– Сын женился, значит, хата общая. Освобождай спальню для Аллы, вы с Денисом и в маленькой поместитесь.
Свекровь сказала это с порога, даже плащ не сняла. Одной рукой держалась за косяк, другой – за ручку клетчатой сумки на колёсиках. На сумке болталась бирка из химчистки, и я почему-то смотрела на бирку, а не на неё.
За спиной Нины Аркадьевны, на площадке, стояла Алла. Тимоша сидел на ступеньке и отдирал липучку на кроссовке. Отдирал и прилеплял обратно.
– Нет, – сказала я.
– Что значит нет? – Свекровь даже не удивилась. – У Аллы хозяйка квартиру продаёт, до конца месяца съехать надо. Куда ей с ребёнком? Ко мне в однушку? Я на раскладушке, они на диване, так, что ли?
– В коридоре мы это обсуждать не будем.
– А где будем? В спальне? Так я про неё и говорю.
Из кухни вышел Денис. С полотенцем на плече, в домашней футболке с дыркой под мышкой, которую я третий месяц собиралась выбросить. На меня он не смотрел.
Значит, знал.
Сели на кухне. Тимошу Алла устроила в маленькой комнате с моим телефоном и мультиками. Свекровь обвела рукой шкафчики.
– Вот это всё кто вам делал? Триста тысяч мои здесь висят. Или забыла?
– Не забыла. Вы их на свадьбе в конверте подарили. При гостях.
– Семье подарила. А семья – это и Алла тоже.
Двушку эту я купила девять лет назад, в двадцать семь, сама, в ипотеку. Последний платёж внесла за полгода до свадьбы. Денис переехал ко мне четырнадцать месяцев назад с двумя сумками и ящиком отвёрток. Говорить всё это вслух я не стала: свекровь знала и без меня.
– Нина Аркадьевна, давайте я помогу Алле найти жильё. С залогом помогу, с переездом. Но жить здесь она не будет.
– Олесь, я ж ненадолго. – Алла крутила в пальцах чайную ложку. – Полгодика. Пока что-нибудь не подвернётся.
– Полгода – это не ненадолго.
– А сколько? – Свекровь поставила локти на стол. – Ты скажи, сколько родной сестре мужа можно у тебя пожить. Месяц? Неделю? Я запишу.
– Нисколько. В гости – пожалуйста, хоть каждые выходные. Жить – нет.
Алла положила ложку на блюдце. Аккуратно, без стука.
– Денис, а ты что молчишь? – Свекровь повернулась к сыну.
Он включил чайник, хотя тот только что вскипел.
– Олесь, ну правда, временно же. Сестра всё-таки.
– А меня спросить ты не хотел? До того, как мама с сумкой приехала?
– Я вечером хотел.
Свекровь встала, одёрнула плащ.
– Хотел он. Ладно. Сумка пусть пока здесь постоит, у меня ей места нет. Денис потом разберётся.
– Заберите сумку, – сказала я.
Забрала. Молча и громко, колёсиками по порогу. А Денис потом полчаса мыл одну кружку.
***
Во вторник у меня были сутки.
В аварийной диспетчерской ночью пахнет мандаринами. Это Люба, моя напарница, чистит их прямо над пультом, а шкурки раскладывает на батарее «для запаха». Сутки через трое мы с ней работаем шестой год, и я так и не привыкла.
За ночь было одиннадцать звонков. Топило подвал на Ленина, искрила розетка в подъезде на Воровского, бабушка с Октябрьского проспекта трижды спрашивала, почему у неё булькает батарея. Я записывала, передавала бригаде, отвечала. Работа как работа.
Около двух рассказала Любе про свекровь.
– А я бы пустила, – сказала она, не отрываясь от мандарина. – Ребёнок же. Ну полгода. Потерпишь.
– Потерплю. А потом скажут – ещё полгода.
– Может, и не скажут.
Она сложила шкурку цветочком и пристроила на батарею к остальным.
– У меня золовка тоже жила. Два месяца. Потом съехала, и мы до сих пор на Пасху созваниваемся. Не все же такие.
– А если такие?
Люба пожала плечами. Зазвонил пульт, и разговор кончился сам собой.
Под окном диспетчерской каждую ночь, ровно в три, проходит мужчина с таксой. Такса в дождевике, мужчина без. Я однажды полсмены гадала, почему так, а не наоборот, хотела даже выйти и спросить. Не вышла. Впрочем, не о том речь.
В половине третьего позвонил Денис.
– Мама плакала, – сказал он вместо «привет».
– Денис, у меня линия.
– Олесь, у неё давление. Могла бы хоть помягче.
– Я сказала «нет» и предложила заплатить залог. Куда мягче?
Он помолчал. Слышно было, как дышит в трубку, потом скрипнул диван.
– Ладно. Утром поговорим.
Утром пришло сообщение. Не от Дениса, от Аллы: «Олесь, спасибо огромное, ты лучшая! В субботу привезём вещи, Тимоша уже свою подушку собирает».
Я перечитала его на остановке три раза. Потом ещё раз, уже в автобусе.
Ключ, который отдали без спроса
Денис клялся, что ничего такого Алле не обещал.
– Я сказал, что ты подумаешь. Она поняла как поняла.
– А ты её поправил?
– Не успел.
За вечер не успел, за ночь не успел. Я сварила себе гречку и ела стоя, прямо из кастрюли. Он ходил вокруг и рассказывал, как Алле тяжело: бывший алименты платит через раз, клиентки на маникюр разбежались, хозяйка торопит.
– Я же не спорю, что тяжело, – сказала я. – Я спорю, где ей жить.
И правда взялась искать. Не для галочки.
Нашлось через Любу. У её тётки, Валентины Семёновны, на Филейке пустовала однушка покойной сестры. Двенадцать тысяч в месяц, без посредников, с детьми можно.
В четверг я повезла туда Аллу. Тимошу оставили у свекрови.
Квартира была на втором этаже, чистая, с полированным сервантом и свежим линолеумом. Пахло хозяйственным мылом. На подоконнике стояла трёхлитровая банка, доверху набитая пуговицами – разными, с пальто, с рубашек, перламутровыми. Зачем – я не спросила.
Алла прошлась по комнате, открыла шкаф, закрыла. Постояла у окна.
– Далеко, – сказала она.
– Двадцать минут на автобусе.
– С пересадкой. А садик? Тимоша только привык. И ремонт тут, извини, бабкин.
– Я залог плачу, Алла. Двадцать четыре тысячи, за два месяца вперёд. Свои.
Она повернулась ко мне. И я увидела, что она не злится. Теребила молнию на куртке, вверх-вниз, вверх-вниз, и смотрела мимо меня, в сервант.
– Олесь, я думала, ты по-родственному. Мама сказала, ты отойдёшь.
– Не отойду. Я тебе квартиру нашла.
– Спасибо, – сказала она. И больше ничего.
Обратно ехали в автобусе молча. На остановке у рынка она вдруг спросила, сколько я плачу за коммуналку. Я сказала. Алла кивнула, будто сверила с чем-то у себя в голове, и отвернулась к окну.
Валентине Семёновне я потом звонила извиняться. Та отмахнулась: бог с ней, деточка, сдам кому-нибудь. И ещё минут десять рассказывала, что у неё на балконе в этом году не взошли перцы.
***
В субботу у меня снова были сутки.
Ушла я в половине восьмого. Денис спал поперёк кровати, одна нога под одеялом, другая наружу. Я ещё подумала, что надо бы купить ему нормальную подушку, в этой наполнитель сбился в комок.
Вернулась в воскресенье в девять утра.
Ключ повернулся как обычно. В коридоре стояли детские резиновые сапоги, зелёные, с лягушачьими глазами на носках. На вешалке – чужая куртка. Из спальни доносился мультик.
Я открыла дверь.
На моей кровати, на моём покрывале, сидел Тимоша и ел печенье. Алла на полу раскладывала по полкам детские кофточки. Мои платья из шкафа висели на дверце, по три на одной вешалке, как в комиссионке.
– Ой, Олесь. – Алла поднялась. – Мы тихонько. Денис сказал, ты после смены сразу спать.
– Кто вам открыл?
– Так у меня ключи. – Она кивнула на тумбочку.
Там лежала связка – запасной комплект Дениса, с жёлтой резиновой уточкой на брелоке. Уточку я сама покупала на рынке, за сорок рублей, потому что она смешно пищала.
В маленькой комнате на стуле лежало моё постельное бельё, сложенное ровным квадратом. Даже наволочки кто-то свернул отдельно.
Я набрала Дениса. Он был на вызове, у кого-то потёк холодильник.
– Олесь, две недели, – сказал он сразу, будто репетировал. – Пока она ищет. Ну не на улицу же их.
– Ты отдал ей ключи. Пока я была на сутках.
– Я сестре помог. Это не преступление.
– Денис, там Тимоша на нашем покрывале печенье ест. Мои платья на дверце висят, как на распродаже.
– Ну переложишь. Олесь, у меня клиент, мне его бросить? Вечером поговорим.
Я положила трубку. Тимоша выглянул из спальни, посмотрел на меня серьёзно, совсем как взрослый, и спросил, можно ли ему ещё печенье.
– Можно, – сказала я.
Выставить пятилетнего ребёнка с вещами на лестницу после суток без сна я не смогла. Да и не знала тогда, как такое делается правильно, без крика и соседей у глазка.
– Неделя, – сказала я Алле. – До двадцатого. Ищи.
Она кивнула. Слишком легко кивнула.
Вечером Денис пришёл с тортом. «Птичье молоко», моё любимое. Поставил на стол и ушёл в душ. Торт так и простоял до среды, никто его не открыл.
А ближе к ночи на кухонном столе, под сахарницей, я нашла бланк. «Заявление о регистрации по месту пребывания». В графе «собственник» уже были впечатаны мои фамилия, имя и отчество. Не хватало только подписи.
Разговор на балконе
– Это для садика, – сказала Алла, когда я положила бланк перед ней. – Без регистрации Тимошу рядом не возьмут. А тут садик через дорогу, я узнавала.
– Двадцатого ты съезжаешь. Какой садик?
– Так регистрация временная. На год всего.
На год. Я переспросила, она повторила. Спокойно, без вызова, как про погоду говорят.
Подписывать я не стала. Бланк сложила вчетверо и убрала к себе в сумку. Мало ли.
Неделя шла странно. Алла готовила, стирала, мыла за собой плиту. Однажды оставила мне на столе тарелку борща под крышкой. Я съела. Борщ был вкусный – противно, если честно.
Квартиру она не искала. Телефон у неё всё время был в руках, но там то клиентки, то мультики для Тимоши, то кофточки на маркетплейсе.
Балкон у нас выходит из кухни. В пятницу я понесла туда таз с бельём, а дверь была приоткрыта. Алла стояла спиной ко мне и говорила по телефону.
– Да никто ничего не продаёт, Свет. Я сама съехала. Ты посчитай: пятнадцать в месяц за съём, за год сто восемьдесят выходит. Плюс маникюр, я клиенток уже сюда зову, район хороший. К следующей осени на первый взнос наберу. Олеська? Побухтит и привыкнет. Мама сказала, она отходчивая.
Я стояла с тазом. Мокрая простыня свисала через край и капала мне на тапок.
Алла обернулась.
– Свет, я перезвоню.
Мы посмотрели друг на друга.
– Подслушивать некрасиво, – сказала она.
– Врать тоже.
– Я не врала. Хозяйка правда говорила, что может продать. Когда-нибудь.
– Когда-нибудь.
– Олесь, ты в двадцать семь купила. А мне тридцать один, у меня Тимоша и ни копейки. Тебе жалко, что ли? Спальня у вас всё равно пустая стояла.
Пустая она не стояла. Но спорить я не стала, повесила простыню и ушла.
Денис пришёл в семь. Я рассказала слово в слово, ничего не прибавляя. Он не поверил, ушёл звонить матери на лестницу. Вернулся минут через десять, сел на табуретку в прихожей, снял один ботинок и так и остался сидеть.
– Мама говорит, а что такого. Алла для ребёнка копит, не на гулянки.
– А ты что говоришь?
– Я не знал, Олесь. Честно.
Может, и правда не знал. Я до сих пор не поняла. Иногда думаю, что знал. Иногда – что нет.
***
Двадцатое прошло. Алла не съехала, только перестала со мной здороваться.
В понедельник я пошла к юристу. Платная консультация, полторы тысячи за полчаса, офис на третьем этаже бизнес-центра на Московской. Снизу, из столовой, тянуло жареным луком. На стене висел календарь за позапрошлый год с котятами в корзинке, и юристка, кажется, его просто не замечала.
Ирина Олеговна выслушала, полистала выписку из реестра, которую я распечатала заранее.
– Квартира куплена до брака, ипотека закрыта тоже до брака, – сказала она. – Это ваша личная собственность. Муж живёт там как член вашей семьи, а его сестру вы не вселяли и согласия не давали. Значит, так. Письменное требование освободить жильё, с конкретным сроком. Вручить под подпись, а если не подпишет – заказным с уведомлением. Срок истёк – вызываете участкового, он фиксирует. Дальше иск о выселении. Такие дела суд обычно решает в пользу собственника.
– А ребёнок?
– Ребёнок у вас не зарегистрирован, прав на вашу площадь у него нет. Но судья спросит, куда им идти. Им есть куда?
– К матери. В однушку.
– Значит, есть.
Требование я набросала у неё же, от руки, дома перепечатала. Срок поставила – до четвёртого октября. Две недели.
Вечером положила лист перед Аллой. Подписывать она отказалась, даже читать не стала, отодвинула пальцем. Тогда я прочитала вслух, при Денисе. А утром отправила заказным с уведомлением. На свой же адрес, на её имя. Почтальонша посмотрела на меня странно, но промолчала. Квитанцию я сложила в ту же папку, где лежала выписка, а папку убрала на антресоль, за коробку с ёлочными игрушками.
Ночью я не спала.
За стеной кашлял Тимоша. Сухо, отрывисто, раз пять подряд, потом затихал, потом опять. Я лежала в маленькой комнате на разложенном кресле и слушала. Потом встала, подошла к двери спальни. Постояла. Копия требования лежала в кармане халата.
А вдруг я не права. Вдруг Алла правда не со зла, а просто устала снимать углы. Вдруг Денис потом всю жизнь будет мне это припоминать. Я достала лист, развернула. Подумала: порву сейчас, утром все проснутся, и ничего не было.
Не порвала. Убрала обратно и пошла на кухню пить воду.
Утром позвонила свекровь.
– Я завтра приеду, – сказала она. – Поговорим. Без Дениса.
Две недели по бумаге
В квартиру Нина Аркадьевна не зашла.
– В спальню твою не полезу, не бойся, – сказала она и села прямо на лестнице, на ступеньку между нашим четвёртым и третьим. Рядом поставила пакет с антоновкой.
Я вышла к ней в тапках. Села повыше.
– Я их одна поднимала, – сказала она, глядя вниз, в пролёт. – Отец ушёл, когда Алке три года было. Я на двух работах, днём в столовой, ночью полы в поликлинике. Денис в восемь лет сам суп варил. Алла своего угла никогда не имела, Олеся. Ни разу. Всё по чужим.
Голос у неё сел. Не от злости. Она потёрла глаза основанием ладони, как трут, когда попала соринка.
– Помнишь, зимой ты с температурой лежала? Я тебе бульон возила. Через весь город, на двух автобусах.
– Помню.
– Дай ей до Нового года. Я прошу. Не требую, прошу.
Вот тут я чуть не сказала «ладно». Слово уже было во рту. Она сидела на холодной ступеньке, в пальто с вытянутыми петлями, и просила.
– До четвёртого, Нина Аркадьевна. Она мне в глаза врала. А под Новый год скажет – до лета.
Свекровь поднялась, держась за перила. Постояла.
– Каменная ты, – сказала она и ушла.
Яблоки остались на ступеньке. Я их потом занесла. Крепкие, кислые, Денис такие любит.
До четвёртого она больше не звонила. А четвёртого Алла не собрала ни одной сумки. На подоконнике в спальне стояла лампа для ногтей, рядом пузырьки лака.
В восемь вечера я позвонила участковому.
Пришёл старший лейтенант Зыков, молодой, с обветренными красными руками. Сел за кухонный стол, разложил бумаги. Посмотрел выписку, копию требования, почтовую квитанцию. Записал мои объяснения, потом Аллины. Денис стоял в дверях кухни и молчал.
– Собственник согласия на ваше проживание не давал, – сказал Зыков Алле ровно, без нажима. – Требование вы получили. Силой выводить я вас не буду, это не моя работа. Но если не освободите добровольно, будет суд. А в суде такие дела выигрывает собственник.
Я положила на стол распечатанный иск о выселении и чек об оплате госпошлины. Подавать собиралась в понедельник.
Алла посмотрела на иск, потом на брата.
– Денис.
Он отвернулся к окну.
Собирались два часа. Денис носил сумки вниз, к соседу свекрови, у которого была старая «Нива». Тимоша сидел на табуретке в куртке и обнимал свою подушку. Алла заворачивала лампу для ногтей в полотенце, медленно, лак убирала в пакет по одному пузырьку. Денис сказал ей что-то тихо, я не расслышала.
В дверях Зыков сказал Алле:
– Вы не обижайтесь. Это закон.
– Закон, – повторила она. – А совесть где?
И посмотрела не на него. На меня.
Ключи с уточкой Алла не отдала. Сказала, сунула куда-то при сборах, найдёт – вернёт. Утром я вызвала мастера и поменяла личинку замка. Новый ключ отдала Денису в руки.
***
Деньги я перевела в понедельник. Триста тысяч, свекрови на карту, с подписью «За кухню. Спасибо». Это были мои, отложенные на машину ещё до свадьбы.
Люба, когда узнала, присвистнула.
– Ну ты кремень. Я бы так не смогла. И не знаю, надо ли было.
Свекровь мне не позвонила. Позвонила Денису.
– Зачем ты так? – спросил он вечером. Стоял в коридоре в куртке, не разуваясь. – Она теперь всем рассказывает, что ты ей подачку швырнула. Как нищей.
– Она сама сказала, что её деньги здесь висят. Теперь не висят.
– Олесь, это же подарок был. Подарки не возвращают.
– А в чужую спальню без спроса не въезжают.
Он будто хотел что-то ответить и не ответил. Взял из пакета на столе антоновку, покрутил в руке и положил обратно.
– Ты же понимаешь, что мама сюда больше не придёт. Никогда.
– Понимаю.
Помолчали. Потом он сказал, что поедет к матери, поможет Алле разобрать вещи. На пару дней.
Прошло девять дней.
Один раз он заезжал, когда я была на сутках, – за тёплой курткой и зарядкой от телефона. Новый ключ у него есть. Сам не звонит. Я тоже.
Уточка так и не нашлась. Алла не объявлялась. Под кроватью в спальне я потом нашла Тимошиного динозавра, зелёного, с погрызенным хвостом. Стоит теперь у меня на кухне на подоконнике. Выбросить жалко, а вернуть некому, никто не спрашивает.
Спальня свободна. Сплю я пока в маленькой, на разложенном кресле. Привыкла, наверное.
Это мама её воспитала — пусть знает своё место! — с гордостью объявил муж гостям, указывая на мой синяк под глазом.