Свекровь сказала это, не отходя от плиты, и махнула деревянной лопаткой в сторону коридора. Моей лопаткой, над моей сковородкой. На плиту капнуло масло.
Я так и стояла в куртке, с пакетом молока и хлеба. Девятый час вечера. В лаборатории в тот день сдавали срочный заказ, два моста на керамике для стоматологии на Мира, и я с утра не разгибалась над печкой. Пальцы до сих пор пахли воском.
– Повторите, пожалуйста, – сказала я.
– А чего повторять. Тебе всё не так. Банки твои я переставила – не так. Соню к вам в спальню положила – не так. Ну и не мучайся тогда.
Банки она переставила ещё в августе. Все мои крупы переехали с нижней полки на верхнюю, куда я достаю только со стула. Зачем ей это понадобилось, я так и не поняла. Она и сама туда не дотягивается.
– А ключи от этой двери вам кто дал, Лидия Матвеевна?
Она наконец обернулась.
– Сын дал.
– Ключи вам дала я. Денис попросил, а дала я. Квартиру я купила за три года до свадьбы и ипотеку закрывала сама. Вы это прекрасно знаете.
– Бумажки, – она пожала плечами. – Семья не по бумажкам живёт. Я в этом доме мать хозяина. Мне хоть табуретка, да положена.
Хозяин в это время сидел в комнате перед телевизором. Хоккей орал на весь дом, но не настолько, чтобы ничего не слышать. А он, зараза, даже звук не убавил.
Лидия Матвеевна жила у нас с десятого августа. Соседи сверху залили её однушку на другом конце города, по углам пошла чернота, и она приехала с двумя сумками и маленькой иконкой. На месяц, пока ремонт. Шла девятая неделя.
Ремонт всё не кончался. То плиточник запил, то плитку привезли не того цвета, то стены сохнут. Посмотреть меня не пускали: там пыль, нечего тебе дышать. А моя двенадцатилетняя Соня все эти недели спала на раскладушке в нашей спальне и делала уроки на кухне, отодвинув бабушкины кастрюли.
– Я вас не выгоняю, – сказала я. – Я спрашиваю, когда закончится ремонт. Вы говорили – месяц.
– Говорила. А жизнь по-другому распорядилась.
– Тогда назовите число.
– Число ей. – Свекровь выключила газ и повернулась ко мне всем корпусом. – Я двадцать лет одна Дениса с Маринкой тянула, на двух работах, в ночные смены. Не для того, чтобы на старости лет в сырости кашлять. Потерпишь.
Из комнаты вышел Денис, в носках, с пультом в руке.
– Мам, ну ты чего. Инн, ну вы чего.
– Твоя мама мне сейчас показала на дверь, – сказала я. – Лопаткой.
– Она не в том смысле.
– А в каком?
Он посмотрел на мать, потом на меня и молча ушёл обратно к хоккею. Я поставила молоко в холодильник. На дверце висел магнит с Анапой: синее море, белый парус. Никто из нас в Анапе ни разу не был. Откуда он взялся, не помнит даже Денис.
***
Поговорить получилось только в полночь, на балконе. Соня уже спала на своей раскладушке, свернувшись калачиком, учебник по истории под подушкой.
Денис курил, высунувшись в открытую створку, хотя бросил ещё весной.
– До конца октября, – сказала я. – Если к первому числу она не уедет, я буду разговаривать по-другому.
– Это как?
– Не знаю пока. Но по-другому.
– Инн, это мама. Ей шестьдесят восемь. У неё давление.
– А у меня дочь на раскладушке. С десятого августа.
– Она ребёнок, ей всё равно, где спать.
– Ей двенадцать. Она вчера спросила, можно ли ей хотя бы уроки делать у себя, пока бабушка смотрит сериал. Бабушка сказала – нельзя, лампа ей мешает.
Он стряхнул пепел в банку из-под горошка.
– Плиточник обещал к ноябрю.
– В сентябре он обещал к октябрю. Ты его видел, этого плиточника?
Денис помолчал и стал смотреть вниз. У соседей снизу на балконе с прошлого Нового года висела гирлянда, и её так никто и не снял. Каждый вечер она мигала синим и красным. Не знаю почему, но я всегда на неё смотрю, когда злюсь.
– Видел, – сказал он наконец. – Нормальный мужик. Работает.
Врать Денис никогда не умел. Когда врёт, начинает чесать бровь. Он почесал. Я тогда решила, что мне показалось.
Дура я была.
Спала я плохо. В шесть утра пошла ставить чайник и остановилась у кухонной двери. Свекровь уже не спала – разговаривала по телефону, негромко и ласково, как со мной не разговаривала ни разу.
– Да всё хорошо, Мариночка. Тепло, сытно, Денис сумки из магазина таскает. До весны досижу спокойно, а там поглядим.
До весны.
На календаре над холодильником было шестое октября.
Деньги, отложенные на брекеты
В воскресенье я решила попробовать по-хорошему. Ещё раз. Последний.
Напекла блинов – свекровь любит тонкие, на кефире, с кислинкой. Дождалась, пока все сядут, и положила на стол конверт.
– Лидия Матвеевна, тут тридцать тысяч. На ремонт. Наймите второго мастера, пусть доделают за две недели. Возвращать не надо.
Эти деньги я откладывала Соне на брекеты. Я зубной техник, двадцать лет делаю чужим людям коронки и капы, и ортодонт из нашей поликлиники обещала скидку по знакомству. Только скидка – это ещё не бесплатно. Копила с весны, по пять тысяч с зарплаты.
Свекровь посмотрела на конверт и руки к нему не протянула.
– Откупаешься?
– Помогаю. Считайте как хотите.
Денис под столом нашёл мою руку и сжал. Первый раз за неделю.
Лидия Матвеевна долго мазала блин сметаной. Потом отложила нож.
– Я ведь тогда проснулась в третьем часу ночи, – сказала она, глядя не на нас, а в окно. – Встаю, а тапки плавают. Плавают, Инна. Стою в воде в ночной рубашке и не знаю, кому звонить. Денису набрала – не берёт. Маринке – не берёт. К соседке стучу, а она на даче. Так до утра и простояла на табуретке. Как дура старая.
Голос у неё сел, и она закашлялась, будто поперхнулась. Такой я её не видела ни разу за четырнадцать лет. Денис смотрел в тарелку.
Ещё она рассказала, что в нижнем ящике серванта все фотографии слиплись от воды. Свадебная тоже.
– Одна осталась, где Толя живой, – сказала она. – И та в разводах.
Мне стало стыдно. За понедельник, за лопатку, за то, как я требовала число.
– Деньги убери, – сказала она уже обычным голосом. – Не нужны мне твои деньги. Сама справлюсь, не маленькая.
– Тогда хоть скажите, когда.
– Как плитку положат, так и скажу.
Больше я ничего не добилась. Но конверт она не взяла, и это меня с ней, честно говоря, немного примирило. Гордая. Я гордых уважаю, сама такая.
Вечером Денис мыл посуду, хотя его никто не просил, и сказал, не оборачиваясь:
– Видишь. Она не такая, как ты думаешь.
Я кивнула. Мне и самой очень хотелось, чтобы она была не такая.
***
В четверг я повезла Соню к ортодонту на первую консультацию. Ехали через весь город, по пробкам. Соня молчала и крутила на пальце резинку для волос.
На светофоре у почтамта она вдруг спросила:
– Мам. А правда, если вы с папой разведётесь, нас с тобой отсюда выгонят?
Я не сразу заметила, что загорелся зелёный. Сзади посигналили.
– Кто тебе это сказал?
– Бабушка. Она сказала, квартира папина, а мы с тобой тут живём по его доброте. И что если ты будешь с ней ругаться, папа может и передумать. – Соня помолчала. – Она сказала тебе не говорить.
Я свернула во двор у аптеки и заглушила мотор.
– Сонь. Посмотри на меня. Эту квартиру я купила, когда тебя ещё на свете не было, а папу я даже не знала. Она моя, а значит, и твой дом тоже, никакой доброты тут не нужно. Никто тебя никуда не выгонит. И мы с папой не разводимся.
– А бабушка зачем так сказала?
Я не знала. Сказала, что бабушка устала и сама не понимает, что говорит. Соня кивнула, как кивают взрослым, когда им не верят.
У ортодонта в приёмной стоял большой аквариум совсем без рыб. Только пластиковая ракушка на дне и пузырьки. Соня всё время на него смотрела, и я тоже.
– А их сильно видно будет? – спросила она у врача.
– Видно, – честно сказала та. – Зато через два года будешь улыбаться во весь рот.
Соня подумала и сказала, что два года – это долго, но ладно. Врач назвала сумму. Я записала её на обороте парковочного талона, чтобы не забыть, и потом этот талон потеряла.
Ночью я опять не спала, но уже не от жалости. Утром отпросилась с работы на два часа и поехала смотреть ремонт сама. Денису ничего не сказала – решила, что сначала посмотрю своими глазами, а говорить буду потом. Адрес я знала: каждый год на день рождения Лидии Матвеевны мы возили туда торт и тазик оливье.
Пятый этаж без лифта. На третьем я остановилась отдышаться и разозлилась на себя за это. На площадке у её двери стояла детская коляска, серая, с погремушкой на ручке. И коврик был новый, с котом. Из-за двери бормотал телевизор и хныкал маленький ребёнок.
Я нажала на звонок.
Открыла девушка лет двадцати пяти с малышом на руках.
– Вы к кому?
Что знал Денис
– К Лидии Матвеевне, – сказала я. – Я её невестка.
– А, – девушка переложила малыша на другое плечо. – Так она тут не живёт. Мы снимаем. Деньги мы ей на карту переводим, пятнадцатого числа.
– Давно снимаете?
– С середины сентября. Договор до мая. А что-то случилось?
Её звали Юля. Мальчику было полтора года, и он всё тянулся к моей серёжке. Юля даже пустила меня в коридор, наверное, от растерянности. Пахло свежей краской и жареным луком. Стены светлые, ровные, на полу новый ламинат. Никакой черноты по углам.
– А ремонт тут когда делали?
– Так до нас ещё. Мы въехали – всё новое было. Хозяйка говорила, в августе закончили, после потопа. Вы извините, а вы точно невестка? Она про вас ничего не говорила.
– Точно. Всё в порядке. Простите, что напугала.
Сколько они платят, я спрашивать не собиралась. Но Юля сама сказала уже в дверях: двадцать пять тысяч и свет отдельно. Видно, решила, что я пришла поднимать цену.
Я спустилась во двор и села в машину. Мотор заводить не стала. Сидела так, не знаю, минут сорок.
На лавочке у подъезда дед кормил голубей семечками, по одной, и с каждым голубем, кажется, о чём-то договаривался. Я вдруг вспомнила, как мы с подругой в девятом классе кормили голубей на вокзале булкой и проворонили последнюю электричку, и нас потом до ночи искали родители с участковым. Впрочем, не о том речь.
Я набрала Дениса.
– Ты знал?
Он не спросил, о чём я. Помолчал секунд пять.
– Инн. Ну знал.
– С какого числа?
– С сентября. Мама просила не говорить. Ты пойми, у Маринки ипотека, она одна с Петькой, Петьке за колледж платить. Мама с аренды им помогает. Это ж не на шубу.
– А мне ты сказал, что видел плиточника.
– А что я должен был сказать?
– Правду.
– Да потерпи ты до весны, – сказал он устало. – Жалко тебе, что ли?
Я нажала отбой. Через минуту он перезвонил, я не взяла. Потом ещё раз. Я завела мотор и поехала на работу. В печи у меня стояла коронка, а керамика ждать не любит.
***
Юрист принимала на втором этаже над цветочным магазином, и в кабинете стоял тяжёлый запах лилий снизу. На подоконнике рос кактус в кружке с отбитой ручкой. Вероника Павловна, женщина моих лет в огромных очках, выслушала молча.
– Свекровь у вас зарегистрирована?
– Нет. У себя, в своей квартире.
– Договор с ней какой-нибудь заключали? Найма, безвозмездного пользования?
– Нет. Просто пустили. На месяц.
– Квартира куплена до брака, собственник вы одна. – Она что-то пометила в блокноте. – Тогда всё просто, хотя и неприятно. Пишете письменное требование освободить жилое помещение в разумный срок. Обычно дают дней десять. Два экземпляра: один ей, на втором она расписывается, что получила. Откажется расписываться – отправите заказным письмом с описью вложения на ваш адрес, на её имя.
– А если не уедет?
– Тогда иск о выселении. У неё есть своё жильё, она там зарегистрирована, суд это учтёт. Но суд – это месяц, а то и два. Обычно до него не доходит. – Она посмотрела на меня поверх очков. – И вот ещё. Вещи на лестницу не выставляйте и замки не меняйте, пока она живёт у вас. Только бумагой. Иначе виноватой окажетесь вы.
За консультацию я заплатила две тысячи.
Ночью я лежала и смотрела в потолок. Соня сопела на раскладушке, Денис отвернулся к стене и делал вид, что спит. С пятницы мы почти не разговаривали.
И вспоминала я почему-то не лопатку и не папину доброту. Я вспоминала, как двенадцать лет назад, когда родилась Соня, свекровь приехала к нам на две недели. Стирала пелёнки, варила мне куриный бульон, а ночами сидела в кресле с Соней на груди, чтобы я поспала хоть три часа подряд. Мне был тридцать один год, я ревела от усталости, а она гладила меня по голове и говорила: спи, дурёха, я посижу.
И вот этой женщине я собиралась вручить бумагу с датой.
Может, правда до весны. Полгода, не вечность. Маринка как-нибудь перехватится, Петька сдаст сессию. Соня у меня терпеливая. Я почти себя уговорила. Почти.
В четвёртом часу я встала попить воды. Дверь в Сонину комнату была приоткрыта. Свекровь спала, а на подоконнике рядом с её иконкой стоял Сонин глобус, который дочь с шести лет никому не даёт трогать. Его сдвинули к самому краю, чтобы освободить место, и он кренился над батареей.
Я поставила глобус ровно. Потом пошла на кухню, открыла ноутбук и напечатала требование. Утром на работе распечатала два экземпляра на нашем принтере, который вечно жуёт бумагу, и второй лист пришлось перепечатывать трижды.
Отдать решила в субботу. Когда все дома, а Соня уйдёт на тренировку.
Тот же самый жест
В субботу Соня с утра ушла в бассейн, и я положила оба листа на кухонный стол – между сахарницей и свекровиными таблетками от давления.
– Лидия Матвеевна, это вам. Прочитайте, пожалуйста. А на втором экземпляре распишитесь, что получили.
Она надела очки. Читала долго, шевеля губами, как читают квитанции за свет. Денис стоял в дверях кухни с кружкой и смотрел то на мать, то на меня.
– Требую освободить жилое помещение в срок до третьего ноября, – прочитала она вслух и подняла глаза поверх очков. – Это ты меня в суд, что ли?
– Нет. Я прошу вас уехать к себе. Десять дней. Не уедете – тогда суд.
– Инна, ты в своём уме? – Денис поставил кружку так, что чай плеснул на скатерть. – Это мама.
– А на раскладушке твоя дочь. Одиннадцатую неделю.
Я повернулась к свекрови.
– Я была у вас на квартире. Познакомилась с Юлей. Хорошая девочка, и мальчик у неё славный. Ремонт там закончили в августе.
Свекровь сняла очки и положила их на бумагу, стёклами вниз.
– Значит, ходила проверять. Шпионила.
– Ходила смотреть ремонт, на который вы не взяли моих денег. Теперь понятно, почему не взяли.
– Я Маринке не на шубу, – сказала она тихо, без злости. – Петьку выучить. Ты своей Соне на зубы копишь, а я своему Петьке на колледж. Чем я хуже?
– Ничем. Только копите вы Сониной комнатой.
Она долго молчала. На плите тикал таймер: я поставила вариться яйца ещё до разговора и про них забыла. Потом она ткнула пальцем в бумагу.
– Значит, ты мне на дверь указываешь. Мне. Матери твоего мужа.
– Вы мне её первой показали, – сказала я. – Пятого октября, у этой плиты. Лопаткой.
Я встала, вышла в коридор и показала рукой на входную дверь. Тем же самым жестом, только без лопатки. Не открывала её, не кричала. Просто показала и постояла так, пока она на меня смотрела.
Расписываться она не стала. Отодвинула оба листа и ушла в Сонину комнату. В понедельник я отправила второй экземпляр заказным письмом с описью, как учила Вероника Павловна. Денис в тот день не сказал мне ни слова. Вечером я слышала, как он сидит у матери и что-то ей тихо говорит, а она плачет. Негромко. Как плачут старые люди, которым неловко плакать.
***
Уехала она в пятницу, на седьмой день. Не к себе, а к Марине, в однушку на Северной, где и так жили двое. Спать её там положили на раскладушку. На ту самую, Сонину, – Денис отвёз её вместе с сумками.
Коробки он носил сам, мне помогать не дали. Свекровь в коридоре долго обувалась, сидя на коробке с вещами, и всё не могла застегнуть молнию на сапоге. Я присела было помочь. Она убрала ногу.
С Соней она попрощалась, поцеловала в макушку и что-то шепнула. Что именно, Соня мне так и не сказала. Со мной не попрощалась вовсе.
Второй ключ от квартиры она так и не вернула. Сказала, что потеряла ещё в сентябре. Может, и правда потеряла, может, отдала Марине, я не знаю до сих пор. В субботу я вызвала мастера и поменяла замок. Денис вернулся от сестры только в воскресенье вечером, постоял за дверью и позвонил.
– Ключ мне дашь? – спросил он, когда я открыла. – Или мне тоже бумагу напишешь?
Ключ я ему дала. На бумагу ответить было нечего.
Марина прислала мне длинное сообщение. Я прочитала его один раз, до слов «живи теперь со своими метрами», и больше не открывала. Через час она меня заблокировала.
А в середине ноября Денис за ужином сказал, не поднимая глаз от тарелки, что мама предупредила квартирантов. По договору за месяц, всё честно. Перед Новым годом они съедут, мама вернётся к себе, потому что на Маринкиной раскладушке у неё отнимается спина. Юля с мальчиком ищут, куда переехать. Петьке за второй семестр Марина будет платить как-то сама.
Я вспомнила серую коляску на площадке и погремушку на ручке. Противно, если честно. Но верни мне тот октябрь – я бы опять напечатала два экземпляра.
Соня спит в своей комнате. Брекеты ей поставили в ноябре, она теперь смеётся, прикрывая рот ладонью. Иконку свекровь оставила на подоконнике, рядом с глобусом. Забыла или нарочно – не знаю. Соня её не трогает, и я не трогаю. А Денис однажды ночью стоял в Сониной комнате и просто смотрел на эту иконку. Потом лёг и ничего не сказал. Спит он теперь на самом краю.
Бабушка Соне звонит каждое воскресенье. Мне – ни разу.
Скажите честно, как бы вы поступили на моём месте: дали бы свекрови досидеть до весны, чтобы её внук доучился, а молодая мама с малышом не искала жильё посреди зимы, – или тоже положили бы перед ней бумагу с датой?
— Два миллиона? Отлично! Вложим в магазин Тони, а квартиру Инги банк заберёт! — заявил муж, подделав мою подпись.