Галина согласилась на всё, что требовал муж, и сама назвала нотариуса, у которого предложила подписать бумаги. Он пришёл с новой женой, уверенный в победе. Хватило одной фразы, чтобы они перестали улыбаться.
Галина достала с антресоли синюю папку с резинкой и положила на кухонный стол. Папку она не открывала четырнадцать лет.
Резинка высохла и потрескалась, как старая кожа. Галина сдвинула её пальцем, и та рассыпалась на два куска, один упал на пол. Она не стала поднимать.
— Мам, ты чего в такую рань? — Вера стояла в дверях, в футболке до колен, с растрёпанной косой.
— Не спится.
— Тебе когда к нотариусу?
— Завтра. В одиннадцать.
— А это что?
— Бумаги. Старые.
Вера подошла, заглянула через плечо и ничего не увидела: Галина накрыла папку ладонью, как прикрывают тетрадь на контрольной. Девочке было пятнадцать, и она замечала всё. Это раздражало и спасало одновременно.
— Он опять звонил? — спросила Вера.
— Вчера вечером.
— И что?
— Сказал, что всё будет по-честному.
— Это он так говорит, когда собирается сделать по-своему.
Галина достала из шкафа две чашки, поставила чайник и ничего не ответила. Вода зашумела, в трубах что-то стукнуло, и по кухне пополз запах разогретого железа от старой плиты. Вера села на табурет, подтянула колени к подбородку.
— Я не хочу жить с ним и с этой, — сказала она. — Если он будет настаивать.
— Он не будет настаивать. Ты останешься со мной.
— Он сказал, что я могу выбирать.
— Выбирать можно, когда есть из чего.
Фраза вышла жёсткой, и Галина тут же пожалела. Вера опустила глаза и стала ковырять заусенец на большом пальце. На столе чашки остывали, не дождавшись чая.
Чайник щёлкнул и выключился. Галина налила воду в обе кружки и достала из ящика пакетики. Её кружка была с отбитой ручкой, белая, с синей полосой по ободку. Игорь называл её «скорбная». Он давно хотел её выбросить, а Галина прятала в глубину шкафа, пока он не уехал. Теперь кружка стояла на виду.
— Мам, а если он правда заберёт квартиру?
— Не заберёт.
— Ты говоришь так, как будто знаешь.
Галина повернулась к окну. Во дворе дворник в оранжевом жилете сгребал мокрые листья в кучу, и куча расползалась обратно. Конец апреля, а утро было серое, как мартовское.
— Допивай чай, — сказала она. — В школу опоздаешь.
Игорь ушёл в марте. Не хлопнув дверью, не оставив записки, просто собрал сумку в субботу, пока Галина была у матери в поликлинике, и вечером сказал на пороге, глядя на свои ботинки:
— Я встретил человека.
Она тогда стояла с полотенцем в руках. Влажным, пахнущим кухонным мылом. Она вытерла им ладони, сложила вдвое и повесила на крючок. И только потом спросила:
— Давно?
— Это не имеет значения.
— Для меня имеет.
— Полгода.
Полгода. Значит, декабрь. Значит, Новый год, когда он дарил ей серёжки и целовал в висок. Значит, день рождения Веры в феврале, и он сам пёк блины, и разбил яйцо на пол, и смеялся. Галина считала назад, как считают ступеньки в темноте, и каждая отдавала в колено.
— Ты можешь не объяснять, — сказала она.
— Я и не собирался.
Он взял сумку, поправил воротник куртки и добавил:
— Квартирой займёмся потом. Без нервов.
Это «потом» растянулось на полтора месяца. Он звонил по вечерам, всегда в одно время, после программы новостей, и говорил голосом человека, который читает вслух инструкцию к чужой технике. Предлагал варианты. Галина слушала и записывала в блокнот, который лежал у телефона, ещё с тех времён, когда стационарный был главным.
На прошлой неделе он позвонил в девять двадцать.
— Короче, так. Квартиру продаём, делим пополам. Вере я буду платить, как положено.
— Как положено, это сколько?
— Я посмотрел. Можно по соглашению, у нотариуса. Фиксированную сумму. Чтоб без судов.
— Сколько?
— Двенадцать тысяч в месяц.
— Игорь, ты получаешь больше.
— Я получаю официально тридцать шесть. Остальное премии, они плавающие.
Галина записала в блокнот: «12». Подчеркнула. Потом вывела рядом знак вопроса и закрасила его до дырки в бумаге.
— Ты хочешь, чтобы мы продали квартиру, где выросла Вера?
— Мы с Региной считаем, что это разумно.
Регина. Галина слышала это имя впервые. Оно было круглое и блестящее, как пуговица. Она повторила про себя: Регина, Регина, и ничего внутри не отозвалось. Только в затылке тонко и противно зазвенело, как бывает перед грозой.
— Хорошо, — сказала Галина.
— Что хорошо?
— Хорошо, оформим у нотариуса. Только я сама выберу, у какого.
— Зачем?
— Чтобы было спокойно. Я пойду к Тамаре Львовне, на Садовую. Помнишь, мы там дачу покупали?
— Ты что, ещё не забыла эту контору?
— Нет.
— Ладно. Мне всё равно. Лишь бы быстрее.
Он сказал «быстрее» с таким облегчением, что Галина услышала, как он улыбается. Не увидела, конечно, но услышала. По тому, как слегка сместился звук, как растянулись гласные. Этой улыбке было двадцать два года, она знала её на ощупь. Левый клык у него выдавался чуть вперёд, и когда он улыбался в телефон, на линии появлялся лёгкий свист.
Она положила трубку. Блокнот остался открытым на странице с цифрой двенадцать.
Нелли пришла в тот же вечер, с пакетом мандаринов и бутылкой кислого вина, которое вообще-то не любила, но приносила в такие дни по привычке. Она работала в паспортном столе, имела привычку приоткрывать рот перед тем, как сказать неприятное, и сейчас рот был приоткрыт с порога.
— Ты что, согласилась? — Нелли сбросила туфли, не расстёгивая ремешков. — Двенадцать тысяч?
— Я пока ничего не подписывала.
— Но согласилась.
— Сказала, что согласна.
— Галя. Ты в своём уме? Тебе нужен адвокат. Хороший. Я позвоню Люде из третьего отдела, у неё сестра в юридической консультации, там такие дела решают за один вечер.
— Не надо.
— Почему?
— Потому что я уже придумала.
Нелли села на табурет, там, где утром сидела Вера. Взяла мандарин и принялась снимать кожуру, не отрывая взгляда от подруги. В кухне запахло цитрусом, остро и празднично, и этот запах никак не вязался с разговором.
— Рассказывай, — сказала Нелли.
— Нечего пока.
— Ты так говорила в две тысячи девятнадцатом. И потом стало известно, что у тебя нашли узел.
— Это другое.
— Это всегда другое. Я тебя двадцать лет знаю. Ты молчишь, когда решаешь сделать что-то, чего боишься.
Галина достала из шкафа бокалы. Один был с трещиной у основания, давно надо было выбросить. Она поставила его перед собой.
— Может, я просто хочу посмотреть на него, — сказала она. — В последний раз. Как он будет вести себя, когда подумает, что всё выиграл.
— Он выиграл?
— Он так думает.
— А ты?
— А я думаю о Вере.
Нелли отломила дольку, положила в рот и пожевала, глядя в стену. Потом сказала, уже без нажима:
— Ты знаешь, что она бывает на людях такая, как мать? Не плачет. Просто перестаёт включать свет в коридоре.
— Нелли.
— Я просто говорю. Она вчера мне написала: «Тётя Неля, вы не знаете, мама ест?» Пятнадцать лет, Галя.
Галина отвернулась к плите. Конфорка слева, которую давно пора было заменить, слабо мигнула синим огоньком и погасла. Она потрогала ручку, и пальцы сами нашли выемку, стёртую за годы.
— Я ем, — сказала она.
— Я знаю. Но ей не видно.
Потом они молча пили вино, и мандариновая кожура сохла на блюдце, закручиваясь в спирали. Нелли ушла в одиннадцатом часу, оставила пакет с фруктами и сказала на пороге:
— Если что, звони. В любое время.
Галина кивнула. Закрыла дверь на два оборота, потом, подумав, проверила, закрыта ли. Это была новая привычка: проверять замок, хотя раньше она не замечала за собой такого.
Она подошла к антресоли в коридоре. Табуретка стояла там же, где её оставила Вера, когда доставала ёлочные игрушки. Галина забралась, нащупала за коробкой с гирляндами пыльную стопку папок, перебрала. Школьные дневники Веры. Её собственные дипломы. Свидетельство о собственности на квартиру.
И синяя папка, на дне.
На обложке химическим карандашом было выведено: «2011». Галина почерк узнала сразу. Она сама подписала, когда вернулась из конторы и убирала бумаги. Игорь тогда стоял в дверях спальни и говорил:
— Спрячь куда-нибудь подальше. Нам это не понадобится.
Это он говорил про синюю папку. Про договор, который сам заказывал и сам же оплатил.
В сентябре две тысячи одиннадцатого у Игоря было лицо, как у человека, который держит на плечах шкаф. Он тогда торговал плиткой, набрал кредитов на склад, а поставщик из Италии пропал вместе с предоплатой. Он приходил домой серый, ел стоя, не замечая вкуса, и потом сидел на балконе, курил одну за другой, хотя бросил ещё до рождения Веры.
— Мне юрист сказал, — говорил он тогда, — что банк может пойти на всё. На квартиру в том числе.
— На нашу?
— На всё, что в браке нажито.
— А мамины деньги?
— Там половина моих накоплений была. Вот именно. Они докажут, что это общее.
Галина тогда сидела на кровати и пришивала Вере пуговицу к школьному пальто. Дочке был годик, и пальто было смешное, крошечное, но Галина всё равно пришивала, потому что так делала мать. Игла уходила в ткань, возвращалась, нитка натягивалась.
— Что ты предлагаешь? — спросила она.
— Брачный договор. Мне посоветовали. Квартира твоя, а я записываю на себя дачу и долю в деле. Банк лезет ко мне, а до тебя не дотянется.
— Ты просишь меня оформить на себя квартиру, чтобы её не забрали за твои долги.
— Не за мои долги, а за кредиты по бизнесу. Это ради семьи, Галь.
Она тогда положила иглу в игольницу, красную, в форме помидора, которую подарила свекровь. Помидор с булавками смотрел на неё ехидно. Она подумала, что должна возмутиться. Что другая женщина возмутилась бы. Но ей было двадцать девять лет, у неё был годовалый ребёнок, и мужчина на балконе курил так, что дым шёл волосами.
— Хорошо, — сказала она.
На следующей неделе они пошли на Садовую. Контора помещалась в старом доме с дверью на тугой пружине, в подъезде пахло кошками и свежей краской. На втором этаже, за дверью с латунной табличкой, сидела женщина в очках на цепочке, с короткой седой стрижкой и спокойными глазами. Ей тогда было сорок три, и она казалась Галине очень взрослой.
— Присаживайтесь, — сказала она. — Меня зовут Тамара Львовна.
Она читала договор вслух, медленно, делая паузы там, где по смыслу не требовалось. Игорь вертел в руках ключи от машины, звякал ими о колено. Нотариус подняла глаза.
— Игорь Сергеевич, вы понимаете, что подписываете?
— Конечно.
— Тогда повторю. По этому договору всё имущество, которое будет приобретено в браке, и то, что уже приобретено, становится собственностью того супруга, на чьё имя оформлено. Квартира на улице Лесной, оформленная на Галину Николаевну, принадлежит только ей. Вы не будете иметь на неё никаких прав. Ни при расторжении брака, ни после.
— Да, да, я понимаю, — сказал Игорь. — Это формальность.
— Это договор, — сказала Тамара Львовна. — Формальностей в моей работе не бывает.
Он улыбнулся. Тогда Галина впервые заметила, что улыбка у него бывает снисходительной. Левый клык выдвинулся вперёд, и лицо на мгновение стало чужим.
— Я пошутил, Тамара Львовна. Конечно, договор.
Она кивнула, дала им ручки и показала, где подписывать. Галина расписалась, и подпись у неё получилась неровная, с завитком на конце. Игорь расписался быстро, не глядя, и тут же потянулся за телефоном, который вибрировал в кармане.
Когда они вышли на лестницу, Игорь сказал:
— Ну всё. Слава богу, с этим покончено.
Галина тогда подумала, что слова «ни при расторжении брака, ни после» были лишними. Зачем так писать? Они не собирались расставаться. Но промолчала, а потом, дома, сунула папку подальше, как просил.
Теперь, четырнадцать лет спустя, она стояла на табуретке и держала эту папку двумя руками, как держат нечто тёплое. На обложке карандаш стёрся, цифры расплылись. Но она знала, что внутри.
Свекровь приехала в субботу, без звонка. Зинаида Фёдоровна, семьдесят два года, ростом сто пятьдесят три сантиметра, в вязаной шапке с помпоном и с тележкой на колёсах, из которой торчал батон, пучок укропа и банка с огурцами. Она вошла, как входит в свой дом, и первое, что сделала, провела пальцем по полке в прихожей.
— Пыль, — сказала она.
— Здравствуйте, Зинаида Фёдоровна.
— Здравствуй, Галочка. Пыль, говорю.
— Это от ремонта у соседей.
— От ремонта. Ты вот скажи мне, — Зинаида Фёдоровна расстегнула пальто, сняла шапку и пригладила короткие седые волосы, — ты что, правда соглашаешься продавать квартиру?
— Он вам уже рассказал.
— Он мне ничего не рассказывает. Мне Нинка из соседнего подъезда сказала. У неё дочь в агентстве работает, и им уже звонили. Игорь звонил.
Галина замерла с пакетом в руках. Агентство. Он не просто говорил, он уже звонил.
— Проходите на кухню, — сказала она.
Зинаида Фёдоровна выкатила тележку, выставила на стол огурцы и села напротив, сложив руки на коленях. Руки у неё были маленькие, красные, с вздувшимися венами и обручальным кольцом, которое она не снимала уже после смерти мужа.
— Я Игоря растила одна, — сказала она. — Мужик мой помер рано. Всё на себе. И знаешь, чего я не умела? Сказать сыну «нет».
— Вы хорошая мать.
— Я мать, которая ошиблась. Он у меня красивый вырос, а душа, что ж, как у воробья. Тут клюнул, там клюнул, где зерно, туда. Эту, Регину, видела?
— Нет.
— И не хочу. Мне Нинка сказала, ей тридцать один, работает в салоне, где ногти делают. Квартиру снимает.
— Это не моё дело.
— Твоё, твоё. Потому что она его в эту затею втянула. Он сам до такого не додумался бы. Не умеет он так, в лоб.
Галина поставила чайник. Руки у неё дрожали едва заметно, как лист осины, и она спрятала их в рукава кофты, делая вид, что мёрзнет.
— Зинаида Фёдоровна, зачем вы пришли?
— Вера где?
— У подруги.
— Хорошо. Скажу при тебе одной. Я помню, как вы сидели у нотариуса. Игорь мне потом рассказал, хвастался: мол, ловко банк обвёл. Что квартиру на тебя переписал, а сам вроде и ни при чём.
— Он вам говорил?
— Говорил. А потом забыл, что говорил. Мужчины так умеют. Подписать и забыть. Особенно когда им выгодно.
Галина села напротив. В кухне было тихо, только холодильник вздыхал и тикали часы на стене, отстающие на полторы минуты, которые она так и не завела.
— Вы хотите, чтобы я напомнила ему?
— Я хочу, чтобы ты не позволила ему сделать глупость. Он же потом всю жизнь будет локти кусать. И мне не простит, что я знала.
— А вы знали, что сегодня?
— Я знала, что ты умная. И что хранишь бумаги. Ты в этом доме всегда была как архив.
Чайник засвистел. Галина налила воду, поставила чашки, и свекровь, не дожидаясь приглашения, отломила кусок батона и принялась посыпать солью.
— Знаешь, что мне в тебе нравилось? — сказала она, жуя. — Ты не жаловалась. Никогда. Приходила с работы, готовила, стирала, и ни слова. А сын мой решил, что если ты не жалуешься, то всё в порядке. Мужики так думают.
— А вы так не думали?
— Я думала, но мне было нечем тебе помочь. Сама была как ты.
Она замолчала, отряхнула ладонь от крошек, и на мгновение Галина увидела в ней не свекровь, а просто усталую женщину, которая тащила тележку три остановки на трамвае.
— Я не буду вмешиваться, — сказала Зинаида Фёдоровна. — Но если спросит, скажу правду. Что я тебя уважаю.
— Зинаида Фёдоровна…
— А с огурцами разберёшься сама. Это для Веры. Она любит с чесноком.
Игорь приехал за вещами в воскресенье, и приехал не один. Галина увидела из окна кухни его серый седан, а на пассажирском сиденье женщину в зелёном. Женщина не вышла, сидела, поправляя что-то в зеркале заднего вида.
Галина отвернулась от окна. На подоконнике стоял кактус, сухой и сморщенный, который Игорь привёз из командировки и называл «Валентином». Она давно хотела его выбросить, но всякий раз рука не поднималась.
Звонок в дверь прозвучал коротко.
— Привет, — сказал он на пороге. В новой рубашке, светло-голубой, отглаженной. Подстриженный. Пахло одеколоном, которого она не знала.
— Проходи.
— Я ненадолго. Заберу зимние вещи и документы на машину.
— Документы в верхнем ящике комода.
Он прошёл в спальню, и она слышала, как он выдвигает ящики. Скрип первого, второго, третьего. Он всегда выдвигал их с одним и тем же нажимом, и звук был знакомый, домашний, и от этого было особенно противно.
Вера вышла из своей комнаты в наушниках. Увидела отца, сняла наушники, повесила на шею.
— Привет, пап.
— Привет, дочь. Как школа?
— Нормально.
— Тройки есть?
— У меня нет троек.
— Я шучу.
— Ты не шутишь, пап. Ты не знаешь.
Игорь остановился с зимней курткой в руках. Куртка была тёмно-синяя, с воротником из искусственного меха. Вера когда-то в ней грелась, когда он носил её на плечах.
— Вера, — сказал он, — я понимаю, что тебе сейчас тяжело.
— Я не говорила, что тяжело.
— Но ты так выглядишь.
— Как?
— Как мама.
Галина стояла у двери кухни и держалась за косяк. Косяк был шершавый, там, где Вера в три года ковыряла ногтем краску.
— Игорь, — сказала она.
— Что?
— Твоя спутница в машине. Пусть зайдёт. Холодно.
— Не надо.
— Почему?
— Потому что ей неловко.
— Ей неловко, — повторила Галина. — Ты это слышишь, Вера?
Вера слышала. Она смотрела на отца прямо, не мигая, и лицо у неё было неподвижное, как у человека, который смотрит на чужую аварию.
— Пап, — сказала она, — а как её зовут?
— Регина.
— А сколько ей лет?
— Тридцать один.
— Мне пятнадцать. Ей вдвое больше. А тебе почти пятьдесят. Ты не думал, как это выглядит?
— Вера.
— Я просто спрашиваю.
Игорь поставил сумку на пол. Он стоял посреди прихожей, и вдруг показался Галине маленьким, как в тот сентябрь, когда курил на балконе. Но это длилось секунду. Потом он расправил плечи.
— Я не обязан отчитываться перед пятнадцатилетней, — сказал он. — Ты поймёшь, когда вырастешь.
— Я уже выросла, — сказала Вера. — Вот этим летом.
Она ушла к себе, не хлопнув дверью. Просто закрыла, мягко, как закрывают дверь в комнату, где спит больной.
Игорь повернулся к Галине.
— Ты настроила её против меня.
— Ты сам справился.
— Не надо этого тона.
— Каким тоном я должна?
— Нормальным. Мы взрослые люди. Давай сделаем всё спокойно. Во вторник, у твоей Тамары Львовны. Я привезу Регину.
— Зачем?
— Она будет рядом. Для поддержки.
— Чьей?
— Моей.
Галина посмотрела на его руки. Пальцы с чуть опухшими суставами, на левом безымянном белая полоска от кольца, уже почти незаметная. Он снял кольцо давно. Она вспомнила, что в декабре, когда он дарил ей серёжки, кольцо ещё было. Значит, полоска за три месяца успела побледнеть.
— Хорошо, — сказала она. — Привози.
— Ты правда не злишься?
— Нет.
— Странно. Я думал, будет скандал.
— Нет, — сказала Галина. — Скандала не будет.
В понедельник вечером, накануне, она сидела в спальне на краю кровати и держала телефон. На экране светился его номер. Палец лежал над кнопкой вызова, не касаясь.
За окном накрапывал дождь. Он стучал по подоконнику тонко, неровно, и от этого стука хотелось пересчитывать капли. Она пересчитала до сорока. Потом бросила.
Можно позвонить. Можно сказать: Игорь, вспомни, что мы подписывали в две тысячи одиннадцатом. Вспомни и не позорься. Приходи один, или не приходи вообще, а лучше давай просто обсудим алименты, как нормальные люди. Квартира не твоя. Ты сам так захотел.
И он, возможно, разозлится. Возможно, станет кричать. Но тогда он не окажется в кабинете, при свидетелях, с женщиной, которую он привёл, чтобы показать, как всё хорошо у него получилось.
Галина положила телефон на тумбочку. Потом взяла снова.
«Зачем я тянула?» — подумала она. Может, из мести. Может, из усталости. А может, просто потому, что хотела, чтобы кто-то другой, не она, сказал ему вслух то, что она за полтора месяца не смогла сказать ни разу. «Ты не имел права». Чтобы это сказали посторонние, при бумагах, под печатью, чтобы не было пути назад.
Не красиво. Она знала, что не красиво. Другая на её месте позвонила бы адвокату и расписала всё по пунктам. Но Галина слишком долго молчала, чтобы научиться говорить заранее.
Телефон завибрировал в её руке. Игорь.
— Да?
— Ты не спишь?
— Нет.
— Я насчёт завтра. Мы с Региной хотели уточнить. Сколько времени займёт?
— Не знаю. Час, может, полтора.
— Хорошо. Ей к двум на работу.
— Значит, успеет.
— Ты не обижайся, ладно? Я правда хочу, чтобы у нас без обид.
Его голос в трубке был мягкий, почти тёплый, тот голос, которым он говорил с ней в первые годы. Она закрыла глаза. В горле стало сухо, как будто она проглотила горсть песка.
— Игорь, — сказала она.
— Да?
— Ты уверен, что всё помнишь?
— В смысле?
— Всё, что нужно для завтра. Документы. Паспорта.
— Всё взял. Что ты, как мать.
— Хорошо. Тогда до завтра.
— Галь…
— Что?
— Спасибо, что не усложняешь.
Она отключилась и положила телефон экраном вниз. На потолке плясали блики от фар проезжающих машин. Рядом, на подушке, лежала синяя папка, и от неё тянуло сыростью, пылью и лёгким запахом тех самых кошек из подъезда на Садовой, которые отпечатались на картоне, как отпечатывается всякая память.
«Спасибо, что не усложняешь». Она повторила эту фразу вслух, чтобы услышать, как она звучит.
Звучала она как приговор. Но чей?
В дверь тихо постучали. Вера вошла, с подушкой под мышкой, в пижаме с медведями.
— Можно к тебе?
— Можно.
Дочь залезла на кровать, подвинулась к стене и положила голову Галине на плечо. От волос пахло яблочным шампунем и чем-то детским, что ещё не выветрилось. Некоторое время обе молчали.
— Мам, ты боишься?
— Немного.
— Я тоже.
— Ты ложись. Завтра у тебя контрольная по алгебре.
— Я знаю.
— Тогда спи.
— А ты?
— И я.
Вера закрыла глаза, и через десять минут её дыхание стало ровным и тяжёлым. Галина лежала, глядя в потолок, и держала в руке край синей папки. Пальцы сами нашли уголок и гладили его, как гладят шерсть.
Утром она встала в шесть сорок семь. Будильник показывал это красными цифрами, но она не слышала звонка: проснулась за минуту до него, как просыпаются перед дальней дорогой.
Она приготовила Вере завтрак: овсянку с яблоком и корицей, как любила дочь. Сама есть не стала. Налила в кружку с отбитой ручкой чай и держала её за ободок, обжигая пальцы, потому что ручки не было, а ставить не хотелось.
— Мам, ты в чём пойдёшь? — спросила Вера.
— В сером костюме.
— Ты в нём как учительница.
— А как мне надо?
— Как человек, у которого всё хорошо.
— Тогда в бежевом пальто.
— Тебе идёт.
Она надела пальто, поправила воротник перед зеркалом в прихожей. В зеркале стояла женщина сорока четырёх лет, рост сто шестьдесят восемь, каштановые волосы до плеч с серебристой прядью над левым ухом, которую она так и не закрасила. Глаза карие, внимательные, чуть припухшие от недосыпа. Лицо спокойное. Слишком.
— Удачи, — сказала Вера в дверях.
— Спасибо.
— Я в школе буду с телефоном. Если что, пиши.
— Хорошо.
— Мам.
— Что?
— Ничего. Просто я с тобой.
Галина не нашла слов. Поцеловала дочь в макушку, и та вынырнула из-под руки, схватила рюкзак и побежала вниз по лестнице, задевая перила бутылкой воды.
Галина положила синюю папку в сумку. Постояла. Потом достала старую резинку, обрывок, подняла с пола и положила в карман пальто. Зачем, она не знала.
На улице было сыро и свежо. Пахло мокрым асфальтом, бензином и чуть-чуть сиренью из соседнего двора, которая только набирала почки. Она шла к остановке, и каблуки стучали ровно, как метроном. Автобус подошёл сразу. Она села у окна, положила сумку на колени и обхватила её обеими руками.
Семь остановок до центра. Потом пешком мимо аптеки с зелёным крестом, через арку, где пахнет подвалом, и по узкому переулку до дома с тугой дверью.
Она перебирала это в голове всю дорогу: каждую ступеньку. И когда вышла у дома на Садовой, оказалось, что ладони у неё мокрые, а в ушах стоит шум, как от далёкой воды.
Контора была прежняя. Та же латунная табличка, чуть потускневшая, та же дверь на тугой пружине. Только в подъезде теперь пахло не кошками, а свежим кофе из автомата, и на стене висел экран с рекламой.
Галина поднялась на второй этаж и вошла в приёмную. За стойкой сидела молодая девушка с гладким пучком.
— Вы к Тамаре Львовне?
— Да. На одиннадцать. Мы с мужем.
— Присаживайтесь. Она сейчас заканчивает.
Галина села на жёсткий кожаный диван. Напротив висела копия картины с осенним лесом, и она стала считать берёзы. Девять. Десять. Потом бросила.
В одиннадцать ноль пять дверь открылась.
Игорь вошёл первым. Светлая рубашка, серый пиджак, начищенные ботинки. Он улыбался, и клык выдвигался вперёд, как всегда, когда он был доволен собой. За ним вошла Регина.
Зелёное платье, ярче весенней травы. Рыжеватое каре, подстриженное так аккуратно, что каждая прядь лежала на своём месте. Рост около ста семидесяти пяти на каблуках, тонкая талия, тонкий нос с чуть вздёрнутым кончиком. В руке она держала не сумочку, а фирменный пакет с образцами тканей, из которого торчал уголок шторы горчичного цвета.
— Здравствуйте, — сказала она Галине и улыбнулась. Улыбка была тёплая и неожиданно искренняя. — Регина.
— Галина.
— Вы только не думайте, я не хотела вторгаться. Игорь настоял.
— Я не думаю.
— Просто мы так вовремя. Я как раз присматривала шторы для новой квартиры, подумала, что можно сразу после.
Галина смотрела на пакет. Горчичная ткань с мелким узором, похожим на веточки.
— Красивые, — сказала она.
— Правда? Игорь говорит, слишком яркие. Но мне хочется, чтобы в доме было светло.
Игорь взял Регину под локоть и повёл к дивану. Они сели рядом, плечом к плечу, и он положил руку ей на колено, привычно, как кладут на подлокотник кресла.
Галина смотрела на эту руку. Потом на собственные колени. Потом опять на картину.
«Одиннадцать берёз», — подумала она.
Дверь кабинета открылась.
— Прошу вас, — сказала Тамара Львовна.
Кабинет был большой, с высоким окном, затянутым тюлем, сквозь который падал рассеянный свет. Массивный дубовый стол, настольная лампа с зелёным абажуром, два ряда кожаных стульев. На стене диплом в рамке, рядом часы с римскими цифрами.
Тамара Львовна поднялась из-за стола. Ей было пятьдесят восемь, рост сто шестьдесят четыре, короткая седая стрижка, очки на цепочке, тёмный жакет. Она казалась меньше, чем помнила Галина, но взгляд остался прежний: спокойный, прямой.
— Галина Николаевна, — сказала она, кивнув. — Игорь Сергеевич. И ваша спутница?
— Регина Андреевна, — сказал Игорь. — Моя… будущая жена.
— Присаживайтесь.
Галина выбрала крайний стул у окна. Игорь с Региной сели напротив, через стол. Нотариус вернулась на своё место, открыла папку и надела очки.
— Итак, — сказала она. — Проект соглашения мы подготовили по вашему запросу, Игорь Сергеевич. Раздел имущества и порядок уплаты алиментов на несовершеннолетнюю дочь. Я прочитаю вслух, потом вы скажете, согласны ли.
— Конечно, — сказал Игорь.
Тамара Львовна читала. Голос у неё был ровный, без интонаций, и каждое слово ложилось на стол, как карта. Про автомобиль, который остаётся за Игорем. Про дачу под Звенигородом. Про накопительный счёт, разделяемый поровну. Про алименты.
— Пункт семь, — читала она. — Игорь Сергеевич обязуется ежемесячно выплачивать на содержание дочери, Веры Игоревны, сумму в размере двенадцати тысяч рублей.
Регина слегка склонила голову к плечу и поправила пакет с тканями. Игорь сидел, откинувшись на спинку, закинув ногу на ногу. Галина заметила, что носок у него левый чуть светлее правого. Он собирался в спешке, из разных пар.
— Пункт восемь, — сказала нотариус. — Квартира по адресу, улица Лесная, дом девять, квартира сорок четыре, подлежит продаже, а вырученные средства делятся между сторонами в равных долях.
Она подняла глаза.
— Это всё, что содержится в проекте. Есть ли вопросы?
— Нет, — сказал Игорь. — Всё как договаривались.
— Галина Николаевна?
— Нет.
— Тогда, прежде чем я приглашу вас подписать, мне необходимо задать вопрос, который я задаю во всех таких случаях. Игорь Сергеевич, вы утверждаете, что все перечисленные объекты являются совместно нажитым имуществом?
— Разумеется.
— В том числе квартира?
— В том числе квартира. Мы купили её в браке.
— И вы не заключали других соглашений относительно режима собственности?
— Каких других?
— Брачного договора, например.
Игорь засмеялся. Коротко, с лёгким недоумением, оглянулся на Регину, как бы говоря: слышишь, что она спрашивает.
— Нет. Какого договора? Мы жили как все.
Тамара Львовна не ответила сразу. Она сняла очки, протёрла их краем жакета, надела обратно. Потом достала из ящика стола тонкую серую папку с белой этикеткой и положила перед собой.
— Игорь Сергеевич, — сказала она, — раздела квартиры не будет. Четырнадцатого сентября две тысячи одиннадцатого года вы подписали в этом кабинете брачный договор, и по нему квартира на Лесной принадлежит только Галине Николаевне.
Тишина упала не сразу. Сначала донёсся приглушённый гул с улицы, потом тикнули часы с римскими цифрами, и только тогда стало слышно, как в приёмной смеётся девушка с пучком.
Улыбка Игоря не исчезла, она застыла. Уголки губ ещё держались, а глаза уже стали пустыми, как окна в доме, где выключили свет. Регина перестала поправлять пакет. Рука повисла в воздухе, потом опустилась на колени.
— Что? — сказал Игорь.
— Брачный договор. Удостоверен мной. Вот копия из реестра, у меня есть оригинал книги записей.
— Это ошибка.
— Нет.
— Я ничего не подписывал.
— Вы подписали, — сказала Тамара Львовна. — Ваша подпись стоит на втором листе, на пятом и на обороте. Я лично вам читала текст вслух. Вы сказали, что это формальность.
Игорь повернулся к Галине. Лицо у него поплыло, как у человека, которого ударили, но он ещё не понял, куда.
— Ты знала.
— Да.
— Всё это время?
— Да.
— И молчала?
— Ты не спрашивал.
Регина повернулась к нему всем корпусом. Горчичная штора выскользнула из пакета и упала на пол, мягко, без звука.
— Игорь, — сказала она тихо, — ты говорил, что у тебя половина квартиры.
— Так и есть.
— Игорь Сергеевич, — сказала Тамара Львовна, — по закону не так. Квартира была приобретена в браке, но брачным договором режим собственности изменён. Я обязана вам это объяснить. Предмета раздела нет.
— Но дача? Машина?
— Дача и машина за вами. По договору. Квартира за Галиной Николаевной. Эти положения вы сами внесли.
— Я тогда ничего не понимал! Банк давил!
— Вы понимали, — сказала нотариус, не повышая голоса. — Я задавала вам вопросы. Вы отвечали.
Игорь встал. Стул скрипнул по паркету. Он провёл ладонью по лицу, сверху вниз, словно стирал что-то, и когда рука опустилась, Галина увидела, что лицо у него серое, как тогда на балконе, четырнадцать лет назад.
— Это подстроено, — сказал он. — Вы сговорились.
— Игорь Сергеевич, сядьте.
— Это подстроено!
— Сядьте, — повторила Тамара Львовна. Негромко. — И послушайте ещё. Потому что есть второй вопрос, и он вас касается не меньше.
Он сел, не сводя с неё глаз. Регина смотрела в сторону. На её щеке проступило красное пятно, как отпечаток чужой ладони, хотя её никто не трогал.
— Пункт семь проекта, — сказала нотариус. — Двенадцать тысяч в месяц. Я не вправе удостоверить это соглашение.
— Почему?
— Потому что по статье сто третьей Семейного кодекса размер алиментов, установленных соглашением, не может быть ниже того, что ребёнок получил бы по решению суда. На одного ребёнка это четверть заработка. Ваша официальная справка, которую вы приложили, показывает тридцать шесть тысяч в месяц, но к проекту приложена и копия декларации. Вы получали вознаграждения по договорам подряда. Четверть от общей суммы выходит больше двенадцати.
— Я указал всё, что получаю!
— Вы указали то, что считали удобным.
Галина слушала и не верила, что происходит. Она ждала этого момента четырнадцать лет, пусть даже сама об этом не знала, и ждала по-другому. Ждала торжества, жгучего, острого. А сейчас чувствовала только странную тишину внутри, будто выключили холодильник, который гудел всю жизнь.
— Я не подпишу, — сказал Игорь.
— Это ваше право. Но тогда вопрос об алиментах решит суд, и сумма будет определена по закону. Она будет выше.
— Я не хочу суда!
— Тогда пересмотрите пункт.
Игорь посмотрел на Регину, ища поддержки. Но Регина уже встала. Подняла с пола штору, аккуратно сложила, сунула в пакет. Движения у неё были точные и медленные.
— Регина, подожди.
— Ты сказал, что у тебя будет квартира, — сказала она. — Что мы сразу переедем. Я уже договорилась с хозяйкой о расторжении.
— Мы переедем.
— Куда?
— Я что-нибудь придумаю.
— Игорь, — сказала она, и голос у неё был ровный, но под ним что-то дрожало, как лёд на реке. — Ты мне врал.
— Я не врал! Я просто забыл!
— Забыл, что подписал документ о собственной квартире?
— Это было давно!
— Четырнадцать лет назад, — сказала Тамара Львовна. — Я помню. Сентябрь, дождь, у вас были мокрые ботинки.
Игорь посмотрел на неё, потом на Галину, потом на стол, где лежала серая папка с белой этикеткой. И Галина увидела, как в его глазах что-то оседает, как оседает мутная вода в стакане, если дать ей постоять.
— Галя, — сказал он. — Почему ты не сказала?
— Я не знала, как.
— Это не ответ.
— Это единственный ответ, который у меня есть.
— Ты хотела унизить меня.
— Нет.
— Тогда зачем?
Она поправила воротник пальто. Пальцы нашли в кармане обрывок резинки и сжали его.
— Я хотела, чтобы ты сам вспомнил, — сказала она. — Вот и всё. Я думала, что ты скажешь: «Постой, а ведь мы подписывали. Давай не будем». Я ждала до последней минуты.
— Ты могла позвонить.
— Я держала телефон в руках вчера. Целый час.
— И что?
— И ты позвонил первым. Сказал «спасибо, что не усложняешь».
Игорь открыл рот и закрыл. Потом сел, наконец, как человек, у которого подкосились ноги, и сжал голову руками.
— Идиот, — сказал он глухо. — Какой же я идиот.
— Ты не идиот, — сказала Галина. — Ты просто привык, что я не жалуюсь.
Она не знала, откуда взялась эта фраза. Но она прозвучала, и Игорь вздрогнул, как от чужого голоса, который он уже слышал.
На улице моросило. Галина вышла первой, и дверь на тугой пружине хлопнула за спиной, как выстрел. Она остановилась на крыльце, подняла лицо к небу. Капли падали на лоб, на веки, холодные и лёгкие.
За спиной послышались шаги. Регина вышла, прижимая к груди пакет. Каре у неё слегка растрепалось, помада стёрлась с нижней губы. Выглядела она теперь моложе. Не на тридцать один, а на двадцать пять, может, меньше.
— Галина, — сказала она.
— Да.
— Я хотела извиниться.
— Не за что.
— Есть. Я знала, что он женат. Не буду врать. Он говорил, что вы давно чужие.
— Мы были чужие, — сказала Галина. — Только я не замечала.
— Я не знала про дочь. То есть знала, но он говорил, что она с вами, что всё решено.
— Решено.
— Но не так, — сказала Регина. Помолчала, прикусила губу. — Он мне про квартиру сто раз говорил. Что вы согласились. Что вы добрая. А вы не добрая.
— Нет.
— Вы просто знаете, чего хотите.
— Я не уверена.
— Это видно, что не уверены. Но вы всё равно знаете.
Галина посмотрела на неё. На зелёное платье, на мокрые ресницы, на пальцы, судорожно сжимающие ручки пакета. Ей захотелось сказать что-нибудь злое, и она понимала, что имеет на это право. Но слова не шли.
— Вы уйдёте от него? — спросила она.
— Не знаю.
— Это не моё дело.
— Нет, ваше. Вы тоже жили с ним двадцать лет.
— Двадцать два.
— Тем более. Скажите честно. Он такой всегда?
Галина вспомнила кухню в две тысячи десятом. Игорь в трусах и майке, с сонной дочкой на руках, пел ей «Спят усталые игрушки» фальшиво и нежно. Вспомнила, как он плакал на похоронах её матери, сжимал её плечи, и руки у него были тёплые и крепкие. Вспомнила, как он перестал приходить к ужину, как поздно возвращался, как перестал смотреть на неё, когда она говорила.
— Нет, — сказала она. — Он был другим. Давно.
— А потом?
— А потом он поверил, что ему всё можно.
Регина кивнула. Достала из пакета горчичную штору, расправила на ладони, посмотрела на узор.
— Красивая, правда?
— Очень.
— Возьмите. Мне она теперь ни к чему.
— Я не могу.
— Пожалуйста. Пусть будет у кого-то, у кого есть окно.
Она вложила штору в руки Галине и, не оглядываясь, пошла вниз по улице, к метро, на каблуках, чуть быстрее, чем надо. Зелёное платье мелькало между серыми прохожими, как последний лист на голой ветке.
Дверь за спиной снова хлопнула. Игорь вышел на крыльцо. Он держал в руках портфель, и портфель висел как-то боком. Он увидел, что Регина ушла, потом увидел штору в руках Галины. Постоял.
— Ты подстроила, — сказал он. Но голос потерял силу.
— Игорь.
— Зачем ты пришла сюда? Могла в любую другую контору.
— Я хотела, чтобы нас слушала та, кто знает всю правду.
— И кто выиграл?
— Никто.
— Ты выиграла.
— Нет. Я просто осталась с тем, что у меня было.
Он хмыкнул, поднял воротник пиджака. Дождь усилился, мелкий, колючий, и капли побежали по его лицу, и невозможно было понять, какие из них не дождевые.
— Алименты я пересмотрю, — сказал он.
— Хорошо.
— Вере скажи, что я позвоню.
— Скажу. Но лучше сам.
— Она не захочет.
— Захочет. Она тебя любит. Это самое неудобное.
Он кивнул, и в этом кивке было больше, чем в сотне слов. Потом сошёл с крыльца и пошёл в сторону парковки, не оглядываясь. Серый седан стоял у бордюра, на лобовом стекле лежали мокрые жёлтые листья, которые он не стал смахивать.
Галина стояла под козырьком, пока он не уехал. Потом достала из кармана обрывок синей резинки, посмотрела на него и разжала пальцы. Резинка упала в лужу и растеклась тонкой тёмной нитью.
Дома пахло гречкой и жареным луком. Вера варила ужин, стоя на цыпочках над кастрюлей, и косилась на дверь.
— Ты пришла, — сказала она.
— Пришла.
— Всё?
— Всё.
— Он забрал квартиру?
Галина сняла пальто, повесила на крючок. Пальто пахло сыростью и чужими духами, и она оставила его проветриваться в прихожей.
— Нет, — сказала она.
— А как?
— Это длинная история.
— Расскажи.
— Потом. Сначала поедим.
Вера выключила газ, достала тарелки, положила гречку с подливой, поставила на стол огурцы, которые привезла бабушка. Галина села, взяла вилку. Огурцы хрустнули, свежие, с чесноком, и вкус ударил в нёбо, острый, домашний, настоящий.
На подоконнике лежала горчичная штора. Галина развернула её на коленях и пощупала. Ткань была плотная, чуть шершавая, с узором из тонких веточек.
— Откуда? — спросила Вера.
— Подарили.
— Кто?
— Женщина, которая ушла.
Вера помолчала, подцепила вилкой кусок лука.
— Мам, а ты ему сказала?
— Что?
— Что ты на него не злишься.
— Я злюсь.
— Но не так, как могла бы.
— Нет. Не так.
Дочь поела, убрала посуду, вымыла тарелки. Потом остановилась у окна и спросила, не оборачиваясь:
— А кактус можно выбросить?
— Можно.
— Он уже давно мёртвый.
— Я знаю.
Вера взяла горшок, сухую землю с коричневым шариком посередине, и вынесла на лестницу. Вернулась через минуту, вытирая руки о джинсы.
— Легче? — спросила Галина.
— Немного.
Они стояли рядом на кухне, и за окном дворник в оранжевом жилете всё ещё сгребал мокрые листья в кучу. Куча была теперь больше, но он не торопился.
Галина подошла к шкафу, достала белую кружку с отбитой ручкой, налила чай. Села у окна, повернув кружку так, чтобы выщербленное место смотрело в сторону. Горячая керамика грела ладони.
Где-то в глубине квартиры тикали часы, отстающие на полторы минуты. Она встала на табуретку, сняла их со стены, и пальцы сами нашли колёсико на обороте. Завела. Стрелки дрогнули и пошли.
Она повесила часы на место и посмотрела на них. Сначала показалось, что они идут слишком быстро. Потом она поняла, что просто отвыкла.
– Колбаса на мою пенсию куплена, – сказал свёкор. Я забрала сына и сняла квартиру