– Вам, деточка, не досолено? – Ариадна Модестовна придвинула серебряную солонку поближе к своей тарелке. – Привыкайте. В этом доме пересаливать не принято.
Я кивнула и проглотила пресный рис. Он лип к нёбу, как размоченная бумага.
Она промокнула уголки губ салфеткой и тут же, не меняя улыбки, сказала мужу несколько слов по-итальянски. Феликс Петрович посмотрел на мои руки.
Я убрала их под стол, на колени.
Так проходил почти каждый воскресный обед. Шесть лет, дважды в месяц, сталинка на Соколе, потолки три двадцать, паркет пахнет мастикой. И всякий раз, когда хозяевам хотелось сказать что-то не для моих ушей, они переходили на свой «семейный» язык.
Язык остался у них с восьмидесятых: Феликс Петрович пять лет служил в Милане по линии Внешторга, жена была при нём, маленький Родя пошёл там в школу. Прошло сорок лет, а Италия в этой квартире так и не кончилась.
А я кто? Альбина, пятьдесят один год, сестра-хозяйка в подмосковном санатории. Осенью двадцатого Феликс Петрович отдыхал у нас по путёвке, сын навещал его и однажды пожаловался на подушку. Я принесла другую.
Для его матери я так и осталась женщиной, которая носит подушки.
Родион после развода жил у родителей, а ко мне в Выхино приезжал с пятницы по воскресенье. Наедине он был другой: тёплый, смешливый, чинил мне кран. В сорок пять, после пятнадцати лет одиночества, от такого не отказываются.
– Аля, не бери в голову, – отвечал он, когда я спрашивала, о чём они там. – Привычка. Им под восемьдесят, не переделаешь.
На второй год я попросила саму Ариадну Модестовну говорить при мне по-русски. Она подняла брови: «Деточка, не всё на свете про вас».
Тогда я и поняла, что просить бесполезно. Надо учить.
Три года назад я нашла в интернете Сильвию. Она из Вероны, замужем за нашим, живёт в Химках и даёт уроки по видеосвязи. Вторник и четверг, восемь вечера, полторы тысячи за занятие. Родион в будни не приезжал и ничего не знал.
Сначала я готовила сюрприз: выучу, скажу на свадьбе тост на их любимом языке, и Ариадна Модестовна наконец посмотрит на меня как на свою. Двести семьдесят уроков я отсидела ради этого взгляда, четыреста пять тысяч рублей при зарплате в шестьдесят две.
А потом я начала понимать, сперва обрывками, через слово: «опять это платье», «говорит, как на рынке». И молчала дальше, потому что каждый раз сомневалась: может, ослышалась? Может, мне, вечной троечнице, показалось?
Да и как теперь признаться? «Здравствуйте, я вас второй год слушаю»?
Родион-то понимал всё. Я объясняла себе, что он вырос под эту музыку и давно её не слышит, как не слышат тиканье часов.
В то воскресенье я не ослышалась: «mani da lavandaia», руки прачки.
– Теперь о свадьбе, – Ариадна Модестовна отложила вилку. – Третье октября, гости будут из нашего круга. Поэтому договоримся: про санаторий вы молчите.
– Почему?
– Потому что «кастелянша» за столом не звучит, голубушка. Скажем так: Альбина трудится в санаторно-курортной сфере. Обтекаемо и прилично.
За окном прогремел трамвай, в серванте тонко отозвался хрусталь. Родион улыбнулся одной стороной рта и стал изучать этикетку на бутылке.
Он всегда так улыбался, когда надо было выбирать между мной и мамой. И всегда выбирал этикетку.
Ладони под скатертью стали мокрыми. Этими руками я тридцать лет перестилаю, считаю, глажу, принимаю и сдаю. Стыдиться их? Перед кем?
Я вытерла их о юбку и положила на стол. По одной.
– Ариадна Модестовна, я не кастелянша. Я сестра-хозяйка. У меня двести двадцать коек, четырнадцать человек в подчинении и склад, где каждая наволочка по описи.
Она перестала жевать.
– И гостям я скажу именно так. А кто не расслышит, тому повторю.
– Феликс, ты слышишь? – она повернулась к мужу. – Нам ставят условия.
– Стало быть, слышу, – сказал Феликс Петрович и впервые за обед посмотрел мне в лицо, а не на руки.
Ризотто я доела до последней рисинки. Пресное, остывшее, а пошло легко.
До метро Родион вёл меня под руку и говорил, что я молодец, что маму давно пора осадить, только сам он не умеет. Я подумала: ну вот же он, мой. Нерешительный, зато родной.
И только одна мысль мешала. Столько лет он твердил «зачем нам штамп», а в июне вдруг сделал предложение, и мать его не сказала ни слова против. Что у них изменилось?
Ответа я не знала. А во вторник, посреди урока, позвонила Ариадна Модестовна: «Список гостей я посмотрела. В среду жду вас у себя, там многое придётся вычеркнуть».
***
В среду я приехала на Сокол прямо со смены, с запахом хлорки в волосах.
Мой список лежал на овальном столе под лампой. Двадцать две фамилии с моей стороны, и восемнадцать из них перечёркнуты красным карандашом. Жирно, с нажимом, бумага местами прорвалась.
– Садитесь, деточка, – Ариадна Модестовна постучала карандашом по листу. – Я оставила вам четверых. Маму, тётю и ещё двоих на ваш выбор.
– А остальные?
– Остальные, голубушка, это ваши горничные и какая-то Рая с мужем-водителем. Вы представляете их рядом с Нонной Аркадьевной? Они же придут в люрексе.
Рая двадцать лет работает со мной в паре. Когда я зимой свалилась с температурой, она месяц тянула мой склад и свой этаж. А люрекса у неё нет, у неё одно синее платье на все праздники.
– Зал на сорок человек, – сказала я. – Места хватит всем.
– Зала нет.
Я не поняла. Тот зал я нашла сама ещё в июле: ресторан у нашего метро, веранда, сорок мест. Внесла тридцать тысяч задатка с отпускных, вторым телефоном в брони записала Родиона. И заказала приглашения с тиснением, по сто пятьдесят рублей штука.
– Родя позвонил туда в понедельник и всё отменил, – она поправила брошь у ворота. – Я попросила. Веранду уже отдали под чей-то юбилей, так что не трудитесь перезванивать. Свадьба будет в «Тоскане» на Патриарших, камерно, на восемнадцать персон.
– А задаток?
– Задаток, насколько я понимаю, не возвращают. Считайте это платой за урок хорошего вкуса. И чтобы потом не было недоразумений: в «Тоскане» девять с половиной тысяч с персоны, счёт пополам. С вас восемьдесят пять пятьсот.
Я посчитала быстрее, чем она договорила. Четверо моих гостей из восемнадцати, а плачу я половину.
Родион сидел в кресле у окна и крутил в пальцах винную пробку. На меня он не взглянул.
Вот что было обиднее всего. Не красный карандаш и не люрекс. Он сам набрал номер, сам сказал «отменяем», а во вторник как ни в чём не бывало желал мне по телефону спокойной ночи.
В комнате пахло мастикой и сухими розами. Часы в углу пробили шесть, и каждый удар отдавался у меня под рёбрами.
Ариадна Модестовна повернулась к мужу и вполголоса добавила по-итальянски. Короткая фраза, я разобрала её целиком: меньше народу, меньше расходов и меньше стыда.
Феликс Петрович хмыкнул в газету.
Меня бросило в жар, блузка прилипла к спине. Задаток – это половина моей зарплаты. А приглашения уже лежали дома в коробке, я подписывала их три вечера, каждое от руки.
Руки сами поползли под стол. Я поймала их на полдороге.
– Родион, посмотри на меня.
Он поднял глаза.
– Деньги ты переведёшь мне до пятницы. Отменял ты, значит, и долг твой. Так и запишем.
– Аль, ну не начинай. Я же как лучше хотел, мама сказала, там это, дёшево всё.
– До пятницы.
Потом я взяла со стола красный карандаш и свой лист. Нашла Раю, поставила рядом галочку. Нашла девочек с третьего этажа. Галочка, галочка, галочка. Восемнадцать раз.
– Мои гости будут все двадцать два, Ариадна Модестовна. В «Тоскане», на веранде или у меня на кухне, мне без разницы. Но если за столом не окажется их, не окажется и меня.
– Вы ставите под удар собственную свадьбу, – очень тихо сказала она.
– Я ставлю галочки.
Карандаш я положила ей на блюдце. Феликс Петрович опустил газету и посмотрел на жену: «Тридцать шесть персон там не поместятся. Стало быть, придётся думать».
В лифте я прислонилась лбом к холодному зеркалу. Колени были ватные, а внутри, наоборот, собралось что-то твёрдое. Оказывается, им можно возражать! Потолок не рухнул, паркет не разошёлся.
Шесть этажей вниз я ехала и улыбалась своему отражению, красному и растрёпанному.
Деньги пришли в четверг вечером. Вся сумма, без подписи и без «прости». Сильвия в тот час гоняла меня по тосту, который я писала всё лето: «Дорогие Ариадна и Феликс, спасибо, что приняли меня в свою семью».
– Брависсима, – сказала она с экрана. – У тебя выговор лучше, чем у половины моих учеников.
Я засмеялась. Сильвия знала только, что тост для будущей родни. О том, что эта родня говорит при мне, я ей не рассказывала: стыдно было.
И я почти успокоилась. Но одна фраза с той среды сидела во мне занозой. Уже в дверях Ариадна Модестовна бросила: «С жильём, деточка, тоже решим после свадьбы. Не в Выхине же Роде жить».
А где же ему тогда жить? И что значит «решим»?
***
Через десять дней Феликсу Петровичу исполнялось семьдесят девять.
Ариадна Модестовна позвонила накануне, и голос у неё был медовый: «Алечка, вы же у нас профессионал, приезжайте пораньше, поможете со столом». Я решила, что это мир, и явилась за три часа до гостей.
Скатерть на двенадцать персон я отгладила сама, тяжёлым хозяйским утюгом, через влажную марлю. Расставила фарфор, натёрла бокалы до скрипа. В квартире пахло запечённой телятиной и её духами, сладкими, как пудра.
– Наденьте, а то забрызгаетесь, – хозяйка протянула мне фартук.
Я надела. И не сняла его следующие четыре часа.
Гостей было восемь, все из внешторговских: сухие старики в пиджаках, дамы в жемчуге. Говорили о Милане, о ценах на гаражи, о чьих-то внуках в Лондоне. Они рассаживались, а я носила. Закуски, горячее, хлеб, лёд, чистые вилки. Мой прибор стоял с краю, у самой двери, и я к нему так ни разу и не присела.
Я посчитала потом: сорок с лишним тарелок туда и столько же обратно.
Старик с орденской планкой дважды просил у меня воду без газа и оба раза сказал «девушка». Никто не объяснил гостям, кто я. Ни «невеста», ни «Альбина», ни хотя бы «наша Аля».
На кухне, между горячим и десертом, я поймала Родиона за рукав.
– Скажи им, кто я. Одной фразой.
– Аль, не сейчас. Папин день, неудобно. Потом, ладно?
Потом. Его любимое слово.
Он вернулся на своё место по правую руку от отца и улыбнулся мне оттуда одной стороной рта.
За десертом дама в жемчуге, Нонна Аркадьевна, тронула меня за локоть.
– Милочка, а сколько вы берёте за вечер? У меня в сентябре юбилей, мне нужна такая же расторопная.
Тут же стало тихо, только ложечка звякнула о блюдце. Я посмотрела на Ариадну Модестовну: ну скажи же. Одно слово!
Она промокнула уголки губ, наклонилась к подруге и ответила по-итальянски. Громко, на весь стол, как рассказывают удачную шутку:
– Gratis. È la lavandaia di Rodion.
Даром. Это прачка Родиона.
Засмеялись трое: Нонна Аркадьевна, её муж и сама хозяйка. Феликс Петрович нахмурился, но промолчал. А Родион уставился в тарелку, и уши у него стали красные. Он-то понял всё до слова.
Поднос в моих руках стал очень тяжёлым. Все эти годы я думала, что меня тут не замечают. А меня, выходит, замечали! Меня держали за прислугу, которой даже платить не надо.
Жар поднялся от шеи к вискам, во рту пересохло.
Поднос я поставила на сервировочный столик. Развязала фартук, сложила вчетверо, как складываю бельё перед сдачей, и повесила на спинку хозяйкиного стула.
Потом взяла от двери свой прибор и перенесла на другой конец стола.
– Подвинься, Родя.
Он тут же подвинулся. Я села.
– Отвечу сама, Нонна Аркадьевна. За вечер я не беру ничего. Меня зовут Альбина Сергеевна, я невеста Родиона. Свадьба третьего октября, приглашение вам пришлют.
Дама в жемчуге уронила ложечку.
– А кофе, Ариадна Модестовна, дальше подаёт хозяйка. Турка на плите, чашки я вымыла.
Ариадна Модестовна сидела очень прямо, с салфеткой в кулаке. По шее у неё поползли красные пятна.
– Стало быть, с днём рождения меня, – сказал Феликс Петрович и сам налил мне вина. – Давно вам пора было сесть, Альбина.
Вино было терпкое, тёплое. Я пила его маленькими глотками и чувствовала, как отпускает спину. Четыре часа на ногах, а устала я, оказывается, не от тарелок.
А если я испортила человеку праздник? Семьдесят девять лет, гости, и тут я со своим фартуком. Но вино мне налил он сам.
В такси Родион впервые за всё время сказал: «Ты права. Я с ними поговорю, это уже ни в какие ворота». И держал мою ладонь до самого Выхина.
А в воскресенье утром она позвонила сама.
– Алечка, я вчера была невозможна. Гости, возраст, нервы. Простите меня. Приезжайте в следующую субботу, только свои, вчетвером. Феликс Петрович хочет надеть вам кольцо своей матери, у нас в семье так принято.
Я села на табуретку в прихожей. Кольцо его матери. Мне!
Неужели шесть лет были не зря? Неужели надо было всего один раз снять фартук?
Всю неделю я повторяла тост в электричке, шёпотом, под стук колёс. В субботу они услышат, что я понимаю каждое слово. Им станет неловко, мне станет легче, и мы начнём с чистого листа.
Сильвии я написала, что в субботу у меня экзамен. Она ответила: «In bocca al lupo». Ни пуха ни пера.
Так я думала.
***
В субботу я надела синее платье, то самое, про которое Ариадна Модестовна говорила «опять это». Другого мне было не надо.
Стол накрыли на четверых: свечи, жёлтые розы, ризотто с белыми грибами. Пахло тёплым воском и чесноком. Серебряная солонка, как всегда, стояла у хозяйкиной тарелки.
Феликс Петрович достал из кармана бархатную коробочку. Кольцо было старое, тяжёлое, с тёмным гранатом. Он сам надел мне его на правую руку сухими прохладными пальцами.
– Носите, Альбина. Мать моя полвека его не снимала.
У меня защипало в носу. Родион поцеловал меня в щёку, Ариадна Модестовна подняла бокал: «За нашу Алечку». Я нащупала в сумке листок с тостом, хотя помнила его наизусть. Сейчас доем, встану и скажу.
Ризотто опять было пресным. Я улыбнулась про себя: привыкайте, деточка.
И тут она повернулась к мужу. Улыбка прежняя, бокал у губ, глаза на меня.
– Sempliciotta, però con l’appartamento.
Простушка, зато с квартирой.
Я перевела это раньше, чем успела испугаться. Сильвия учит на совесть.
– И с руками, – ответил Феликс Петрович на том же языке. – Будет кому за нами ходить.
– Ты говорил с ней о продаже? – это уже сыну. – Первого опять платёж.
Родион покосился на меня, улыбнулся одной стороной рта и выговорил, запинаясь, как школьник у доски:
– Dopo le nozze, mamma.
После свадьбы, мама.
Вилка в моей руке стала ледяной, в ушах загудело, как в тоннеле метро.
Вот и ответ, что изменилось в июне. Два года назад у Родиона закрылась фирма, итальянская плитка, и остался кредит: два миллиона триста. Он сам рассказывал, вздыхал, что отдаёт банку сорок восемь тысяч в месяц и сидит на шее у стариков. А моя двушка в Выхине тянет миллионов на двенадцать.
Квартиру мама оформила на меня дарственной, когда уезжала к сестре в Рязань. Дарёное при разводе не делят, это я знала и без юристов. А вот если продать и купить новое уже в браке, попробуй потом докажи, чьи были деньги.
Значит, и звонок с извинениями, и кольцо, и «Алечка» были авансом. За мою квартиру и бесплатную сиделку в придачу.
Руки лежали под столом на коленях, мокрые, с чужим гранатом на пальце. Я смотрела на них, наверное, целую минуту. Родион подливал отцу вино. Ариадна Модестовна уже по-русски рассказывала, какой чудный сентябрь в Тоскане.
Можно было встать и уйти молча. Можно было заплакать. Но тогда они так и не узнали бы, что я на самом деле слышала за этим столом.
Потом я положила обе ладони на скатерть.
– Signora Ariadna, mi passa il sale, per favore?
Передайте мне, пожалуйста, соль.
Салфетка остановилась у её губ. Феликс Петрович поставил бокал мимо подставки. У Родиона пробка выпала из пальцев и покатилась под стол.
Солонку мне никто не передал. Я встала, дотянулась сама и посолила. Щедро, как дома.
– А теперь тост, – сказала я по-итальянски. – Я готовила его три года.
Говорила я негромко и ни разу не сбилась. Что двести семьдесят вечеров учила их язык, чтобы сказать спасибо за то, что меня приняли в семью. Что спасибо скажу всё равно: за правду. Её лучше узнать до свадьбы, чем после продажи.
– Простушка остаётся при квартире, – закончила я. – А жених при маме.
За окном прошёл трамвай, и хрусталь в серванте отозвался, как в то воскресенье.
– Вы подслушивали! – выдохнула Ариадна Модестовна уже по-русски. – Три года! Это низко!
– Я сидела за вашим столом. Сто сорок четыре обеда, я посчитала. Это вы говорили при мне.
– Аля, ты не так поняла! – Родион вскочил. – Мама неудачно выразилась, а я так сказал, чтобы она отстала!
– Я поняла дословно, Родя. Кредит свой закрывай сам. Так и запишем.
Кольцо сошло с пальца туго. Я вернула его в коробочку и поставила её рядом с солонкой.
– А выговор у неё чище твоего, Ариадна, – вдруг сказал Феликс Петрович, глядя в скатерть. – Мы-то с тобой сорок лет акаем.
Она не ответила. Сидела с салфеткой в кулаке и, кажется, впервые не знала, на каком языке ей теперь разговаривать.
В прихожей я обулась не торопясь. Ладони были сухие.
Родион догнал меня у лифта, на лестнице пахло кошками и чужим ужином.
– Аль, ну подожди. Столько лет вместе, и из-за одного слова?
– Из-за трёх, – сказала я и нажала кнопку. – «После свадьбы, мама».
***
Вещи Родион забрал на следующий день: две рубашки, бритву, тапки и зарядку. Я выдала всё по описи, в его же спортивной сумке, через порог.
Заявление из загса я отозвала в понедельник. «Тоскана» оставила себе задаток Ариадны Модестовны, пятьдесят тысяч, и Родион потом жаловался мне по телефону, что мать не разговаривает с ним третью неделю. Я слушала минуту и нажимала отбой. Кредит он теперь закрывает сам.
Третьего октября, в день несостоявшейся свадьбы, я накрыла стол у себя в Выхине. Двадцать два человека в двушку не влезли, пришло четырнадцать, сидели на табуретках и на гладильной доске, положенной на два стула. Рая явилась в своём синем платье, я в своём. Приглашения с тиснением мы пустили на подставки под горячее.
Руки мои лежали на столе весь вечер. Красные, широкие, с коротко остриженными ногтями. Никто на них не смотрел, потому что у всех за этим столом такие же.
Уроки с Сильвией я не бросила. Вторник и четверг, восемь вечера, только теперь для себя. В мае у меня отпуск, и документы на визу я уже собираю: Сильвия зовёт в Верону, её мама сдаёт комнату.
– Аль, соль передай! – крикнула Рая через весь стол.
Солонка у меня простая, стеклянная, из хозяйственного. Стоит посередине, чтобы каждый дотянулся.
– Prego, – сказала я.
И передала.
— Если вы еще хоть слово вякнете, я вас как мусор выброшу! — заявила я свекрови