— Аня, ну какое ещё забрать из роддома, у мамы сегодня гости на даче, я у мангала стою! — в трубке телефона за спиной мужа громко играла музыка и звенели бокалы. — Вызови себе эконом-такси, доедешь с мелкой сама, не барыня!
Я стояла в холле перинатального центра с розовым байковым свертком на руках, глядя сквозь витринные окна на серый октябрьский ливень. Мимо прошел мужчина с огромным букетом хризантем и тремя связками шаров, неловко придерживая за локоть бледную девушку в шерстяном кардигане.
— Миша, на улице дождь стеной, а у меня в машине детская люлька осталась, — ровно сказала я, прижимая подбородком телефон к плечу. — Ты же вчера обещал приехать ровно к двум часам.
— Я забыл, ясно тебе? — огрызнулся он, шумно выдыхая табачный дым. — У матери юбилей, шестьдесят лет. Тут тётка из Воронежа приехала, крестный с гармонью. Я мясо жарю на сорок человек. Тебе тяжело машину вызвать? Пятьсот рублей пожалела?
— В такси без детского кресла новорожденного не посадят, — напомнила я. — Водители отказываются.
Вдруг трубку у мужа перехватили. Раздался громкий звон посуды, женский пьяный хохот, и в ухо ударил визгливый голос Ларисы Николаевны:
— Анечка, имей совесть, не дёргай сына по пустякам! Родить — дело нехитрое, все рожали, а у матери праздник раз в году! Садись на автобус или на попутку, к вечеру доберёшься! Не развалишься с кульком!
— Лариса Николаевна, Миша взял мою сумку с ключами от квартиры и люльку. Я на улице стоять должна?
— Не выдумывай трагедий! — отрезала свекровь. — Под ковриком запасные поищи или у соседей посиди, чай не чужие. Мишенька никуда не поедет, он гостей развлекает. Всё, не мешай людям радоваться!
Короткие гудки ударили по ушам. Санитарка в синем халате, стоявшая у гардероба, с жалостью посмотрела на меня и качнула головой.
— Девушка, вас встречать будут? А то у нас следующая выписка через десять минут, холл освобождать надо.
— Будут, — ответила я.
Я медленно опустила телефон в карман плаща, поправила кружевной уголок одеяла над спящим лицом дочки и набрала знакомый номер. Отец ответил после второго гудка.
— Аня? Вы уже на улице? Мы с ребятами на базе запчасти перебираем, я думал, Мишка тебя уже везет.
— Папа, — я сделала вдох, стараясь говорить четко, как на годовом отчете. — Ты можешь за нами приехать?
Пауза длилась секунды три. В трубке смолк шум работающего станка.
— Где муж?
— На даче у матери. Жарится шашлык. Сказал добираться на попутке.
— А люлька где? Я же вам немецкую покупал, с изофиксом.
— В фургоне. Он на нем утром на дачу мясо повез. Сказал, что в легковую сорок килограммов шеи и ящики с водкой не влезут.
— Понял, — голос отца стал сухим и жестким. — Стой внутри. Из дверей носа не высовывай. Я буду через пятнадцать минут.
Я села на жесткий кожаный диванчик возле регистратуры. На коленях спала дочь, крошечная, весом чуть больше трех килограммов. В кармане завибрировал телефон. Пришло текстовое сообщение от Миши:
«Не позорь меня перед родственниками своими звонками. Мать плачет из-за тебя, давление поднялось. Сиди дома тихо, ночью буду».
Я заблокировала экран. Дождь хлестал по стеклу, сбивая последние желтые листья с чахлых берез у больничного забора.
Чужой расчет
Старый темно-синий седан отца затормозил у самого пандуса, подняв колесами веер грязной воды. Николай Сергеевич поднялся по ступенькам быстро, не по-стариковски пружиня в своих брезентовых рабочих ботинках. В руках у него было теплое верблюжье одеяло.
— Давай внучку, — негромко сказал он, осторожно принимая конверт. — Сама куртку застегни доверху. Ветер ледяной.
— Пап, у тебя же люльки нет, — тихо сказала я, спускаясь рядом с ним к машине. — Оштрафуют.
— Я заднее сиденье пледами выстелил, мать твою так сорок лет назад из роддома забирал, доедем потихоньку дворами. Садись назад, держи её крепко к себе.
В салоне пахло сухой полынью и машинным маслом — привычным запахом отцовского гаража. Я села на заднее сиденье, прижала Полинку к груди. Отец включил печку на двойку, щелкнул дворниками и выехал на проспект.
— Давно это у вас? — спросил он, глядя в зеркало заднего вида.
— С лета, — призналась я. — Как живот расти стал.
— Почему молчала?
— Думала, остепенится. Говорил, что устает на заказах. Я ему свои декретные отдавала, когда на фургоне форсунки полетели. Шестьдесят восемь тысяч.
— Мои шестьдесят восемь тысяч, — поправил отец, плавно объезжая яму на перекрестке у завода. — Ты их заработала, но машина чья?
— Твоя.
— Вот именно. Я этот фургон брал в лизинг три года назад под свои склады. Потом Мишка начал ныть: работы нет, на стройке спину сорвал, дайте шанс семью кормить. Я дал. Договор безвозмездного пользования подписали на год, потом продлили. Он хоть рубль за амортизацию вернул?
— Нет, — я посмотрела в окно на мокрые серые пятиэтажки. — Лариса Николаевна сказала, что брать деньги со своего зятя — это грех и позор. Что семья должна помогать бесплатно.
— Лариса Николаевна много говорит, — отец усмехнулся краешком рта, но глаза оставались холодными. — А за квартиру нашу он сколько платил?
— Нисколько. Только свет два раза оплатил, когда уведомление об отключении принесли.
— А мне рассказывал на прошлой неделе, что ремонт в детской за свой счет сделал. Обои итальянские поклеил.
— Я сама клеила, на седьмом месяце, — я опустила глаза на кружевной край конверта. — Обои по распродаже в строительном гипермаркете взяли, по четыреста рублей рулон. Миша в это время на рыбалке с деверем был.
Телефон на панели приборов коротко пискнул. Отец нажал громкую связь. Из динамика вырвался веселый, чуть заплетающийся голос Миши:
— Николай Сергеевич, здорово! Вы там Аньку не видели? Она трубку сбрасывает, дура набитая. Заберите её из роддома, а то она там истерику устроила, матери весь юбилей смазала. Мы тут уже горячее подаем, я шашлык дожариваю. Пусть она у вас переночует, а то мне завтра на заказ рано утром надо.
Отец не ответил. Он молча нажал красную кнопку на руле, обрывая вызов.
— Пап, ты куда поворачиваешь? — спросила я, заметив, что машина свернула с проспекта в сторону промзоны. — Нам же на Новаторов.
— На Новаторов мы всегда успеем, — спокойно ответил отец. — Сначала заедем в мастерскую к Петровичу. Заберем второй комплект ключей от фургона. И документы.
— Зачем? Фургон же у них на даче.
— На даче он был утром, — отец включил поворотник. — А полчаса назад мне сторож со стоянки у молокозавода позвонил. Сказал, Мишка твой пригнал фургон туда, бросил посреди площадки криво, пересел в легковушку дружка с ящиками и умотал обратно пить. Машина стоит открытая, под дождем. А в ней груз чужой лежит.
Ключ на шестнадцать
Отец остановил машину у серых ворот платной стоянки. Дождь усилился, превращаясь в крупу. Николай Сергеевич вышел, накинув капюшон, подошел к сторожке и через минуту вернулся вместе с грузным мужчиной в брезентовом плаще.
— Вон она стоит, — сторож махнул рукой в дальний угол, где под фонарем темнел высокий белый кузов с надписью «Грузоперевозки». — Закрыть не соизволил. Сказал, через два часа вернется, заберет. А сам лыка не вяжет.
Отец подошел к пассажирской двери, рывком дернул ручку. Загорелся тусклый плафон в кабине. На переднем сиденье валялись пустые пластиковые стаканчики, грязные перчатки и та самая пластиковая люлька-переноска с оторванной биркой.
— Забирай люльку, Аня, — крикнул отец, заглядывая в салон. — И вещи мелкой, если есть.
Я выскочила из теплой машины на секунду, держа Полину в одной руке, другой подхватила тяжелую ручку переноски. В нос ударил кислый запах перегара и жареного бараньего жира. На приборной панели покачивался металлический брелок в виде подковы на потрепанном кожаном ремешке — Миша всегда крутил его на пальце, когда хвастался перед соседями своим «бизнесом на колесах».
Отец достал из кармана куртки увесистую связку с синей пластиковой меткой. Вставил ключ в замок зажигания, повернул. Дизель глухо заурчал, выбрасывая из выхлопной трубы сизый дымок.
— Петрович, — позвал отец сторожа. — Акт приема-передачи пиши. Машину забирает собственник. Паспорт мой у тебя в журнале записан.
— А зять твой как же? — замялся сторож. — Он же кричал, что у него контракт на завтра с кондитерской фабрикой.
— Контракт расторгнут в связи с утратой доверия, — отрезал отец. — И вот еще что. Вызови-ка мне грузовое такси прямо сюда. Самую большую «Газель» с двумя грузчиками. Пусть едут следом за нами на Новаторов.
Мы вернулись к нашему дому через двадцать минут. Подъезд встретил нас холодным сквозняком и запахом сырой штукатурки. Лифт скрипел, поднимаясь на шестой этаж. У дверей нашей двухкомнатной квартиры уже стоял сухощавый парень в синем комбинезоне с чемоданом инструментов.
— Николай Сергеевич? — спросил мастер, поднимаясь с корточек. — Я от Игоря. Сказали, замки поменять срочно.
— Срочно, — подтвердил отец, доставая из кармана красную пластиковую папку. — Вот свидетельство о государственной регистрации права. Квартира моя, я единственный собственник. Дочь прописана. Больше никто.
— Понял, вопросов нет. Ставим броненакладку и два новых цилиндра?
— Ставь самые надежные. Чтобы со старыми ключами даже близко не подошли.
Я открыла старым ключом дверь, пропуская отца с Полинкой в спальню. В коридоре стояли огромные грязевые следы от Мишиных кроссовок — он уходил в спешке, собирая шампуры. На вешалке висела его кожаная куртка, на тумбочке валялись неоплаченные квитанции за газ и пустые упаковки от энергетиков.
— Пап, может, не надо грузчиков? — тихо спросила я, глядя, как мастер выкручивает крестовой отверткой винты замка. — Он же человек все-таки. Приедет, сам заберет.
Отец осторожно положил спящую внучку на разложенный диван, подошел ко мне вплотную и посмотрел прямо в глаза.
— Аня, если ты сейчас дашь слабину — ты всю жизнь будешь стоять у роддома под дождем. Он тебя не просто оставил. Он тебя показательно вытер об асфальт перед своей матерью, чтобы доказать, кто в доме хозяин. Ты бухгалтер. Считать умеешь?
— Умею.
— Сколько ты потратила на его кредиты за два года?
— Триста сорок тысяч, — выдохнула я. — Из накоплений, что с маминой страховки остались.
— А он тебе хоть раз сказал спасибо? Нет. Он считает, что эта квартира — его, машина — его, а ты должна молчать и радоваться, что замужем. Собирай его шмотки. Всё до последней нитки. Чтобы духу его здесь не было через час.
Посылка к столу
Пять больших мусорных мешков из плотного полиэтилена заполнились за полчаса. Туда полетели его парадные костюмы, зимние ботинки, ящик со снастями, игровая приставка, которую он купил себе на мои декретные деньги, и стопка футболок. Грузчики молча сновали между шестым этажом и грузовым фургоном, методично таская узлы и коробки.
— Куда везти, шеф? — спросил водитель грузовика, вытирая руки ветошью.
Отец достал квитанцию, аккуратно записал адрес садового товарищества в сорока километрах от города, номер линии и номер участка.
— Вывалите прямо перед воротами, — громко сказал отец. — Там праздник идет, музыка орет. Хозяина зовут Михаил. Скажете: подарок к юбилею от молодой мамы.
— Оплачено?
— В два конца оплачено, с разгрузкой, — отец протянул пятитысячную купюру. — Трогайтесь.
Мы поднялись в квартиру. Мастер как раз закончил проверять ход новых ключей — тяжелые никелированные пластины с лазерной насечкой поворачивались в скважине с мягким, плотным щелчком.
— Держи, хозяйка, — мастер протянул мне запаянную заводскую коробку с пятью ключами. — Гарантия два года. Старый замок можете выбросить.
Я положила холодный металл на ладонь. В этот момент мой телефон в кармане зазвонил так резко, будто собирался взорваться. На экране высветилось лицо Миши. Я нажала громкую связь.
— Аня! — заорал он так, что Полинка на диване дернула ручкой. — Ты что творишь, тварь?! Ты кого сюда прислала?!
За его спиной музыка уже не играла. Слышались причитания Ларисы Николаевны и возмущенные крики подвыпивших гостей.
— Я прислала твои личные вещи, Миша, — спокойно ответила я. — Все до единого носка.
— Ты с ума сошла?! — голос мужа сорвался на визг. — Тут грузовик перегородил всю улицу, два амбала сгружают мои шмотки прямо в грязь перед забором! Соседи вышли, тетка смотрит! Мать за сердце схватилась, у нее давление двести! Ты понимаешь, как ты меня опозорила перед всеми?!
— Ты сам себя опозорил три часа назад, когда велел мне с трехдневным ребенком на попутках добираться,
— Да я же пошутил! — рявкнул он, и в его голосе прорезалась растерянность. — Ну ляпнул сгоряча, гости же вокруг, мужики смотрели! Я бы приехал вечером, забрал вас по-человечески! Аня, мать одна меня на ноги поднимала, у неё юбилей шестьдесят лет, я не мог опозориться перед всей роднёй и оставить гостей без мяса! Я же для нас старался, чтобы перед мамиными деревенскими выглядеть нормально, что у меня все схвачено, что я при делах! Неужели один день нельзя было потерпеть ради семьи?!
— Ради твоей семьи, Миша. Не ради нашей.
— Открой квартиру! — потребовал он, снова пытаясь нажать на привычную командную ноту. — Я сейчас беру такси и еду в город. Открой дверь, поговорим как взрослые люди!
Трубку перехватил отец. Он приложил телефон к губам и заговорил тихо, почти ласково:
— Михаил, слушай сюда внимательно. Замки в моей квартире заменены тридцать минут назад. Твои вещи на даче. Фургон стоит на охраняемой стоянке автобазы, договор безвозмездного пользования аннулирован сегодня в тринадцать ноль-ноль односторонним актом. Доверенность отозвана.
— Николай Сергеевич… — в трубке повисла мертвая, ошарашенная тишина. — Вы чего… У меня же завтра заказ на фабрику… Меня оштрафуют на сотку…
— Пешком пойдешь, — отрезал отец. — Или на попутке доберешься. Ты же парень крепкий, не графиня. А к двери моей квартиры подойдешь ближе чем на метр — я напишу заявление участковому о попытке проникновения. Документы на расторжение брака Аня подаст в понедельник через портал госуслуг. Свидетельство о рождении дочери я получу сам.
Отец нажал отбой и выключил мой телефон, положив его экраном вниз на кухонный подоконник.
Сухой асфальт
Утро наступило без будильника. Дождь прекратился еще на рассвете, и сквозь вымытые стекла спальни пробивалось бледное, холодное осеннее солнце.
Я вышла в коридор в домашних мягких тапочках. На полу больше не было грязных комьев глины, только чистый, влажный линолеум, пахнущий лавандовым мылом. На вешалке висело только мое бежевое пальто и старая отцовская ветровка.
В дверь тихо, неуверенно поскреблись. Потом раздался короткий звонок.
Я подошла к глазку. На площадке стоял Миша. Без куртки, в засаленной серой толстовке с капюшоном, натянутым на самый лоб. Лицо было серым, помятым, под глазами залегли темные круги. Он переступал с ноги на ногу, пряча озябшие руки в карманы спортивных штанов, и кусал пересохшие, потрескавшиеся губы. В руке он сжимал старый ключ от нижнего замка, безуспешно пытаясь вставить его в новую личинку, закрытую хромированной броненакладкой.
Ключ не лез даже на миллиметр.
— Аня, — позвал он через дубовую филенку, срываясь на шепот. — Ань, открой. Пожалуйста. Я всю ночь не спал. Мать орет, дом холодный, печка дымит… Меня с фабрики сняли, логист другого водителя нашел, потому что я машину не подал. Анька, я все потерял за одно утро. Слышишь? Выйди хоть на пять минут.
Я стояла босиком на коврике и смотрела на дверную ручку. Внутри не было злости. Не было торжества, не было желания распахнуть дверь и выкрикнуть ему в лицо все обиды за два года унижений и экономии на каждой пачке творога. Была только тяжелая, физическая усталость человека, который наконец-то сбросил непосильный груз.
— Уходи, Миша, — негромко сказала я через полотно. — Отец спит в зале. Если он выйдет — вызовет наряд.
— А ребенок?! — в отчаянии крикнул он, ударив кулаком по наличнику. — Это же моя дочь! Я имею право ее видеть!
— Через суд, — ответила я. — Установишь график общения, назначат алименты — будешь видеть. Двадцать пять процентов от официального дохода. По закону.
За дверью наступила долгая пауза. Я слышала, как он тяжело дышит, прислонившись лбом к холодной краске. Потом раздался глухой скрежет металла — Миша с размаху швырнул бесполезный ключ на бетонный пол площадки, развернулся и медленно побрел вниз по ступенькам, тяжело шаркая подошвами.
Я нагнулась, подняла с тумбочки картонную коробку с новой детской бутылочкой, которую вчера вечером отец привез из круглосуточной аптеки, и пошла на кухню. На плите тихо закипал эмалированный чайник. В спальне тихонько, требовательно закряхтела Полина, просясь к груди.
Я налила в белую кружку кипяток, положила пакетик ромашки и впервые за три дня посмотрела в окно. На улице подсыхал мокрый асфальт, дворник в оранжевом жилете мел опавшие листья, а у подъезда стояла отцовская машина — чистая, готовая к дороге в МФЦ.
— Ты ушёл к другой, а теперь вернулся за моей квартирой? Справка, милый, датирована до брака. Свободен!