Провизор пробила коробку и посмотрела на экран кассы.
— Три тысячи восемьсот сорок.
Ксения открыла приложение банка, хотя и так знала, что там. Две тысячи девятьсот двенадцать рублей. Зарплату в садике задерживали уже четвёртый день, бухгалтерия что-то напутала с ведомостью.
— Подождите минутку, — сказала она. — Я сейчас.
Она отошла к окну аптеки, к стенду с витаминами, и набрала мужа.
Михаил ответил после пятого гудка. На заднем плане кто-то громко говорил про отгрузку.
— Да, Ксюша, быстро. Я на совещании.
— Миша, мне тысяча нужна. Прямо сейчас. Маме лекарство выписали новое, я в аптеке стою. У меня не хватает, зарплату задерживают.
— Тысяча? — в голосе у него появилась знакомая интонация. — Ксюша, сейчас вообще не вовремя. Мне сейчас каждая копейка нужна. Давай потом.
— Миша, это тысяча. Мама ждёт. Ей с сегодняшнего дня надо пить.
— Ксюша, я сказал, сейчас нет. Пусть подождёт до пенсии. Или пусть сама купит, у неё же пенсия есть. Всё, мне неудобно.
Он отключился. Ксения постояла у стенда с витаминами, глядя на банки с рыбьим жиром. Потом написала Люде, воспитательнице из соседней группы.
«Люда, выручи, пожалуйста. Тысячу до пятницы. Маме на лекарство».
Ответ пришёл через минуту: «Держи. Не торопись». Следом пискнуло уведомление о переводе.
Ксения вернулась к кассе и заплатила.
Десять лет назад, когда они с Михаилом поженились, всё было по-другому. Они снимали однушку на окраине, ели макароны, по выходным ездили на электричке к её маме на дачу. Михаил тогда работал простым экономистом и получал немногим больше Ксении. Они вместе считали деньги до зарплаты, вместе радовались, когда удавалось отложить пять тысяч.
Потом всё поменялось. Родители Михаила подарили ему двушку, которая досталась им от бабушки. Михаил ушёл в крупный строительный холдинг менеджером по снабжению и за несколько лет вырос до руководителя отдела. Теперь он получал сто сорок тысяч в месяц. Ксения по-прежнему работала воспитателем в детском саду. Сорок одна тысяча.
И Михаил полюбил об этом напоминать.
Не прямо. Мимоходом. «Ну я же зарабатываю». «Это на мои куплено». «Я тут в одиночку всё тяну». Ксения сначала пропускала это мимо ушей. Потом начала замечать, что он говорит это всё чаще.
Её зарплаты хватало ровно на то, что тратилось каждый день. Продукты, коммуналка, бытовая химия, её одежда, проезд. К двадцатому числу на карте оставалось обычно тысячи три. Михаил оплачивал машину, бензин, свою одежду, свои рыбалки, свой спортзал. Остальное откладывал на свой накопительный счёт. Иногда покупал что-то крупное в дом, телевизор или новый пылесос. И каждый раз потом мимоходом напоминал, что купил на свои.
Деньги на «своё» у Михаила находились всегда.
Особенно легко они находились для его сестры. Оксана была младше брата на шесть лет, работала администратором в салоне красоты и растила двух сыновей. С мужем развелась пять лет назад. С тех пор Оксана привыкла звонить брату по любому поводу. То у старшего кроссовки порвались, то машину надо в ремонт, то в лагерь мальчишек отправить. Михаил переводил, не спрашивая. Пятнадцать тысяч, двадцать, пятьдесят.
— Ксюша, ну это же сестра, — говорил он, если Ксения поднимала брови. — Она одна с двумя пацанами. Кто ей ещё поможет? Я за неё всегда отвечаю.
Ксения не вмешивалась. Это были его деньги и его сестра. Она понимала.
Её собственная мама, Надежда Петровна, жила одна в хрущёвке в соседнем районе. Тридцать пять лет она проработала швеёй на фабрике, получала пенсию девятнадцать тысяч. Жила скромно, но никогда ни на что не жаловалась. Ксения за десять лет не могла вспомнить, чтобы мама хоть раз попросила у неё денег. Лекарства, даже дорогие, мама покупала сама, со своей пенсии. Экономила на всём, но покупала.
Ксения иногда помогала тайком. Два года назад маме назначили обследование, платное, за восемнадцать тысяч, потому что по полису ждать надо было полгода. Ксения заплатила сама, отложив три месяца со своей зарплаты. В прошлом году снова, ещё двенадцать. Маме сказала, что по акции.
Михаил однажды узнал. Увидел чек в её сумке.
— Ксения, это на что? Двенадцать тысяч?
— Маме обследование.
— Опять? — он поморщился. — Ксюша, это же бесконечная чёрная дыра. Ты понимаешь? Сегодня обследование, завтра ещё что-то. Пожилые люди, у них постоянно что-то. Это никогда не закончится.
— Миша, это моя мама. И это мои деньги.
— Твои деньги, — хмыкнул он. — А продукты потом на что покупать будешь? Опять у меня просить?
Ксения тогда ничего не ответила. Ей было унизительно. Не из-за денег. Из-за того, что её маму, которая за десять лет ни разу ничего у него не попросила, Михаил назвал чёрной дырой. А его сестру, которой он переводил каждый месяц, он называл семьёй.
Она устала спорить. Это повторялось слишком часто.
Через два дня после аптеки была суббота. Михаил с утра уехал на рыбалку с друзьями на водохранилище. Ксения убрала квартиру, сварила суп и села на диван отдохнуть. Взяла общий планшет, который лежал на подлокотнике. Хотела найти рецепт пирога с капустой.
Планшет был общий, но пользовался им в основном Михаил. На нём был включён его мессенджер. Сверху экрана выскочило уведомление.
«Оксана: Мишка!!! Смотри, какое море!!! Спасибо тебе огромное!!!»
Ксения машинально нажала. Открылась переписка.
Оксана прислала шесть фотографий. Она сама в широкой белой шляпе на фоне бирюзовой воды. Мальчишки в бассейне, с надувным кругом. Шведский стол с горой креветок. Оксана на балконе отеля с бокалом сока на фоне пальм.
Ниже было сообщение:
«Братик, ты лучший!!! Я так давно мечтала!!! Мы тут как в раю!!! Всё включено, мальчишки не вылезают из бассейна. Без тебя бы никогда не поехали!!! Целую тебя!!!»
Ксения пролистала переписку вверх.
Две недели назад:
«Миша, слушай, тут горящий тур в Турцию. Кемер, пятёрка, на неделю. Очень хочется перед осенью отдохнуть, мальчишкам в школу скоро. Подкинешь?»
«Сколько?»
«Девяносто шесть на троих».
«Ок. Скинул».
Ниже было пересланное уведомление банка: перевод девяносто шесть тысяч. Ксения посмотрела на дату. Понедельник. Без пятнадцати двенадцать.
В понедельник в двенадцать она стояла в аптеке у стенда с витаминами и просила у мужа тысячу. А он сказал, что сейчас каждая копейка нужна.
Ксения положила планшет на колени и долго сидела не двигаясь.
У Оксаны ничего не случилось. Никакой беды. Ни болезни, ни потопа, ни срочного ремонта. Оксана просто захотела отдохнуть перед осенью. Написала брату, и брат за пятнадцать минут перевёл девяносто шесть тысяч.
А мама Ксении сидела дома и ждала, пока дочь займёт у коллеги тысячу на таблетки.
Злости почему-то не было. Ксения даже удивилась. Внутри было пусто и холодно, будто кто-то открыл окно зимой.
Дело было совсем не в тысяче. Ксения это понимала. Тысячу она уже заняла и в пятницу отдаст. Дело было в том, что её мама для Михаила человек второго сорта. Человек, на которого жалко тысячу. Чёрная дыра.
А если её мама второго сорта, значит, и сама Ксения тоже. Потому что всё, что касалось Ксении, её желания, её близкие, её просьбы, для него было лишним. Бесконечной чёрной дырой.
Михаил вернулся в восьмом часу вечера. С рыбалки, загорелый, весёлый, с ведёрком мелкой рыбы.
— Ксюша, гляди, какой улов! Окуни! Пожаришь?
Ксения сидела на кухне. Перед ней на столе лежал планшет экраном вверх. Открытый на переписке с Оксаной. Она ничего не сказала. Просто подвинула планшет к нему.
Михаил поставил ведро у двери и посмотрел на экран. Лицо у него сразу изменилось. Он понял. Ксения видела, что он понял мгновенно.
— Ксюша, это…
Ксения встала.
— Моей маме на лекарства тысячу зажал, зато сестричке море оплатил? Ну и катись тогда к своей любимой родне! — взорвалась жена.
Михаил поморщился и отодвинул планшет.
— Ксюша, не кричи. Давай нормально.
— Нормально? В понедельник в двенадцать я тебя просила тысячу на мамины таблетки. Ты сказал, сейчас нет, каждая копейка нужна. А без пятнадцати двенадцать ты перевёл ей девяносто шесть тысяч. На Турцию. На всё включено. На креветки.
— Ну и что? Это совсем разные вещи.
— Чем разные?
Михаил сел на табуретку, снял кепку.
— Ксюша. Смотри. Это мои деньги. Я их зарабатываю. Я сам решаю, кому и сколько. Оксане я помогаю, потому что это моя сестра. Это наше с ней личное, семейное дело. А твоя мама… Ну, это твоя мама. Ты же сама сказала, это твои деньги, твоя мама. Вот ты и помогай.
— Наше с ней семейное дело, — повторила Ксения.
— Ну да.
— А я, Миша? Я тебе кто?
— Ну жена, конечно. Что ты передёргиваешь?
— Я не передёргиваю. Ты сам сказал. Оксана тебе семья. А моя мама нет. Значит, и я нет.
— Да при чём тут ты вообще? — Михаил повысил голос. — Я тебе что, денег не даю? Телевизор кто покупал? Пылесос? Машину кто тебе в салон возит?
— А тысячу на мамины лекарства ты дать не мог.
— Не мог! У меня в тот день не было! Я Оксане уже обещал до этого!
— Ты ей перевёл без пятнадцати двенадцать. А я позвонила в двенадцать. У тебя были деньги, Миша. Я знаю. Ты в прошлом месяце хвастался, сколько на накопительном.
Михаил замолчал. Потом махнул рукой.
— Ну всё. Хватит. Ну хорошо, ну не дал. Ну ошибся. На, переведу тебе твою тысячу. Или две. Ну, хочешь пять? Давай, скажи, сколько надо, и закончим этот цирк.
Он достал телефон. Ксения смотрела на него. Он предлагал ей пять тысяч, как будто покупал тишину. Как будто вопрос был в сумме.
— Не надо, Миша.
— Что не надо?
— Ничего не надо.
Ксения вышла из кухни. Прошла в спальню, достала из шкафа дорожную сумку. Сложила в неё пижаму, две смены одежды, зарядку от телефона, косметичку. Паспорт. Рабочий бейдж.
Михаил вышел за ней в коридор.
— Ты куда собралась?
— К маме.
— На ночь глядя? Ксюша, ну что за детский сад? Ну поругались, ну бывает. Давай рыбы пожарим, сядем, поговорим. Завтра всё пройдёт.
— Не пройдёт, Миша.
— Ну куда ты пойдёшь? К маме в однушку?
— В двушку.
Он засмеялся. Видимо, решил, что это очередная обычная ссора. Такое уже бывало. Ксения обижалась, уходила гулять, через два часа возвращалась, и они мирились.
— Ладно. Иди. Погуляешь и вернёшься.
Ксения вызвала такси и вышла.
Мама открыла дверь в старом байковом халате. Увидела дочь с сумкой, увидела её лицо. И ничего не спросила.
— Проходи, Ксюша.
Ксения прошла на кухню. Села на табуретку, ту самую, с отбитым краем, на которой сидела в детстве, когда делала уроки. Мама молча поставила чайник. Достала из холодильника банку вишнёвого варенья. Положила на блюдце печенье.
Потом ушла в комнату. Ксения слышала, как скрипнула дверца старого шкафа. Как мама что-то перекладывает, шуршит пакетами. Потом мама вернулась.
— Я тебе там полку освободила. Верхнюю. И полотенце чистое положила. Ночнушку мою возьми, если надо. Она тебе великовата будет, но ничего.
Ксения посмотрела на маму. Мама сидела напротив, сложив руки на столе, и смотрела в окно. Не спрашивала, что случилось. Не спрашивала, надолго ли. Не говорила «я так и знала». Просто освободила полку.
И Ксения вдруг поняла. Мама давно всё видела. Все десять лет. Как Михаил говорит «я зарабатываю». Как Ксения стесняется приглашать маму в гости, потому что Михаил потом весь вечер молчит. Как она тайком платит за обследования и говорит, что по акции. Мама всё это видела и ни разу ничего не сказала. Потому что не хотела мешать. Потому что ждала. И вот теперь, когда дочь пришла среди ночи с сумкой, мама просто освободила для неё полку.
Это было больнее любых расспросов. Ксения отвернулась к окну, чтобы мама не видела её лица.
— Мама, ты таблетки новые пьёшь?
— Пью, Ксюша. С понедельника. Ты же купила.
Ночью Ксения почти не спала. Лежала на старом мамином диване в большой комнате и смотрела на трещину на потолке, которую помнила с детства. Под утро, часов в пять, она взяла телефон.
Общий планшет лежал на кухне. На нём всё ещё был открыт банк Михаила — он не вышел из приложения.
Ксения вернулась с планшетом в комнату и открыла историю переводов.
Она пролистала историю за год. Потом за два. За три.
Оксане, март: тридцать тысяч. Апрель: пятнадцать. Июнь: пятьдесят, «на лагерь». Август: двадцать. Октябрь: сорок пять, «на ремонт машины». Декабрь: тридцать, «пацанам на Новый год». Годом раньше — почти то же самое. И ещё годом раньше.
Матери Михаила, Валентине Сергеевне: каждый месяц по десять тысяч, «на коммуналку». Ещё восемьдесят в прошлом году «на зубы». Сорок «на санаторий».
Двоюродному брату Михаила, Славе: двадцать пять, «в долг». Ещё раз двадцать пять. Ни одного возврата.
Ксения считала. За три года выходило почти девятьсот тысяч. Ни одного перевода Надежде Петровне. Ни разу. Даже на день рождения.
Потом она открыла свою историю. Свои траты, которые Михаил видел все эти три года. Продукты. Коммуналка. Аптека. Проезд. Детская обувь для племянницы на день рождения, полторы тысячи. Обследование маме, двенадцать тысяч, прошлый год.
Ксения положила телефон на пол рядом с диваном.
Она долго лежала и смотрела в потолок. Теперь она понимала главное. Дело было не в том, что Михаил щедрый к своим. Пусть помогает сестре, матери, двоюродному брату, кому хочет. Это его право. Дело было в том, как он относился к ней. Её близкие за десять лет так и не стали его близкими. Её просьбы всегда были лишними. Её мама всегда была чёрной дырой. А она сама все эти десять лет стояла где-то в конце очереди. После сестры, после матери, после двоюродного брата Славы, который так и не вернул ни одного рубля.
Утром мама жарила сырники. Ксения вышла на кухню.
— Мама, я у тебя поживу какое-то время. Можно?
— Живи, Ксюша, — сказала мама, переворачивая сырник. — Сколько надо.
Михаил звонил в воскресенье днём.
— Ну что, остыла? Приезжай. Рыба пропадает.
— Миша, я не приеду.
— Ксюша, ну хватит дуться. Ну я ж сказал, был неправ. Ну давай я тебе переведу, сколько скажешь. Маме твоей тоже переведу, ладно. Ну что тебе ещё надо?
— Ничего.
Он позвонил в понедельник. Потом в среду. Говорил, что погорячился, что за Оксану всегда отвечал, что Ксения всё неправильно поняла. Говорил, что надо забыть эту неприятную сцену и жить дальше. Что из-за ерунды не разводятся. Что у них десять лет, и это не шутка.
В субботу Ксения приехала за остальными вещами. Михаил был дома. Сидел на диване, смотрел, как она складывает в коробки свои книги, зимнюю одежду, документы.
— Ксюша, ты серьёзно, что ли?
— Серьёзно.
— Из-за тысячи?
Ксения остановилась с коробкой в руках.
— Миша, я всю ночь смотрела выписки. Девятьсот тысяч за три года твоим. Ни рубля моей маме. Ни разу за десять лет. Я всё видела.
Михаил покраснел.
— Ты лазила в мой банк?
— Планшет общий. Ты сам не вышел из приложения.
Он ничего не ответил.
— Миша, я не против, что ты помогаешь Оксане. Помогай. Это твоё дело. Но мою маму ты никогда не считал своей. И меня, получается, тоже. Я в этой семье была только тогда, когда надо было продукты купить и суп сварить. А когда мне нужна была тысяча, я была чёрной дырой.
— Ксюша…
— Всё, Миша.
Она взяла коробку и вышла.
Через месяц они подали заявление на развод. Михаил подписал заявление без споров, только спросил у окошка, сколько ждать. Делить было почти нечего. Квартира была его, подаренная родителями. Ксения забрала свою одежду, книги и мамин старый сервиз, который когда-то привезла с дачи.
Оксана, как рассказывали общие знакомые, сказала всем, что невестка была неблагодарной. Что брат её десять лет содержал, а она ушла. Валентина Сергеевна звонила Ксении один раз, долго говорила про то, что в браке надо терпеть. Ксения дослушала и положила трубку.
Люде из соседней группы она отдала долг в ту же пятницу, как и обещала. Люда отказывалась, но Ксения всё равно положила тысячу ей в шкафчик в раздевалке.
В начале ноября маме снова выписали тот самый препарат. Ксения зашла в аптеку после работы. Та же провизор, та же касса. Три тысячи восемьсот сорок.
Ксения приложила карту и не стала смотреть, сколько на ней осталось.
— Ещё вот этот крем для рук, пожалуйста, — сказала она, кивнув на витрину. — С ромашкой.
Мама этот крем всегда любила, но никогда не покупала. Говорила, что дорого.
Дома Ксения поставила коробку с таблетками на кухонный стол, а рядом положила крем.
— Ксюша, ну зачем ты, — мама взяла тюбик и повертела в руках. — Я бы сама. У меня пенсия через неделю.
— Мама, я тоже могу, — сказала Ксения.
Мама посмотрела на неё и ничего не ответила. Открыла крем, понюхала и улыбнулась.
Золовка всем рассказывала, что я нищая. Но на семейном празднике я всем открыла свою тайну. Они еще долго извинялись