— А теперь слово нашей Жанночке! Дочери! Которая приехала к маме из самой Москвы!
Ведущий Эдик, Жаннин знакомый, «профессионал, между прочим, на корпоративах работает», так тянул «из самой Москвы», будто Жанна пешком шла через Ростов Великий с иконой в руках.
Зал захлопал. В кафе «Лира» на Московском проспекте было тридцать два человека. Я их пересчитала, потому что это я заказывала банкет, я вносила предоплату и я в четверг сидела с администратором Олесей над меню, вычёркивая заливное, которое свекровь терпеть не может.
Сидела я за столиком в углу, у двери на кухню. Рассадку делала Жанна.
— Верочка, вам с Серёжей туда, поближе к кухне, тебе же удобно, если что — подскочишь, скажешь официантам, — объяснила она мне ещё в пятницу по телефону. — И Кристинку к вам, молодёжь пусть в уголке.
Так что в углу нас было трое: я, мой муж Серёжа и Кристина, Жаннина дочь, двадцать семь лет, бухгалтер. Ещё там стояла вешалка, на которую все вешали пальто, и каждое новое пальто, проплывая мимо, задевало меня рукавом по уху.
Жанна поднялась, одёрнула платье цвета «пыльная роза» и взяла микрофон так, как берут бокал на свадьбе у дальних родственников: всем видом показывая, что делает одолжение.
— Мамочка! — голос у неё дрогнул, и стол ахнул от умиления. — Восемьдесят лет! Ты у нас железная! Ты нас с Серёжей одна подняла, отец-то всё в командировках…
Свекровь, Антонина Павловна, сидела во главе стола в новой кофточке, которую я ей купила в универмаге на Свободы за четыре тысячи двести, и кивала. Она всегда кивает, когда много говорят. Слышит она неплохо, просто считает, что если кивать, человек быстрее закончит.
— И я хочу, — Жанна повернулась, отыскала меня глазами, и я почему-то сразу выпрямила спину, как на линейке, — отдельное спасибо сказать нашей Верочке. Вера, встань! Ну встань, не стесняйся, тут все свои.
Я встала. Рукав чьей-то дублёнки съехал мне на плечо.
— Вот, посмотрите. Наша Вера. Она у нас как родная! От души говорю, от сердца! Каждый день к маме ходит. Каждый день! Ну а куда ей ходить-то, правда? Дети выросли, Серёжка на рыбалке…
Зал засмеялся. Добро так, по-семейному. Серёжа тоже засмеялся.
— Мам, ты ей ключи-то от квартиры не отдала? — Жанна наклонилась к матери. — Отдала? Ну всё, Верочка, считай, прописалась! Шучу!
Опять смех. Тётя Роза, двоюродная сестра свекрови, даже вилку положила, чтобы удобнее было хохотать.
— Нет, правда, я Вере так благодарна, — Жанна прижала руку к груди. — Мама у нас на Верочкином попечении, а Верочка… ну, немножко на мамином, да? — и подмигнула. — Пенсия у мамы, между прочим, тридцать две тысячи, а с восьмидесяти ещё прибавят. А открываю я в прошлый приезд холодильник — и что там? Кефир! Вот я и спрашиваю: куда? Шучу, Верочка, шучу! Ну что ты сразу покраснела, я ж любя!
Зал подхватил. Кто-то крикнул: «Жанка, ну ты даёшь!» Эдик сделал на колонке «ба-дум-тсс».
А я стояла.
Знаете, как это бывает. Стоишь, а у тебя лицо живёт отдельно. Щёки горят, губы улыбаются, потому что иначе нельзя, а внутри кто-то маленький сидит и по пунктам перечисляет.
Кефир в холодильнике, потому что Антонине Павловне после девяти вечера можно только кефир, так кардиолог сказал. А в морозилке у неё котлеты, которые я кручу по воскресеньям: из индейки, без лука, лук ей нельзя. А суп в синей кастрюле на балконе, потому что в холодильник кастрюля не влезает. Жанна на балкон не выходила. Жанна вообще в квартире у матери дальше кухни не проходит. Приезжает на Новый год и на Восьмое марта, с тортом «Прага», от которого у свекрови потом скачет сахар.
Но молчать на юбилее — это правило. У нас в семье правил всего два: не ссориться при маме и не выносить сор из избы. Сор, правда, из избы всегда выносила я. В прямом смысле, пакетами, по вечерам.
Я посмотрела на Серёжу. Серёжа улыбался в пространство. В ту точку на стене, где висела гроздь пластикового винограда. Он всю жизнь так делает, когда Жанна говорит.
— Садись, Вер, — сказал он мне тихо. — Ну она ж шутит.
Я села.
А вот Кристина не шутила. Кристина сидела рядом со мной с таким лицом, с каким, наверное, в налоговой смотрят на декларацию, где доход сорок тысяч, а у человека три квартиры. Весь вечер она почти не ела и что-то листала в телефоне. Я думала, переписывается с кем-то. Молодёжь же.
— Тётя Вера, — сказала она мне на ухо, — вы только не уходите сейчас. Ладно?
— Куда я уйду, Кристиночка, у меня торт на кухне. Двухъярусный.
— Вот и хорошо.
Жанна тем временем разошлась. Она рассказала, как в детстве мама сшила ей платье снежинки. Как Серёжа в седьмом классе разбил окно в учительской. Как «мы с мамой душа в душу, я каждое воскресенье звоню, каждое!». А потом соседка Римма Аркадьевна, с которой свекровь двенадцать лет на одной площадке, встала и сказала тост:
— За Жанночку! Золотая дочь! Из Москвы ради мамы! Не всякая бы…
Все чокнулись. Я тоже чокнулась. Минералкой, я же за рулём, свекровь обратно везти.
А теперь немножко назад, чтобы вы понимали.
Свёкор умер в девятнадцатом году, в ноябре. Антонине Павловне было семьдесят три, и она тогда была ещё о-го-го: сама на рынок, сама на дачу, сама давление мерила. Мы с Серёжей живём через три остановки. Я мастер в ателье, двадцать шесть лет подшиваю людям брюки и меняю молнии. Работа сидячая, спокойная, с десяти до шести.
В двадцать первом, в январе, свекровь поскользнулась у подъезда. Шейка бедра. Операция, эндопротез, два месяца лежачая, потом ходунки.
Жанна тогда позвонила из Москвы и сказала:
— Вер, ты же рядом. Ну ты же понимаешь, у меня Кирилл, у него ипотека, я с внуком сижу. Я бы приехала, но куда я.
Внук у Жанны тогда ходил в садик на пятидневку. Но это ладно.
Я наняла сиделку на два месяца, днём, пока я на работе. Сорок восемь тысяч в месяц. Серёжа сказал: «Вер, может, как-то подешевле?» Я сказала: «Можно подешевле. Бери отпуск». Серёжа сказал: «Ну ладно».
С тех пор я хожу каждый день. Утром перед работой: таблетки разложить по таблетнице, у неё их семь, давление померить. Вечером — ужин, укол по понедельникам, в пятницу ногти на ногах постричь, потому что сама она не нагнётся, а в салоне «эти девочки грубые». По субботам уборка. Коммуналку плачу со своей карты, так быстрее, чем с ней в Сбер ходить. Лекарства тоже со своей, в аптеке на углу меня уже по имени знают.
Пенсию свекровь получает сама. На карту. Я её карту в руках не держала ни разу. Ни разу, вот честное слово. Она мне пару раз пыталась совать деньги, «на лекарства, Верочка», я не брала: «Мам, вы себе на похороны копите, вот и копите». Она смеялась.
Серёжа всё это время ходил на рыбалку. Нет, он не плохой. Он добрый. Он просто из тех мужчин, которые искренне считают, что еда появляется в холодильнике сама, а мама «ну нормально же, вроде».
— Молодёжь хочет сказать! — объявил Эдик, потому что Кристина подняла руку.
Жанна обернулась, заулыбалась.
— Ой, Кристиночка! Давай, солнышко. Только покороче, деточка, у нас горячее стынет. — И в зал, игриво: — Она у меня бухгалтер, у неё всё в табличках, сейчас нам годовой отчёт зачитает!
Смех. Тётя Роза опять положила вилку.
— Тридцать секунд, молодёжь! — Эдик сунул Кристине микрофон и включил на колонке тиканье часов.
Кристина встала. Высокая, в простом тёмно-синем платье, волосы в хвост. Посмотрела на бабушку. Телефон держала в руке экраном к себе.
— Бабушка, с юбилеем. Я тебя очень люблю. Я коротко, мама права. И цифрами, раз уж я бухгалтер.
Тиканье на колонке продолжалось. Эдик потянулся его выключить и почему-то не выключил, так и тикало.
— С января двадцать первого года по сентябрь двадцать шестого, — сказала Кристина тем голосом, каким, наверное, зачитывают акт сверки. Ровно. Без выражения. — Лекарства бабушке: триста восемнадцать тысяч. Сиделка после операции: девяносто шесть. Коммунальные платежи: триста сорок. Такси в больницу и обратно: сорок одна. Продукты не считала, там чеков слишком много, коробка не закрывается. Итого семьсот девяносто пять тысяч рублей. Это заплатила Вера Николаевна. Со своей карты. Своими деньгами.
В зале стало тихо. Не сразу, волной. Сначала замолчал ближний к нам стол, потом средний, потом тётя Роза.
— Теперь про пенсию, — продолжила Кристина и перелистнула скриншоты на экране. — Мама спросила, куда она девается. Я могу ответить, потому что приложение бабушке ставила я, и выписку бабушка мне сама показывала.
Пауза. Секунды на три. Тиканье на колонке — тик, тик, тик.
— С бабушкиной карты за последние тридцать шесть месяцев ушло пятьсот сорок тысяч. Каждый месяц по пятнадцать, пятого числа, в день пенсии. Получатель — Жанна Викторовна К.
Я не смотрела на Жанну. Я смотрела на свекровь. Антонина Павловна перестала кивать.
— Это… — Жанна встала. Не сразу, стул зацепился за скатерть, и с края стола поехала селёдка под шубой. — Это что сейчас такое? Кристина, ты… ты в своём уме? При всех?
— Ты тоже при всех, мам.
— Мама мне сама давала! Сама! Это помощь! Кириллу на ипотеку! — Жанна уже не держала бокал, она держала край стола обеими руками. — Мама взрослый человек, имеет право! Это её деньги!
— Имеет, — согласилась Кристина. — Я не говорю, что нельзя. Я говорю, куда деваются.
— Да что ты вообще… — Жанна задохнулась. А потом, я видела это, у неё в глазах что-то встало на место. Как у человека, который полез в карман за последним козырем и нащупал его. Она выпрямилась и сказала громко, на весь зал, почти весело:
— Да и пожалуйста! Считайте! Хоть до копейки! Всё равно квартира мамина по закону — мне и Серёже, пополам! Мы первая очередь, дети! А Вера — невестка. Никто. Так что, Верочка, ходи не ходи…
Кристина даже голос не повысила.
— Мам. Бабушка в апреле была у нотариуса.
Всё. Одна строчка.
Тишина стала такая, что было слышно, как на кухне кто-то роняет половник.
Свекровь медленно повернула голову к дочери и сказала — не в микрофон, просто сказала, но слышно было всем, потому что все и так не дышали:
— Была, Жанночка. Я, между прочим, всё хорошо слышу. Когда хочу.
И вот тут встала Римма Аркадьевна. Та самая, с тостом про золотую дочь. Встала, поправила брошку и откашлялась.
— Я, конечно, извиняюсь, — сказала она. — Я не собиралась. Но раз уж про цифры. Я на одной площадке с Тоней двенадцать лет. Я Жанну видела — Новый год, Восьмое марта. А когда Тоня в прошлом ноябре в ванной упала и я скорую вызвала, я Жанне звонила. Первой. У меня номер был. Так она мне что сказала? «У меня запись к косметологу, звоните Вере». Звоните Вере! Я позвонила. Вера через двадцать минут была, в тапочках, в пальто поверх халата.
— Римма Аркадьевна! — Жанна развернулась к ней. — Вы-то куда?!
— А я туда же, Жанночка. Я тоже человек.
И тут, как бывает, прорвало. Тётя Роза сказала: «Так вот почему Тоня мне на день рождения в прошлом году тыщу подарила, а не как всегда». Кто-то с дальнего конца: «А я думал, Вера на Тониной пенсии живёт, Жанна ж говорила». А потом встал Гена.
Гена — Жаннин муж. Весь вечер он молчал, наливал и один раз сказал тост «за здоровье», коротко, по-мужски. Сейчас он встал, покрутил в руках рюмку и произнёс, глядя в скатерть:
— Жан. Ну это… Кирюха ж ипотеку в прошлом году закрыл. Досрочно. Ты ж сама всем хвасталась. Куда пятнадцать-то шли тогда?
Жанна посмотрела на мужа так, что даже Эдик за колонкой пригнулся.
— Гена. Сядь.
— Да я сижу, — сказал Гена и сел.
Жанна выхватила у Кристины микрофон. Резко, двумя руками, как отбирают у ребёнка спички.
— Да вы все… Вы что, не понимаете, она же её обработала! Старый человек, ничего не соображает, а эта ходит, ходит…
Тут провод. Провод от микрофона был короткий, Эдик так и не купил длинный, «на корпоративах хватает». Жанна дёрнула, провод выскочил из колонки, колонка качнулась на подставке и с грохотом легла на пол динамиком вниз. Микрофон взвизгнул напоследок и замолчал.
И Жанна осталась со своим голосом. Без усиления. Голос оказался тонкий, срывающийся.
— …ходит и ходит…
Эдик, спасая положение, нажал что-то на ноутбуке. Из второй колонки грянуло: «Ах, какая женщина, какая женщина, мне б такую!»
Честное слово. Я бы не придумала.
Серёжа повернулся ко мне. Первый раз за вечер оторвался от пластикового винограда.
— Вер, — сказал он. — Это правда, что ли?
Я не поняла, что именно. Что мать переводила Жанне пятнадцать тысяч? Что я почти восемьсот тысяч потратила? Что нотариус? Он, по-моему, и сам не понял.
— Что правда, Серёж?
— Ну… всё это.
— Правда.
Он кивнул. Посидел. Потом встал, взял куртку с вешалки, попутно уронив чужую дублёнку, и пошёл на крыльцо. Курить. Он бросил четыре года назад.
Не наорал на сестру, не обнял меня, не сказал матери: «Мам, ты чего молчала». Просто пошёл на крыльцо. Я на него даже злиться не смогла, у него спина была такая… растерянная.
Зал на моей стороне, Римма Аркадьевна уже салфетки мне суёт, тётя Роза кричит: «Верочка, иди сюда, садись к нам». А своего рядом нет. Свой — на крыльце, с чужой сигаретой.
Кристина села рядом. Руки у неё тряслись. Только сейчас, когда всё кончилось, я увидела, как сильно.
— Кристиночка, — сказала я. — Это же твоя мать.
— Я знаю, тёть Вер. — Она взяла мою минералку и выпила залпом. — Я её люблю. Но она при бабушке сказала, что вы воруете. При бабушке. На её юбилее. Я не могла.
— А откуда у тебя всё это? Чеки эти?
Она посмотрела на меня удивлённо.
— Из коробки. Из-под сапог. У бабушки в шкафу, на нижней полке. Вы же туда складываете.
Господи. Коробка. Я туда чеки из аптеки кидала, чтобы не забыть, какой омепразол брала — дешёвый или нормальный, потому что от дешёвого у свекрови изжога. Просто кидала. Пять лет.
— Бабушка меня год назад попросила, — сказала Кристина. — Позвала в воскресенье и говорит: «Посчитай, сколько я Вере должна. А то помру неблагодарной». Я посчитала, потом каждый месяц досчитывала. А она посмотрела и говорит: «Ну, столько я не отдам. Тогда по-другому». И в апреле мы пошли к нотариусу. Она меня попросила с ней сходить, не вас, чтобы никто не подумал, что вы её уговорили.
— А про Жанну… про пятнадцать тысяч… она знала, что ты видишь?
— Она сама мне выписку показала. Сказала: «Жанночке тяжело, у Кирилла ипотека». А когда мама ей по телефону похвасталась, что Кирилл досрочно всё закрыл, бабушка неделю молчала. И переводить не перестала.
— Верочка! — позвала свекровь со своего места. Жанны рядом с ней уже не было. Её стул стоял пустой, на нём лежала сумочка цвета «пыльная роза». — А торт когда?
Я встала и пошла на кухню за тортом. Двухъярусным. С цифрой восемьдесят из мастики.
На крыльце Серёжа докуривал. Я вышла к нему, когда торт уже порезали.
— Ну? — сказала я.
— Вер, ну я ж не знал.
— Ты не спрашивал.
— Ну а чего спрашивать, ты ж ходила. Я думал, нормально всё.
— Нормально всё, Серёж. Я ходила.
Он помолчал. Выбросил окурок в урну, промахнулся, поднял, выбросил снова.
— Она ж сестра, — сказал он. — Ну, Жанка. Она ж не со зла. Она всегда такая.
— Я знаю, что всегда.
— И мама… ну зачем она так, у нотариуса. Можно ж было пополам. По-семейному.
Вот тут у меня и кольнуло. Не сильно. Так, как колет, когда шьёшь без напёрстка.
— Серёж. Иди торт поешь. С вишней, как ты любишь.
Он пошёл. А я осталась на крыльце. Было прохладно, середина сентября, клёны на Московском проспекте уже начали рыжеть.
Жанна уехала в Москву на следующий день, утренним поездом. Кристина осталась у меня ночевать, потому что домой, в съёмную квартиру, ей было почему-то не по себе, а к бабушке — неловко. Мы сидели на кухне до двух, пили чай с тортом, который я забрала из кафе в контейнере, и почти ничего не говорили.
— Она мне теперь звонить не будет, — сказала Кристина под конец.
— Будет, — сказала я. — Мать же.
Она засмеялась. Грустно, но засмеялась.
Жанна позвонила через четыре дня. Не Кристине. Мне.
— Вер. — Голос нормальный, деловой, как будто ничего не было. — Давай поговорим по-взрослому. Без эмоций.
— Давай. Только быстро, у меня суп на плите.
— Мама старая. Ты это понимаешь. Она не соображала, что подписывает. Это Кристинка её накрутила, у неё возраст такой, ей справедливость подавай. Я не в претензии. Но ты-то взрослая женщина. Ты ж понимаешь, что так нельзя. Квартира родительская. Отец её получал. Это наше с Серёжей.
— Жанна, вы с Серёжей после папы сами к нотариусу ходили и от своих долей в мамину пользу отказались. Ты первая и предложила, чтобы маме спокойнее было. Это мамина квартира. Пока мама жива, это вообще мамино дело.
— Вот я и говорю. Поговори с мамой. Пусть перепишет. На нас с Серёжей, пополам. По-семейному. А мы тебе… ну, спасибо скажем. Ты ж не чужая. Но и не родная, согласись.
Я помешала суп. Щавелевый, свекровь любит, я ей завтра понесу.
— Нет, Жанна.
— Что «нет»?
— Не буду говорить с мамой. Это её решение.
— Ты понимаешь, что я в суд пойду? Я его оспорю! Она на учёте у невролога, у неё давление, она таблетки путает!
— Иди, — сказала я. — Только сначала у юриста спроси.
Она не у юриста спросила, а сразу позвонила нотариусу Ковалёвой на Советской. Потом сама же Кристине в слезах и пересказала. Нотариус выслушала её и спокойно ответила: сведения о завещании посторонним при жизни человека не сообщаются, а оспорить завещание можно только после открытия наследства и только в суде.
Про остальное мне рассказала сама свекровь, когда я спросила.
— Я, Верочка, тридцать лет в плановом отделе на льнокомбинате, — сказала она. — Ты думаешь, я не знаю, как бумажки делаются? Я в тот же день к психиатру сходила и справку взяла, нотариус посоветовала. И про обязательную долю она мне объяснила: если Жанна к тому времени на пенсию выйдет, ей положена половина от того, что по закону. Ну и пусть. Половина от половины — четверть. Остальное твоё.
Восемьдесят лет, ходунки в прихожей.
Потом была лавочка.
У свекрови у подъезда лавочка, а на лавочке Зинаида Ивановна из второго подъезда и Людмила с первого этажа. Они там сидят с апреля по октябрь. И вот иду я в пятницу, с сумкой, в сумке суп в банке и таблетки на неделю, а Зинаида Ивановна мне вслед — громко, чтобы уж точно дошло:
— Это вот она. Которая старуху обработала. Квартиру на себя переписала. Жанночка звонила, плакала. Говорит, мать довели.
Раньше я бы остановилась. Стала бы объяснять. Про чеки, про коробку, про ноябрь, когда в халате бежала. Мне всю жизнь было важно, чтобы все про меня хорошо думали. Жанна, свекровь, Серёжа, Зинаида Ивановна, продавщица в аптеке.
А сейчас я остановилась, поставила сумку на лавочку и сказала:
— Здравствуйте, Зинаида Ивановна. Вы давление утром мерили? Вы же красная вся. Вам бы домой, полежать.
Она открыла рот. Закрыла.
— Мерила.
— Ну и хорошо. Я сейчас к Антонине Павловне, потом в аптеку. Вам лизиноприл брать? Вы ж говорили, кончается.
— Ну… брать, — сказала Зинаида Ивановна совсем другим голосом.
— Возьму. Деньги потом.
И пошла. А Людмила с первого этажа сказала мне в спину:
— Верочка, а щавелевый? Пахнет-то как…
— Щавелевый. Банку потом вам принесу.
С Серёжей было дольше.
Он неделю ходил задумчивый. Потом как-то вечером, над тарелкой с гречкой, сказал:
— Вер. Жанка звонила. Плачет. Говорит, ты её перед всеми опозорила.
— Я?
— Ну… Кристинка. Но из-за тебя же.
— Серёж, ты сам-то себя слышишь?
Он помешал гречку. Он всегда мешает, когда думает, как будто ответ на дне тарелки.
— Слышу. Я просто… Её ж тоже можно понять. Кирилл, внук, Гена этот ни рыба ни мясо. Ей тяжело.
— Можно понять, — согласилась я. — Понимай.
— А ты?
— А я в пятницу к маме. У неё ногти.
Он посмотрел на меня долго. Двадцать девять лет, а он, по-моему, первый раз вот так на меня посмотрел: не как на часть квартиры, вроде холодильника, а как на человека, который может и не прийти.
— Вер, а ты… не уйдёшь?
— Куда я уйду, Серёж, — сказала я. — У меня тут швейная машинка.
Он засмеялся. Неуверенно, но засмеялся. А в пятницу, представляете, пошёл со мной. Сам. Стоял в дверях ванной, пока я маме ногти стригла, и смотрел. Потом сказал:
— Мам, давай я тебе полку в ванной перевешу, она ж низко.
Двадцать девять лет она там висела, эта полка.
Антонина Павловна посмотрела на меня поверх его головы и улыбнулась. Мне.
Жанна больше не звонит. Ни мне, ни матери. Пятнадцать тысяч пятого числа свекровь переводить перестала — сама, я ни слова не говорила. В первое же воскресенье Кристина пришла, а бабушка сидит с телефоном и говорит:
— Кристина, покажи, как тут отменить. Автоплатёж этот.
Кристина показала.
— Бабуль, ты уверена?
— Я, деточка, в восемьдесят лет первый раз в жизни уверена, — сказала Антонина Павловна. — Жалко, что не в семьдесят.
Кристина теперь приходит по воскресеньям не только к бабушке, а к нам обеим. Мы втроём сидим на кухне у свекрови, пьём чай с тортом без сахара — я в кондитерской у Волжской набережной заказываю — и смотрим сериал про следователя. Свекровь всегда угадывает убийцу с первой серии и очень этим гордится.
Коробку из-под сапог я выкинула. Новые чеки кладу в папку. На папке маркером написала: «Тоня». Не для отчёта.
А на днях позвонила Римма Аркадьевна:
— Вер, Жанна тут всех двоюродных в Рыбинске и Костроме обзвонила. А в «Одноклассниках» под фотографией с юбилея написала, что ты «довела мать до нотариуса» и «настроила против неё родную дочь». Ты ответишь что-нибудь?
— А что тут отвечать, Римма Аркадьевна.
— Ну хоть что-нибудь! Там уже тётя Роза пишет, что ты святая, а какой-то Эдик — что «надо разобраться».
— Эдик — это ведущий, — сказала я. — Который с проводом.
— А-а-а, — протянула Римма Аркадьевна. — Ну, этого можно не слушать.
Я ничего писать не стала. Когда родственники, которые за пять лет ни разу не спросили, как у свекрови бедро, звонили «узнать, как вы там», я отвечала: «Нормально. Суп варю». И клала трубку.
Вечером свекровь позвонила сама. Она звонит редко, не любит телефон, говорит, «в нём все чужие».
— Верочка. Ты завтра придёшь?
— Приду, мам. Как всегда.
— Ты не как всегда приходи, — сказала она. — Ты приходи как хозяйка. Поняла?
Я не сразу поняла. А когда поняла, села прямо в прихожей на пуфик, в одном сапоге, и сидела так минут десять.
Серёжа выглянул из комнаты:
— Вер, ты чего?
— Ничего, Серёж. Мама звонила.
— А чего хотела?
— Сказала, чтобы я завтра не опаздывала, — ответила я и сняла второй сапог.
— Я запрещаю тебе давать ей наши деньги! Ещё раз и я тебя брошу! — кричала жена мужу.