, то «ищет себя». Последние полгода нигде. Жил с матерью, спал до обеда, играл ночами в компьютер.
— Марина Петровна, нет, — сказала Полина. — Я не отдам бабушкин дом.
— Почему не отдашь? Он же пустой. Чего ему стоять? Макс там жить будет, топить, следить.
— Нет. Это бабушкин дом. Я его никому не отдам.
Марина Петровна поджала губы и больше в тот вечер ничего не сказала.
Через несколько дней ночью, в их комнате, Алексей сказал:
— Полина. Слушай. Ну мама в чём-то права. Дом пустой. Макс бы там пожил. Ему правда надо от мамы отделиться, он без этого не повзрослеет. Ну что тебе, жалко? Он же брат.
— Лёша. Это бабушкин дом.
— Ну бабушкин. Но бабушки-то уже нет, Поля. А Максу надо.
Полина отвернулась к стене.
Ещё через неделю Марина Петровна объявила, что в субботу у неё день рождения. Пятьдесят восемь лет. Придут её сестра Галина с мужем, Максим со своей девушкой Кариной, ещё какие-то двоюродные. Полина готовила весь день. Салаты, холодец, утку с яблоками. Яблоки она привезла из бабушкиного сада, из погреба.
В семь вечера за столом сидели десять человек. Говорили тосты, пили вино. Полина пила компот. Вишнёвый, из бабушкиных запасов, тоже привезла из погреба. Последние три банки.
После третьего тоста Марина Петровна отставила рюмку.
— Ну что ж. Раз все здесь собрались, давайте решим один семейный вопрос.
Все замолчали.
— У Полины, — свекровь кивнула на невестку, — от бабки остался дом. На Садовой. Пустой стоит. Бабки больше нет, так что дом переписывай на моего сына!
Полина замерла. В руке у неё был стакан холодного компота. Она сжала его так, что побелели пальцы.
Марина Петровна продолжала, обращаясь уже к гостям:
— Я считаю, это справедливо. Вы сами посудите. Полина пять лет живёт в моей квартире. Пять лет! Ест, пьёт, моется, всё за мой счёт. А теперь у неё дом. И она его держит, как собака на сене. Ни себе, ни людям. А у меня Максимка без угла. Я считаю, надо справедливо распределить имущество. Одному сыну жена с домом досталась, пусть второму тоже что-то будет. Дом на Максима переоформить. Максим там с Кариной поживёт.
Тётя Галина неуверенно кивнула. Карина, девушка Максима, улыбнулась.
— А то, что бабка там всю жизнь угрохала, — добавила Марина Петровна, — так это её старческая прихоть была. Вбухивать деньги в развалюху. Колодец какой-то, веранду. Там же всё гнилое. Его снести надо и новый поставить. Максим, вон, со знакомым строителем уже советовался.
Полина посмотрела на мужа.
Алексей сидел рядом. Она ждала. Хоть одно слово. «Мама, ты что». «Мама, это Полинин дом». Хоть что-нибудь.
Алексей отвернулся. Уставился на салатницу.
— Мама, а веранду сносить будем? — спросил Максим через стол. — Я хочу там барбекю-зону сделать. С мангалом. Карина, ты видела, там места полно. А в бабкиной спальне сделаем игровую. Я туда компьютер поставлю.
— Сносим, сносим, — махнула рукой Марина Петровна. — Там всё гнилое.
Полина медленно поднялась из-за стола.
Стакан с компотом она так и держала в руке. Вишнёвым, тёмно-красным, из бабушкиного погреба.
За столом стало тише. Кто-то кашлянул.
Полина обошла стол. Остановилась за спиной свекрови. Марина Петровна повернула голову.
— Ты чего встала? Сядь. Мы разговариваем.
Полина подняла стакан. И медленно, не торопясь, вылила компот свекрови на голову.
Тёмно-красная струя компота потекла по её уложенным волосам, по лбу, по щекам, за воротник новой праздничной блузки. Вишни упали ей на колени.
За столом наступила тишина. Такая тяжёлая, что было слышно, как тикают часы на стене и капает компот со скатерти на пол.
Марина Петровна сидела с открытым ртом. Вишнёвый сок стекал у неё по подбородку.
Потом она вскочила, опрокинув стул.
— Ты! Ты что сделала?! Алексей! Ты видел? Ты видел, что она сделала?! Она меня опозорила! При всех! В мой день рождения! Выгони её! Слышишь? Немедленно! Чтобы ноги её здесь не было!
Алексей встал. Полина впервые видела, чтобы он так быстро вставал на сторону матери. Лицо у него было красное, злое.
— Поля. Ты что творишь? Ты с ума сошла?
— Лёша, твоя мать только что назвала бабушку…
— Мне всё равно, что она сказала! — Он повысил голос. — Значит, так. Ты сейчас извинишься перед мамой. При всех. И подпишешь дом на Макса. Или я с тобой развожусь. Поняла? Выбирай.
Полина смотрела на мужа. На его красное лицо. На свекровь с вишнёвым соком на блузке. На Максима, который замер с вилкой в руке. На Карину, которая испуганно смотрела то на одного, то на другого.
И вдруг всё стало очень ясно.
Пять лет она терпела. Обувь носками к стене. Душ десять минут. Нижнюю полку в холодильнике. «Опять к своей бабке». Она терпела, потому что боялась потерять Алексея. Боялась остаться одна. А он видел, как она боится конфликтов, и привык этим пользоваться. Каждый раз, когда надо было заступиться, он молчал. «Потерпи, Полина». Ему так было удобно. Пусть жена терпит, лишь бы мама не кричала.
А теперь он требовал отдать последнее, что у неё осталось. Бабушкин дом. Забор, который они красили больше двадцати лет. Колодец. Веранду. Чашки с голубыми цветочками. Занавески с маками. Всё, во что бабушка вложила свою жизнь. Чтобы Максим поставил там мангал и компьютер.
Под угрозой развода.
— Хорошо, Лёша, — сказала Полина. — Я поняла.
Она поставила пустой стакан на стол. Повернулась и вышла из кухни.
В их комнате она достала из шкафа свою сумку. Сложила туда одежду. Сколько поместилось. Достала с верхней полки синюю папку. Там лежали её документы: паспорт, диплом, трудовая. И договор дарения. И выписка с её именем в графе «собственник».
Алексей стоял в дверях.
— Ты куда?
— Домой, Лёша.
— Какой домой? Ты дома!
— Я дома была у бабушки. А здесь я была у твоей мамы. В гостях. Пять лет.
— Поля, если ты сейчас уйдёшь, я подам на развод. Слышишь? Я не шучу.
Полина застегнула сумку. Перекинула ремень через плечо.
Пять лет она боялась этих слов. Пять лет терпела, только бы он их не сказал. А сейчас он их сказал, и ей почему-то не было страшно.
— Подавай, Лёша, — сказала она.
Она прошла через прихожую мимо кухни. Марина Петровна стояла у раковины, тётя Галина вытирала ей волосы полотенцем. Гости молча смотрели на Полину. Никто ничего не сказал.
Полина надела куртку и ушла.
Автобусы уже почти не ходили. Она вызвала такси.
На Садовую приехала в одиннадцатом часу. Калитка скрипнула, как всегда. Забор в свете фонаря был зелёный, ровный. Она сама его покрасила весной, уже одна, без бабушки. Только у столбика, где бабушка всегда говорила «левее», остался непрокрашенный кусочек. Полина не смогла тогда его докрасить.
Она открыла дверь своим ключом. Включила свет на кухне.
Всё было как при бабушке. Печка. Стол, покрытый клеёнкой в клетку. На полке над столом стояли бабушкины чашки с голубыми цветочками, пять штук, шестая разбилась ещё в Полином детстве. На окнах висели занавески с маками. На крючке у двери синий платок.
Полина села за стол на бабушкино место. Положила руки на клеёнку.
И заплакала.
Долго, навзрыд, как плакала в семь лет, когда бабушка отмывала её от зелёной краски скипидаром. Она плакала по бабушке. По их вечерам на этой кухне. По пирогам с яблоками. По рассказам про деда, которого она никогда не видела. По голосу: «Поля, левее мажь». По тому, что больше никто никогда не скажет ей, что дом — это главное. Что пока у тебя есть дом, тебя никто не выгонит.
Бабушка была права. Её не выгнали. Она ушла сама. В свой дом.
Под утро она уснула прямо за столом, положив голову на руки.
Утром Полина растопила печку. Сварила себе кофе в бабушкиной турке. Выпила его из чашки с голубыми цветочками. Потом достала телефон и зашла на Госуслуги. Начала оформлять заявление на расторжение брака и отправила Алексею приглашение подтвердить совместную подачу.
Алексей позвонил вечером.
— Поля. Ты где?
— Дома.
— Ты у бабки?
— У себя, Лёша.
— Полина, ну хватит. Ну погорячились. Мама остыла уже. Возвращайся. Только извинись перед ней. Ну и про дом подумай ещё раз. Не обязательно же сразу переписывать. Пусть Макс пока просто поживёт.
— Нет, Лёша.
— Ты серьёзно? Ты из-за компота семью рушишь?
— Не из-за компота.
Она положила трубку.
Алексей приглашение не подтвердил. Пришлось подавать в суд.
Через неделю он приехал сам. На такси, с букетом хризантем. Постучал в калитку. Полина вышла на крыльцо, но калитку не открыла.
— Полина. Ну давай поговорим. Я всё понял. Мама неправа. Ну не надо дом Максу. Пусть твой будет. Возвращайся. Мы же с тобой пять лет.
— Лёша. Ты помнишь, что ты сказал за столом?
Он отвёл глаза.
— Ну сказал. Сгоряча.
— Ты сказал: извинись и отдай дом, или развод. Ты выбрал маму, Лёша. Как всегда. Только в этот раз ты потребовал, чтобы я отдала тебе бабушку. А её я не отдам.
Он постоял у калитки. Положил цветы на лавочку. Ту самую, где бабушка всегда сидела в синем платке. Уехал.
Через три дня он приезжал снова. Потом звонил. Потом писал длинные сообщения, что любит, что всё исправит, что они снимут отдельную квартиру. Полина читала и не отвечала.
Потом пришло письмо от Марины Петровны. Не сообщение, а бумажное письмо, заказное, в конверте. Полина вскрыла его на кухне.
«Требование о компенсации. Невестка Ковалёва П. С. проживала в моей квартире пять лет и пользовалась коммунальными услугами, водой, электричеством, бытовой техникой. Прошу компенсировать мне расходы в размере 480 000 рублей. Из расчёта восемь тысяч за каждый месяц проживания. В противном случае обращусь в суд. Ковалёва М. П.».
Полина прочитала письмо и пошла к юристу. Пожилой мужчина в районной юридической консультации пробежал письмо глазами и покачал головой.
— Полина Сергеевна, из того, что вы мне рассказали и показали, оснований для взыскания такой суммы я не вижу. Никакого договора аренды у вас со свекровью не было. Вы жили в её квартире как член семьи её сына. Коммуналку, как вы говорите, вы с мужем тоже оплачивали. Если она действительно обратится в суд, будем смотреть, чем она обоснует свой расчёт. Но на первый взгляд требования выглядят необоснованными.
— А дом?
— Дом подарен вам бабушкой. Договор дарения есть. Подаренное имущество не делится при разводе. Это ваше личное. По имеющимся документам ни муж, ни свекровь, ни её младший сын долей в праве собственности на дом не имеют.
Марина Петровна в суд так и не подала.
На первом судебном заседании Алексей сказал, что жена погорячилась, что они помирятся. Судья дал месяц на примирение. Через месяц Алексей на заседание не пришёл. Брак расторгли. Дом на Садовой остался Полине.
Как потом рассказала тётя Галина, которую Полина однажды встретила на рынке, Максим так и жил с матерью. Карина от него ушла через два месяца после того дня рождения. Алексей тоже вернулся к матери в её трёшку, и теперь они втроём ругались на кухне из-за того, кто сколько стоит в душе.
— Ты, Поля, прости меня, — сказала тётя Галина, взяв её за руку у прилавка с яблоками. — Я тогда кивала. А надо было Марине сказать, что она сдурела. Бабушка-то твоя святая женщина была.
— Спасибо, тётя Галя.
Весной Полина взяла отпуск на неделю. Купила в хозяйственном две банки зелёной краски. Той же самой, что и в прошлом году. Широкую кисть.
В субботу утром она стояла на коленях в траве у калитки и красила забор. Солнце пригревало. Пахло краской, сырой землёй и яблоневым цветом. В саду за домом гудели пчёлы.
Лавочка у калитки была пустая. Только синий бабушкин платок Полина повесила на столбик, рядом. Пусть будет.
Она докрасила до столбика. До того самого места, где в прошлом году остался непрокрашенный кусочек. Посмотрела на него. Обмакнула кисть в банку.
— Левее, ба, — сказала она вслух. — Помню.
И повела кистью вдоль доски, а не поперёк. Как учил дед.
Приехав на дачу, Катя впала в ступор — на калитке замок, а родственники превратили участок в нечто.