Мясо у свекрови в тот раз вышло жёстким. Я придержала кусок вилкой и стала отделять край ребром той же вилки. Нож лежал справа от тарелки, но между ним и моей рукой стояла салатница с «мимозой», а тянуться через неё при гостях не хотелось. Так ел мой отец, так ели все у нас в Лыкове. До того сентябрьского воскресенья я не думала, что в этом есть что-то кроме удобства.
— Деревенщина, сначала вилку держать научись! — сказала Диана на весь стол и засмеялась первой.
Следом засмеялись две свекровины бывшие сослуживицы в одинаковых янтарных брошках. Сама Татьяна Ивановна прыснула в салфетку и замахала на дочь рукой: мол, ну тебя. Вячеслав, мой муж, сказал «Дин, хорош», но сказал с улыбкой. Вышло не заступничество, а продолжение шутки.
Я положила вилку, взяла нож, отрезала кусок как положено и съела. Мясо мягче не стало.
— Вот, — одобрила золовка. — Можешь, когда стараешься.
Свекрови исполнилось шестьдесят. Половину стола готовила я: два пирога, с капустой и с яйцом, холодец, куриный рулет. Так повелось с первого года нашего с Вячеславом брака. «Оксаночка, у тебя руки к тесту». Разрезая пирог, свекровь и сегодня сказала подругам: «Это наша Оксана пекла. Она у нас деревенская, у неё рука лёгкая». Четыре года я слышала в этих словах похвалу.
— А у меня новости, — Диана постучала ногтем по бокалу. — Наш салон в «Меридиане» закрывают. Сеть уходит из области, до конца месяца распродаём образцы, и всё.
Подруги заохали. Татьяна Ивановна посмотрела на дочь так, будто это уже обсуждалось и ей не понравилось.
— Найду, — Диана пожала плечами. — Только не в контору. Сидеть на телефоне, как Оксанка, жалобы на ржавую воду слушать — это я не смогу. У меня лицо скиснет.
— Ржавая вода — это к управляющей компании, — сказала я. — Не к нам.
— Вот! — Диана развела руками, приглашая всех полюбоваться. — Она даже это знает.
И снова все смеялись.
В водоканале я работала девятнадцатый год. Пришла в восемнадцать, сразу после того, как уехала из Лыкова, и села на телефонную линию. Заочно окончила экономический, потом перешла в абонентский зал, к окнам. Полтора года назад меня назначили начальником отдела работы с абонентами. Четырнадцать человек, линия, зал с пятью окнами, все обращения от города до последней подключённой деревни. Тогда я сказала об этом за этим же столом. Диана спросила: «Над телефонистками, что ли? Ну, растёшь». Все засмеялись, а я не стала поправлять. У нас в деревне не принято рассказывать, кто кем стал: кому надо, тот знает. Вячеслав знал. Только для него «начальник отдела в водоканале» звучало примерно как «старшая на телефонах», и я не спорила.
Свекровь, к слову, сама родом из Сосновки, в двадцати километрах от моего Лыкова. В городе с семнадцати лет. Про Сосновку в этом доме вспоминали, только пока была жива баба Нюра, её мать, и пока от неё возили мешками капусту.
После чая я мыла посуду. Это тоже повелось с первого года: пироги мои, посуда моя. Диана курила на балконе и громко говорила с кем-то по телефону про кредит за машину.
В машине Вячеслав долго молчал, потом спросил:
— Обиделась?
— Нет.
— Динка не со зла. Она за словом в карман не лезет, ты же знаешь. А сейчас ещё с работой эта история, она на нервах.
— Я понимаю.
Я и правда так думала. Не со зла, на нервах, пройдёт. Мне казалось, чем спокойнее я принимаю такие вещи, тем скорее они перестанут видеть во мне чужую. Четыре года казалось.
Через неделю в семейном чате, который назывался просто «Козыревы», Диана выложила видео. Женщина в платке сидит в дорогом ресторане и ест что-то руками, а официант смотрит на неё в ужасе. Подпись: «Когда привезла родню из деревни в ресторан». Ниже: «Оксан, узнаёшь себя на Новый год? 😂». Свекровь поставила три смеющихся смайлика. У Вячеслава под видео стояло «просмотрено», и больше ничего.
Я написала: «Смешно». Стёрла. Положила телефон экраном вниз и пошла на работу. В тот день у нас отключили воду в двух микрорайонах, линия захлёбывалась, и до вечера мне было не до видео.
А в четверг, ещё через неделю, мы ужинали у себя на кухне. Я ела картошку с котлетой, вилка в правой руке. Вячеслав вдруг положил рядом с моей тарелкой нож, ручкой ко мне.
— Давай потренируемся, — сказал он весело. — А то Динка на Новый год опять начнёт. Вилку в левую, вот так…
Он взял мою руку и переложил вилку. Пальцы у него были тёплые, он улыбался. Ничего плохого он в виду не имел, я это видела. Именно это меня и остановило.
Я вернула вилку в правую руку.
— Я дома ем так, как мне удобно. И у твоей мамы буду есть так, как мне удобно.
— Да я пошутил.
— Я знаю. Вы все шутите.
Он убрал нож обратно в ящик и до конца ужина смотрел в телефон. А я сидела и думала, что за этот месяц ничего не прошло. Наоборот: то, что я считала неловкой Дианиной шуткой, переехало к нам на кухню. И согласилась с этим я сама, своим молчанием. Я решила, что молчать достойно. А молча я соглашалась с тем, что меня тут надо поправлять.
Ничего делать я тогда не собиралась. Просто перестала думать, что пройдёт.
Во вторник Наталья из отдела кадров прислала мне три резюме. С начала октября у нас висела вакансия ведущего специалиста абонентского зала: наша ведущая ушла в декрет. Это человек, к которому окна отправляют сложных посетителей: перерасчёты, споры, бабушек со стопкой квитанций за пять лет. К декабрю обращений у нас обычно становится вдвое больше, и без ведущего зал встаёт.
Третье резюме я открыла и минуту на него смотрела.
«Козырева Диана Валерьевна, 34 года. Администратор-менеджер салона мебели. Опыт работы с клиентами — 9 лет». На фотографии Диана улыбалась своей фирменной улыбкой, чуть набок.
Через пять минут позвонила Наталья.
— Оксан, у тебя там однофамилица.
— Не однофамилица. Сестра мужа.
Наталья помолчала.
— Тогда пиши служебку о конфликте интересов. Сегодня, с датой. Замдиректора в отпуске до двадцатого, собеседование перенести не могу: двое других кандидатов ждут, и тебе зал до декабря закрывать некем. Оцениваем вдвоём, по листу. Кейс тот же, что у всех. Если она пройдёт, решение по ней будет принимать замдиректора, не ты. Ясно?
— Ясно.
Служебку я написала за десять минут. Потом долго сидела над телефоном.
Можно было позвонить Диане. Сказать: ты знаешь, к кому идёшь? Но это значило дать ей то, чего не было у двух других: знать, кто будет её оценивать, и подготовиться к этому. А если бы она испугалась и не пришла, это тоже было бы моё решение за неё.
Можно было сказать Вячеславу. Но я знала, что вечером он перескажет всё сестре, а резюме кандидата — это не семейная новость. За девятнадцать лет я привыкла: что пришло ко мне по работе, то остаётся на работе.
И ещё одно я в себе поймала и рассказываю честно. Мне хотелось, чтобы она провалилась. От этого стало противно, как от чужой руки в кармане. Я достала свой кейс и перечитала критерии оценки так, будто видела их впервые.
Кейс я написала сама, когда меня назначили. Взяла настоящий случай. В позапрошлом году к центральной воде подключили Лыково и ещё четыре деревни, а зимой посыпались счета по нормативу: у стариков истекли сроки поверки счётчиков, о которых они никогда не слышали. Одну такую бабушку я когда-то сама слушала сорок минут, она плакала в трубку. В кейсе её звали Александрой Петровной, настоящую звали иначе. Задача кандидата — понять, что случилось, и объяснить, что делать. Десять минут. Звонит наша старшая оператор Елизавета Павловна, она играет абонентку. Оценка по пяти критериям, максимум тридцать баллов.
Если Диана справится, решу не я. Если не справится, тоже решу не я одна. Лист один для всех.
В четверг в десять утра я сидела в переговорной на втором этаже, рядом с Натальей. Первой пришла девушка из Заречного, двадцать шесть лет, бывший оператор почтового отделения. Она волновалась так, что уронила ручку, но на звонок ответила спокойно. Спросила у «Александры Петровны», есть ли кому снять счётчик и отвезти на поверку. Узнала, что внук приезжает по субботам, и предложила тут же, по телефону, оформить заявку на выезд контролёра, чтобы перерасчёт начался с даты поверки. Слово «норматив» она объяснила так: «Пока мы не знаем, сколько вы правда тратите, считаем, сколько тратит средний человек». Двадцать шесть баллов у меня, двадцать пять у Натальи.
Диана вошла в половине одиннадцатого. Пальто через руку, тёмные очки подняты на волосы, улыбка для кадровика. Потом она увидела меня.
Улыбка продержалась ещё секунду и сползла.
— А ты что тут делаешь?
— Оксана Станиславовна — начальник отдела, на вакансию в котором вы претендуете, — сказала Наталья ровным голосом, каким говорила со всеми. — О том, что вы родственницы, она заявила заранее, это зафиксировано. Оценивать будем вдвоём. Присаживайтесь.
Диана села. Положила пальто на соседний стул, потом зачем-то переложила на колени.
— Я думала, ты на линии сидишь.
— Сидела. До двадцати девяти лет.
— Ты не говорила.
— Говорила. Полтора года назад, у твоей мамы на Восьмое марта. Ты сказала: «Над телефонистками? Растёшь».
Она не помнила. Это было видно.
Наталья начала с обычных вопросов. Опыт Диана описала хорошо: салон, сложные покупатели, рекламации, возвраты. Говорить она умела, этого у неё не отнять. На вопрос, почему именно к нам, ответила:
— Стабильность. Белая зарплата, соцпакет. Я умею с людьми.
Помолчала и добавила, глядя на меня:
— И честно, я рассчитывала, что ведущий специалист — это выше линии.
Наталья что-то пометила. Я тогда поняла, зачем Диана пришла к нам, хотя знала, где я работаю, и ни слова не сказала дома. Она шла не в мой отдел. Она шла на ступеньку выше «Оксанки на телефоне».
— Сейчас вам позвонит абонентка, — сказала Наталья. — Ваша задача — понять, что случилось, и объяснить, что делать. У вас десять минут.
Зазвонил стационарный телефон. Диана сняла трубку, и я услышала из соседнего кабинета голос Елизаветы Павловны, только постаревший лет на двадцать и с говорком, который она подслушала у наших же абонентов:
— Алё? Робятки, это водоканал? Мне бумага пришла, четыре тыщи восемьсот, а я ж платила, у меня книжка вся записана…
— Добрый день, — сказала Диана. — Давайте разберёмся. Как вас зовут?
Начала она хорошо. Я отметила это в листе и, признаюсь, удивилась. Голос мягкий, представилась, спросила адрес. Потом «Александра Петровна» пустилась рассказывать про соседского сына, который надысь смотрел ей счётчик, про какую-то печать, про то, что пенсия двенадцатого. Диана пыталась её вернуть к делу, и это тоже было правильно.
А потом ей надоело.
— Женщина, у вас истёк срок поверки счётчика. Вам начисляют по нормативу. Это прописано в договоре.
— Чаво истекло, дочка?
— Поверки. По-ве-рки, — громче и по слогам, как глухой.
— Я не разумею. Ты по-людски скажи.
Диана прикрыла трубку ладонью и закатила глаза, повернувшись к Наталье:
— Это реально так звонят?
— Продолжайте, — сказала Наталья.
— Александра Петровна, ваш счётчик просрочен, это ваша ответственность. Вызывайте поверителя, платите, приносите акт — вам пересчитают.
— А кто ж его вызовет, у меня ж никого…
— Это уже не к нам.
— Дочка, а ты б записала меня куда-нибудь. Я ж эти бумаги никогда не ложила…
— Не «ложила», а «клала». Женщина, научитесь сначала нормально говорить, потом звоните.
В трубке помолчали. Потом голос Елизаветы Павловны сказал тихо, совсем по-старушечьи:
— Ну, спасибо, дочка.
И гудки.
Диана положила трубку и засмеялась, так же как в сентябре, первой.
— Ну это же цирк. Это по вашей части, Оксана Станиславовна. Вы с ними на одном языке.
Наталья писала. Я тоже. Я записала в протокол обе фразы дословно, как требует форма. Рука при этом была спокойная. Я узнала эту интонацию. Только в сентябре я сидела за праздничным столом, мне было тридцать семь, рядом был муж. А на настоящем конце провода сидела бы женщина под восемьдесят, одна в доме, со счётом на четыре восемьсот.
По протоколу у меня оставался один вопрос.
— Если бы она пришла к вам в зал лично, что бы вы сделали?
Диана уже поняла, что пережала. Это было видно по тому, как она выпрямилась.
— Объяснила бы вежливо, конечно. По телефону это просто не тот формат. Я в образ вошла, вы же понимаете, это же понарошку.
— Нам такие звонят по двадцать раз в день, — сказала я. — Не понарошку.
Когда она вышла, мы с Натальей заполнили листы, каждая свой, не глядя друг на друга, и только потом сравнили. У Натальи девять баллов из тридцати. У меня двенадцать.
— Ты ей больше моего поставила, — Наталья подняла брови.
— За начало. Она хорошо начала.
Третий кандидат набрал семнадцать. Мы рекомендовали девушку из Заречного, и я подписала заключение.
Диана ждала меня у лестницы, уже в пальто.
— Ты специально, — сказала она негромко, чтобы не слышали в коридоре. — Ты знала и подставила меня со своей бабкой.
— Кейс один для всех. Сегодня его проходили трое.
— Ты мне за вилку мстишь.
— Я поставила тебе больше, чем кадровик.
— Ну конечно, — сказала она и пошла вниз. Каблуки простучали по всем трём пролётам.
Вечером Вячеслав был уже дома. Он сидел на кухне с телефоном в руке и не встал, когда я вошла.
— Динка звонила. Рыдает. Говорит, ты её при кадровичке унизила.
— Я её оценивала. Как всех.
— Ты знала, что она к вам идёт. Знала — и мне ни слова!
— Два дня знала. Это личные данные кандидата, Слава. Я не могу пересказывать резюме за ужином.
— Я тебе кто, посторонний?!
Он встал, налил воды, не выпил.
— Ну взяла бы её. Что тебе, жалко? Своя же. Научилась бы.
— Она бы сидела в зале, на сложных. К ней бы шли старухи из Лыкова. Из Сосновки, Слав. Как баба Нюра.
Он посмотрел на меня так, будто я сказала что-то неприличное.
— Она бы научилась, — повторил он упрямо.
— Ты меня тоже учить хотел. Вилку держать.
Он вышел из кухни. Спали мы в ту ночь каждый на своём краю.
На следующий день в обед позвонила свекровь.
— Оксаночка, ну что ж ты так. Дина без работы, кредит за машину, ты же знаешь. Мы же семья. Ну возьми её, ты же добрая. Ты у нас простая душа, не то что мы, городские.
Я слушала и думала, что за месяц я побывала деревенщиной, телефонисткой, а теперь простой доброй душой, которая может взять кого угодно. Начальницей меня в этой семье назвали впервые и ровно на один телефонный разговор.
— Татьяна Ивановна, решение принимала не я одна, и оно уже принято. Взяли другую.
— Так переиграй! Ты же начальница.
— Не переиграю.
Она помолчала, и голос стал суше.
— В воскресенье приходите к двум. Поговорим по-людски. И пирог испеки, Дина твой с капустой любит.
В пятницу утром Наталья зашла ко мне сама и закрыла за собой дверь.
— Твоя родственница прислала официальный запрос. Просит по шестьдесят четвёртой статье сообщить причину отказа в письменной форме. И пишет, что намерена обратиться к директору в связи с конфликтом интересов при проведении собеседования.
Она положила распечатку мне на стол.
— Предлагаю так: «в связи с выбором кандидата, в большей степени соответствующего требованиям вакансии». Законно, обтекаемо. Тебе дома меньше крику.
Я понимала, что Наталья предлагает по-доброму. И понимала, чем это кончится. С обтекаемой бумагой у Дианы оставалась бы её версия целиком: золовка-деревенщина дорвалась до кресла и отомстила, а на бумаге даже причины нет, одна отговорка. С этой бумагой она пошла бы к директору. С этой бумагой я бы ещё много лет сидела у свекрови за столом.
— Пиши как было, — сказала я. — Критерии, баллы обеих. И две фразы из протокола, те, что ты сама записала. Служебку о конфликте интересов приложи, она от вторника.
— С цитатами? Это жёстко.
— Это не жёстко. Это её слова. Я их не придумывала.
Наталья посмотрела на меня внимательно, как будто впервые.
— Подпишешь со мной?
— Подпишу.
Письмо ушло Диане в пятницу в пять сорок вечера. Под ним стояли две подписи, и одна из них моя. Я знала, где эта бумага окажется в воскресенье.
В субботу свекровь позвонила ещё раз, спросить, поставила ли я тесто.
— Я без пирога приду, Татьяна Ивановна.
— Обиделась, что ли?
— Нет. Просто приду в гости.
Вячеслав всю субботу говорил со мной только по делу. Но в воскресенье в половине второго молча надел куртку и пошёл к машине вместе со мной.
У свекрови была та же скатерть с отглаженными складками. Салаты были магазинные, переложенные из пластиковых коробок в хрустальные салатницы. Курица в духовке. Пирога не было, и Татьяна Ивановна несколько раз посмотрела на пустое место посреди стола.
Диана пришла последней, с прозрачной папкой. Села напротив меня, положила папку перед матерью.
— Мам, вот. Почитай, что она про меня написала. Я это директору понесу.
Свекровь надела очки. Начала читать про себя, но Диана не дала:
— Вслух читай. Пусть все слышат, как она меня.
Татьяна Ивановна читала вслух, медленно, как когда-то, наверное, читала в классе. Критерии. Баллы: двенадцать и девять. Потом дошла до абзаца из протокола и на середине остановилась.
— «В ходе практического задания кандидат допустила высказывания в адрес абонента: «Женщина, научитесь сначала нормально говорить, потом звоните»». — Она подняла глаза поверх очков. — Это ты кому?
— Да никому! — Диана вскинула руки. — Там не было никакой бабки! Это ихняя сотрудница изображала, понарошку!
Свекровь опустила глаза и дочитала:
— «»Это по вашей части, вы с ними на одном языке» — в адрес члена комиссии».
Она сняла очки.
— А это кому?
— Ну а что, неправда? — Диана повернулась ко мне, и в голосе у неё было искреннее недоумение. — Она же сама оттуда!
— Мама тоже оттуда, — сказал Вячеслав.
Сказал негромко и даже не глядя на сестру. Он смотрел на мать. Татьяна Ивановна покраснела медленно, начиная с шеи.
— Баба Нюра всю жизнь «ложила», — сказала она. — И ты у неё каждое лето молоко пила и не морщилась.
— Вы с ума посходили? Из-за одной бумажки!
— Директору понесёшь? — спросил Вячеслав.
— Понесу!
— Не понесёшь, — свекровь сложила лист пополам, потом ещё раз. — Там твоя фамилия и твои слова. И наша фамилия.
Диана посмотрела на мать, потом на брата. Потом на меня.
— Довольна? Сидишь тут вся из себя.
Я думала об этом с пятницы и ответила то, что успела придумать:
— Нет. Мне надо было в сентябре, вот за этим столом, сказать тебе, чтобы ты не смеялась. Я промолчала. Думала, пройдёт. Не прошло.
Она забрала у матери сложенный лист, сунула в папку и ушла, не надев пальто. Пальто так и висело в прихожей, пока через десять минут она не вернулась за ним, не глядя ни на кого.
Ели мы втроём, почти молча. Курица у свекрови вышла сухой. После чая Вячеслав встал, собрал тарелки и унёс на кухню. Я слышала, как он спрашивает у матери, где у неё средство для посуды. Похоже, у матери он не мыл посуду лет двадцать: она объясняла ему, как ребёнку. Я осталась за столом. Татьяна Ивановна вернулась из кухни, села напротив и долго крутила в пальцах ложечку.
— А бабке той, — спросила она наконец, — настоящей… ей пересчитали?
— Пересчитали. Внук отвёз счётчик на поверку, мы оформили заявку. Вернули почти три тысячи.
Она кивнула.
— Мама бы тоже не поняла, что такое поверка, — сказала она, ни к кому не обращаясь.
Через три недели Диана устроилась консультантом в мебельный в другом торговом центре, на процент от продаж. Я узнала это от Вячеслава: он теперь звонил сестре сам, раз в несколько дней, и коротко пересказывал мне. Видео про родню в ресторане из семейного чата пропало. На его месте висела серая строчка «Это сообщение удалено».
Девушка из Заречного вышла к нам первого ноября. На второй неделе к ней пришёл старик из Лыкова со стопкой квитанций, перетянутых аптечной резинкой. Я видела из своего кабинета через стекло, как она развязывает эту резинку, раскладывает квитанции по годам и что-то показывает ему пальцем, а он кивает.
В конце ноября свекровь позвала нас на воскресный обед. Пирог с капустой она испекла сама, по моему рецепту, который накануне записывала под диктовку по телефону и дважды переспрашивала, сколько класть дрожжей. Пирог получился плотноватым, но она им гордилась.
Диана пришла, поздоровалась со всеми, со мной тоже. Рассказывала про новую работу:
— Ходят всякие, щупают диваны, по три раза одно спрашивают. Особенно бабки, приедут из района и…
Она осеклась, посмотрела на меня и договорила другим голосом:
— …ну, работаю. Нормально.
Я ела мясо. Оно в этот раз было мягкое, но я всё равно придержала кусок вилкой и отделила край ребром. Вилка в правой руке, как у отца.
Никто ничего не сказал.
Нож так и пролежал справа от моей тарелки чистым. Свекровь, убирая со стола, унесла его на кухню вместе с остальными и тоже ничего не сказала.
Соседка каждый вечер стояла у моего окна. Я думала, она просто странная, пока однажды не услышала, что она говорит обо мне