– Зубы вы ставили у соседского Вовы за полцены, а переделку в клинике оплачивать нам? – спросила Татьяна свекровь

— Что, простите? — Лидия Степановна отодвинула чашку с чаем и выпрямилась на стуле так резко, что скрипнули ножки по линолеуму.

Татьяна стояла в дверном проёме кухни, прислонившись плечом к косяку. За её спиной в коридоре Евгений возился с ботинками, делая вид, что развязывает шнурки. Он только что вернулся с работы, и Татьяна дождалась, пока он войдёт, чтобы задать этот вопрос при нём.

— Я спрашиваю, — повторила Татьяна, — зубы вы ставили у соседского Вовы за полцены, а переделку в клинике оплачивать нам?

— Танечка, ты что, совсем? У меня дёсны горят, я неделю на кефире сижу! — Лидия Степановна прижала ладонь к щеке. — Какой Вова, при чём тут Вова? Мне есть нечем!

— Мам, ну давай не сейчас, — Евгений наконец появился в кухне, потирая лоб. — Я только с дороги.

— А когда, Женя? Когда? Когда у меня челюсть отвалится?

Татьяна села напротив свекрови. На столе между ними стояла вазочка с сушками, которые Лидия Степановна принесла с собой, но есть не могла. Она вообще последние две недели почти ничего не ела. Протез, который ей сделал сосед Вова, треснул ровно посередине, и осколок натёр десну до крови. Татьяна это видела и понимала, что свекрови больно. Но понимала она и другое.

— Лидия Степановна, давайте по порядку. Год назад мы с Женей нашли клинику. Хорошую, с гарантией. Протезы стоили девяносто тысяч. Мы предложили оплатить. Вы отказались.

— Я не отказывалась! Я сказала, что Вова сделает не хуже!

— За сорок тысяч. А разницу вы попросили себе. На шубу.

Лидия Степановна замолчала. Потом повернулась к сыну.

— Женя, ты слышишь, как она со мной разговаривает?

Евгений открыл холодильник, достал кастрюлю с супом и поставил на плиту. Он всегда так делал, когда не хотел отвечать. Грел суп.

Год назад всё начиналось мирно. Татьяна сама заметила, что свекровь стала есть только мягкое. Каши, протёртые супы, творог. На семейном обеде в честь дня рождения Евгения Лидия Степановна отодвинула курицу и весь вечер ковыряла картофельное пюре. Татьяна спросила напрямую. Свекровь призналась: старые протезы совсем расшатались, жевать больно.

Татьяна на следующей же неделе обзвонила три клиники. Выбрала ту, где принимал врач с тридцатилетним стажем, где давали гарантию на два года и где можно было разбить оплату на два платежа. Девяносто тысяч рублей. Для их семьи сумма ощутимая, но подъёмная. Евгений работал мастером на заводе, Татьяна вела бухгалтерию в строительной фирме. Откладывали понемногу, но на мать Евгения деньги нашли бы.

Татьяна позвонила свекрови, рассказала про клинику, про врача, про гарантию. Лидия Степановна выслушала и сказала:

— Девяносто тысяч? Вы с ума сошли. Вова с третьего этажа всю жизнь зубы делает. Он мне за сорок поставит, и не хуже.

— Лидия Степановна, это сосед, он на дому работает. Какая там стерилизация, какие материалы?

— Вова — зубной техник с золотыми руками. Он Нине Павловне из двенадцатой квартиры делал, она до сих пор ходит довольная.

Татьяна пыталась объяснить. Говорила про сертификаты, про оборудование, про то, что зубной техник и врач-ортопед представляют разные специальности. Лидия Степановна слушала, кивала и гнула своё.

А потом позвонила сыну отдельно. Без Татьяны. И сказала:

— Женечка, раз вы хотите мне помочь, дай мне сорок тысяч на Вову. А остальные пятьдесят я возьму себе. Мне шуба нужна, зимняя, я в старой уже стыдно ходить.

Евгений дал. Не посоветовавшись с женой. Просто снял с карты и отвёз матери. Татьяна узнала вечером, когда проверяла баланс. Сорок тысяч на протез и пятьдесят тысяч на шубу. Итого девяносто, ровно столько, сколько стоило лечение в нормальной клинике.

Татьяна тогда сказала мужу только одно:

— Когда протез развалится, я напомню.

— Не развалится, — ответил Евгений. — Мать знает, что делает.

Протез развалился через полгода. Сначала стал щёлкать при жевании. Потом начал натирать. Лидия Степановна терпела месяц, мазала дёсны облепиховым маслом, ела только каши. Потом протез треснул. Просто пополам, за завтраком, на обычной булке с маслом.

Татьяна узнала о трещине не от свекрови. Позвонила соседка Лидии Степановны, Галина Фёдоровна, с которой они иногда сталкивались в подъезде на праздниках.

— Танечка, ты маму-то Женину давно видела? Она вчера в магазине чуть не упала. Стоит у кассы, трясётся вся, бледная. Я ей говорю: Лида, что с тобой? А она рот открыть не может, мычит только. Я её до дома довела, она мне показала — протез пополам, десна вся красная, опухшая. Она третий день на воде с хлебным мякишем сидит.

— Почему она нам не позвонила? — спросила Татьяна.

— А ты не знаешь свою свекровь? Она скорее язык проглотит, чем признает, что неправа была. Она мне знаешь что сказала? «Галя, только Тане не говори, она мне всю жизнь припоминать будет».

Татьяна положила трубку и несколько минут сидела, глядя на свои руки. Потом набрала Евгения на работу.

— Жень, у твоей матери протез сломался.

— Откуда знаешь?

— Соседка позвонила. Твоя мать ей рассказала, а нам нет.

В трубке было слышно, как гудит станок. Евгений дышал тяжело, будто поднимал что-то.

— Я после смены к ней заеду.

— Заедь. И посмотри, что она ест. Вернее, что не ест.

Евгений заехал. Вернулся поздно, сел на кухне, не снимая куртки. Татьяна ждала.

— Плохо там, — сказал он. — В холодильнике кефир и детское пюре в банках. Яблочное. Она его ложкой ест, как младенец.

— А шуба?

— Висит в коридоре на плечиках. Чехол специальный купила.

Татьяна убрала со стола хлебницу, протёрла клеёнку. Ей хотелось сказать «я предупреждала», но она уже это говорила и повторять не собиралась.

Лидия Степановна позвонила Вове. Вова не взял трубку. Она позвонила ещё раз. И ещё. Вова не отвечал три дня, а на четвёртый его жена сказала в домофон, что Вова уехал к сестре в Саратов и когда вернётся, неизвестно.

Тогда Лидия Степановна позвонила сыну.

— Женечка, мне нужны деньги на зубы. В нормальную клинику, как Таня предлагала. Только побыстрее, я есть не могу.

Евгений пришёл домой и пересказал разговор жене. Татьяна слушала, сидя за кухонным столом с калькулятором. Она как раз считала, хватит ли отложенных денег на замену труб в ванной. Не хватало.

— Она хочет, чтобы мы заплатили ещё раз, — сказал Евгений.

— Я слышу.

— Тань, ну она же мать. Ей больно.

— Ей было не больно, когда она пятьдесят тысяч на шубу забирала.

Евгений сел рядом и положил руки на стол. Большие руки, с мозолями от станка. Татьяна знала эти руки тридцать один год. И знала, что сейчас он скажет то, что говорил всегда.

— Давай просто заплатим и забудем.

— Женя, мы уже заплатили. Девяносто тысяч. Она их потратила на Вову и на шубу. Теперь она хочет ещё девяносто. Итого сто восемьдесят. За одни протезы.

— Ну не сто восемьдесят. Сорок ушло Вове, пятьдесят на шубу, и сейчас девяносто. Это…

— Сто восемьдесят, Женя. Потому что мы дали девяносто, и она просит ещё девяносто.

Евгений помолчал. Потом встал и пошёл греть суп.

Вечером, когда суп был съеден и тарелки вымыты, Евгений сидел перед телевизором, но не смотрел. Переключал каналы, задерживаясь на каждом по три секунды. Татьяна села рядом, забрала у него пульт.

— Жень, я не враг твоей матери.

— Я знаю.

— Тогда не грей суп, когда я с тобой разговариваю.

Евгений потёр затылок. Шея у него покраснела, как всегда, когда он злился, но не на кого-то конкретного, а на всё сразу.

— Я не знаю, как с ней. Она звонит каждый день. Утром, в обед, вечером. Говорит, что не спит от боли. Говорит, что я единственный сын и должен помочь. Говорит, что Наташка далеко и ей всё равно.

— А ты что говоришь?

— Что поговорю с тобой.

— И она после этого плачет.

Татьяна положила пульт на подлокотник.

— Жень, я не говорю «нет». Я говорю, что она должна участвовать. Хоть чем-то. Хоть рублём. Чтобы в следующий раз, когда ей предложат нормального врача, она не бежала к соседу за полцены, а разницу себе в карман.

Евгений молчал долго. На экране шла реклама стирального порошка, потом прогноз погоды, потом начался какой-то сериал.

— Она не отдаст шубу, — сказал он наконец.

— Посмотрим.

На следующий день Лидия Степановна приехала сама. Без звонка, в половине десятого утра, когда Татьяна собиралась на работу. Стояла на пороге в той самой шубе, норковой, тёмно-коричневой, с широким воротником. Шуба была ей чуть велика, но Лидия Степановна носила её с таким видом, будто это соболь.

— Танечка, я к вам.

— Вижу. Проходите.

Свекровь прошла в кухню, села на своё обычное место у окна. Татьяна поставила чайник.

— Я с Женей вчера говорила, — начала Лидия Степановна. — Он сказал, вы подумаете.

— Он так сказал?

— Ну, он сказал, что надо с тобой обсудить. Но что тут обсуждать? Мне есть нечем. Я семь кило потеряла за два месяца. Посмотри на меня.

Татьяна посмотрела. Свекровь действительно похудела. Щёки ввалились, кожа на шее обвисла. Семьдесят семь лет, и без зубов. Татьяне стало её жалко. По-настоящему жалко, как бывает жалко любого человека, которому больно. Но жалость и справедливость не одно и то же.

— Лидия Степановна, я вам год назад нашла клинику. Хорошего врача. С гарантией. Вы отказались.

— Ну ошиблась я! Ну что теперь, помирать мне?

— Никто не говорит про помирать. Я говорю про то, что вы взяли наши деньги, отдали их соседу, а разницу потратили на шубу. А теперь просите ещё столько же.

— Я не просила на шубу! Женя сам предложил!

Татьяна повернулась к коридору, где Евгений, оказывается, стоял и слушал. Он не ушёл на работу. Ждал.

— Женя, ты сам предложил маме пятьдесят тысяч на шубу?

Евгений переступил с ноги на ногу.

— Ну… она сказала, что ей нужно. Я не мог отказать.

— Женечка, не слушай её, — Лидия Степановна вцепилась в край стола. — Я же мать. Мне что, в старом пальто ходить? Там уже подкладка вся в дырах.

— У вас было зимнее пальто, — сказала Татьяна. — Серое, с капюшоном. Я его с вами в прошлом ноябре покупала. Три года назад.

— Оно немодное!

Татьяна отпила чай. Поставила чашку. Посмотрела на свекровь, потом на мужа.

— Значит, так. Мы дали девяносто тысяч. Вы распорядились ими по-своему. Протез развалился. Вова пропал. Теперь вы хотите, чтобы мы заплатили ещё раз. Я правильно понимаю ситуацию?

— Ты всё сводишь к деньгам! — Лидия Степановна всплеснула руками. — Мы же семья! Тебе что, для матери мужа жалко?

— Мне не жалко. Мне обидно. Потому что я потратила две недели, чтобы найти вам хорошего врача. Я договорилась о рассрочке. Я всё организовала. А вы пошли к соседу Вове, потому что хотели шубу.

— Женя! — Лидия Степановна повернулась к сыну. — Скажи ей!

Евгений стоял в дверях, засунув руки в карманы. Он смотрел в пол.

— Мам, Таня права.

— Что?!

— Она права. Мы предлагали нормальную клинику. Ты отказалась.

— Ты на её сторону встаёшь? Против матери?

— Я ни на чью сторону не встаю. Я говорю, что было.

Лидия Степановна поджала губы. Глаза заблестели. Татьяна знала этот приём. Сейчас будут слёзы, потом давление, потом «скорая». Так было, когда они отказались менять свекрови окна за свой счёт. Так было, когда Татьяна не поехала с ней на рынок в субботу, потому что работала. Слёзы, давление, «скорая», и Евгений бежит с виноватым лицом.

— У меня давление поднимается, — сказала Лидия Степановна дрожащим голосом. — Женечка, дай мне таблетку.

Евгений пошёл за аптечкой. Татьяна осталась сидеть. Она смотрела на свекровь в норковой шубе, которая сидела в её кухне и требовала денег, и чувствовала, как что-то внутри неё, какая-то пружина, которая сжималась тридцать один год, наконец остановилась. Не разжалась. Просто остановилась. И Татьяна поняла, что на этот раз она не отступит. Не потому что ей жалко денег. А потому что так нельзя.

Евгений вернулся с таблеткой и стаканом воды. Лидия Степановна выпила, промокнула глаза салфеткой. Татьяна подождала, пока свекровь перестанет всхлипывать, и сказала:

— Я отвезу вас в клинику. Завтра. На осмотр.

Лидия Степановна подняла голову.

— Правда?

— Правда. Но у меня есть условие.

— Какое ещё условие?

— Сначала поедем, послушаем врача. Потом поговорим.

Свекровь посмотрела на сына. Евгений кивнул. На том и разошлись.

Утром Татьяна заехала за свекровью в девять. Лидия Степановна вышла в той же норковой шубе, хотя на улице было плюс восемь и шуба была совершенно не к месту. Татьяна ничего не сказала. Довезла до клиники, открыла дверь, помогла подняться на второй этаж.

По дороге в клинику они стояли на светофоре, и Лидия Степановна вдруг сказала, глядя на проезжающий мимо автобус:

— Нина Павловна из двенадцатой квартиры тоже к Вове ходила. У неё тоже всё посыпалось. Она теперь в поликлинику ездит, по полису.

Татьяна переключила передачу и тронулась на зелёный.

— Давно?

— В прошлом месяце. Она мне на лавочке рассказала. Сидит, плачет. Говорит, Вова ей тоже из дешёвого материала сделал, а она ему верила, тридцать лет в одном подъезде живут.

Свекровь осеклась и стала смотреть в боковое окно. Татьяна видела, как Лидия Степановна сжимает в руках сумочку, перебирая пальцами замок. Щёлк, щёлк, щёлк. Открыла, закрыла, открыла.

— Я ведь тоже ему верила, — сказала свекровь, не поворачиваясь. — Он мне чай приносил, когда я после операции на ноге лежала. Пять лет назад. Хороший вроде мужик.

Татьяна не ответила. Припарковалась у клиники и заглушила мотор.

Врач, Андрей Павлович, мужчина лет шестидесяти с аккуратной бородкой, усадил Лидию Степановну в кресло и попросил открыть рот. Осматривал минут десять. Потом снял перчатки и повернулся к Татьяне.

— Протез сделан из дешёвого акрила, без индивидуальной подгонки. Трещина сквозная. Дёсны воспалены, есть два участка, где слизистая повреждена до мышечного слоя. Носить этот протез нельзя. Нужно сначала пролечить дёсны, потом делать новый протез. Полностью заново.

— Сколько? — спросила Татьяна.

— Девяносто тысяч за протезирование, как и год назад. Плюс лечение дёсен, это ещё около пяти. Итого девяносто пять.

Лидия Степановна сидела в кресле и смотрела в потолок. Татьяна видела, как у неё дрожит подбородок.

— Спасибо, Андрей Павлович. Мы подумаем и запишемся.

В машине Лидия Степановна не проронила ни слова до самого дома. Только когда Татьяна припарковалась у подъезда, свекровь тихо сказала:

— Ну и где я возьму такие деньги?

— А шуба? — спросила Татьяна.

— Какая шуба?

— Норковая. Которая на вас. Которую вы купили на наши пятьдесят тысяч вместо того, чтобы пойти к нормальному врачу.

Лидия Степановна схватилась за воротник обеими руками, будто Татьяна собиралась сорвать шубу прямо здесь, на парковке.

— Ты с ума сошла! Это моя шуба!

— Ваша. Никто не спорит. Но лечение стоит девяносто пять тысяч. Мы с Женей готовы оплатить часть. Остальное — шуба. Сдадите в комиссионку, получите тысяч тридцать-тридцать пять. Это ваш вклад.

— Женя не допустит! Я ему позвоню!

— Звоните.

Лидия Степановна достала телефон и набрала сына. Татьяна слышала, как Евгений взял трубку после второго гудка.

— Женечка, Таня хочет, чтобы я шубу продала! Мою шубу! Ты ей скажи, что так нельзя!

Татьяна не слышала, что ответил Евгений, но видела, как лицо свекрови менялось. Сначала возмущение, потом недоверие, потом обида.

— Ты тоже? — прошептала Лидия Степановна в трубку. — Ты тоже против меня?

Она нажала отбой и уставилась в окно.

— Он сказал, что Таня дело говорит, — произнесла свекровь так, будто сообщала о конце света.

Татьяна не стала ничего добавлять. Вышла, обошла машину, открыла свекрови дверь.

— Подумайте, Лидия Степановна. Только не затягивайте. Андрей Павлович сказал, что дёсны нужно лечить как можно скорее.

Два дня свекровь не звонила. На третий позвонила не Татьяне и не Евгению, а золовке Наташе, младшей сестре Евгения, которая жила в Туле. Наташа тут же набрала брата.

— Женька, мать говорит, вы её шубу отбираете. Что у вас там происходит?

Евгений пересказал всё как было. Наташа помолчала, потом сказала:

— Ну, мам сама виновата, конечно. Но шубу-то жалко.

— Наташ, а ты скинуться готова?

Наташа надолго умолкла.

— У меня сейчас ремонт, ты же знаешь.

— Знаю, — сказал Евгений и положил трубку.

На четвёртый день Лидия Степановна позвонила Татьяне. Голос был тихий, без обычного напора.

— Таня, а если я шубу сдам, этого хватит?

— Нет. Шубу примут тысяч за тридцать пять. Лечение стоит девяносто пять. Остальное мы с Женей доплатим.

— Шестьдесят тысяч доплатите?

— Да.

— А если шубу не возьмут?

— Возьмут. Норка, один сезон ношена. Я узнала, есть комиссионка на Ленинградской, они берут.

Свекровь помолчала.

— Таня, мне в этой шубе в церковь ходить.

— Лидия Степановна, вам в этой шубе есть нечем.

В субботу Татьяна отвезла свекровь в комиссионный магазин на Ленинградской. Лидия Степановна несла шубу в большом пакете, прижимая к груди, как ребёнка. Приёмщица, полная женщина в очках, осмотрела мех, проверила подкладку, пощупала швы.

— Тридцать пять тысяч. Норка неплохая, но фасон не самый ходовой.

Лидия Степановна посмотрела на Татьяну. Татьяна кивнула. Свекровь подписала квитанцию. Руки у неё дрожали, но не от давления, а от обиды. Татьяна это видела и не утешала. Не потому что была жестокой. А потому что утешать тут было не за что.

В понедельник Татьяна записала свекровь в клинику. Начали с лечения дёсен. Три визита за две недели. Потом слепки, примерка, подгонка. Евгений доплатил шестьдесят тысяч. Татьяна проследила, чтобы деньги ушли напрямую в клинику, на расчётный счёт, без промежуточных рук.

Лидия Степановна ездила на приёмы сама, на автобусе. Татьяна предлагала отвезти, но свекровь отказывалась. Не разговаривала с невесткой почти месяц. Евгению звонила, но коротко, по делу: когда приём, какие лекарства купить.

Через два месяца после того, как шуба уехала в комиссионку, в дверь квартиры Татьяны и Евгения позвонили. Был вечер субботы, около шести. Татьяна открыла.

На пороге стояла Лидия Степановна. Без шубы, в сером пальто с капюшоном. В руках она держала тарелку, накрытую полотенцем.

— Я пирожки принесла. С капустой.

Татьяна посторонилась. Свекровь прошла в кухню, поставила тарелку на стол, сняла полотенце. Пирожки были румяные, с защипами, как Лидия Степановна делала всегда, ещё когда Евгений был маленький.

— Сама пекла? — спросила Татьяна.

— А кто ж ещё.

— И пробовали?

Лидия Степановна посмотрела на невестку. Потом взяла пирожок, откусила. Жевала медленно, старательно, чуть наклонив голову набок. Прожевала. Проглотила.

— Нормальные, — сказала она. — Первые за полгода, которые я смогла откусить.

Евгений вышел из комнаты на запах. Увидел мать с пирожком, увидел Татьяну, которая доставала из шкафа третью чашку. Сел за стол, взял пирожок, разломил.

— С капустой?

— С капустой, Женечка.

Они пили чай втроём. Лидия Степановна съела два пирожка, и Татьяна заметила, как свекровь после каждого куска проводит языком по новым зубам, проверяя. Привыкала.

Когда свекровь засобиралась домой, Татьяна подала ей пальто. Лидия Степановна застегнулась, поправила капюшон и уже в дверях, не оборачиваясь, сказала:

— Пирожков я ещё в среду принесу. Хочу с яблоками попробовать.

Татьяна закрыла дверь и вернулась на кухню. На тарелке оставалось четыре пирожка. Она накрыла их тем же полотенцем, убрала в хлебницу и пошла мыть чашки.