В прихожей пахло сырым осенним пальто и дешёвым табачным дымом.
Я стянула тяжёлые ботинки у порога, повесила куртку на крючок и сразу прошла на кухню. Спина между лопатками глухо ныла после десяти часов за раскройным столом, а пальцы гудели от тяжёлых портновских ножниц.
Я потянула на себя дверцу морозильной камеры и замерла.
Все три прозрачных пластиковых ящика, которые ещё вчера вечером я доверху забила пакетами с фермерской говядиной, свиной шеей и стейками кеты, сияли девственной белизной. На самом дне валялась только начатая пачка лаврового листа.
Из гостиной с телефоном в руке вышел Толик и деловито заглянул через моё плечо.
— Надюх, а чего на плите конь не валялся? Я с обеда маковой росинки во рту не держал!
Я не закрывала дверцу. Морозный пар стекал на старый линолеум.
— Где мясо, Толя?
— Какое мясо? — он моргнул и полез в карман спортивных штанов за зажигалкой.
— Говядина. Свинина. Рыба. Три ящика.
— А, ты про это, — Толик беззаботно махнул рукой и привалился к косяку. — Мама заезжала часа в два. Ну и Светка с ней была, племяшей со школы забирали. Зашли чайку попить, а у мамы сумка на колесиках пустая. Они на оптовку собирались за крупой.
— И что?
— Ну что «и что»? Открыли холодильник, мама говорит: «Ой, как у вас богато, а мы на суповых наборах вторую неделю сидим». Мне стыдно стало, Надь. Родная мать стоит, глаза на мокром месте.
— Ты отдал всё?
— Не всё, лаврушка вон лежит, — хохотнул он, но тут же осёкся под моим взглядом. — Надь, ну чего ты сразу волком смотришь? Я пакеты взял, в сумку ей перегрузил. Мякоть говяжью Светке отдал, у неё пацанам белок нужен, они растут. Рыбу мама себе забрала, ей фосфор для костей полезен. Мы же семья.
— Я отдала за это одиннадцать тысяч восемьсот пятьдесят рублей, Толя. Вчера в семь вечера на Центральном рынке.
— Ну и молодец, хорошо сторговалась, — он миролюбиво улыбнулся и шагнул к раковине, чтобы сполоснуть кружку. — Ты же для нас брала? А мама со Светкой кто, чужие люди? У них сейчас положение патовое, Светкин бывший третью неделю трубку сбрасывает, судебные приставы руками разводят. Не помирать же им с голоду.
— А мы что есть будем месяц?
— Ой, трагедия какая! — он поморщился и с грохотом поставил кружку на сушилку. — Макароны вон стоят, пачка гречки есть. Картошки пожаришь с лучком. Пельменей купим пачку в магазине за углом, перебьёмся. Мы с тобой взрослые люди, нам двух кусков мяса в день не надо. Главное — родным помогли.
— На мои деньги помогли, — сказала я очень тихо.
— Опять началось! — Толик всплеснул руками. — Опять «мои деньги, твои деньги»! Я на прошлой неделе ванну герметиком залил? Залил. Розетку в спальне починил? Починил. А ты за кусок мороженой коровы готова родную кровь со свету сжить. Стыдно должно быть, Надежда.
Я медленно захлопнула пустую камеру. Пластик щёлкнул сухо и отчётливо.
Привычка делиться чужим
Толик ушёл в комнату, громко включил телевизор и крикнул оттуда:
— Надь, ты чайник поставь! И хлеба отрежь с маслом, если готовить лень!
Я стояла у кухонного стола, не снимая рабочего фартука. Под ногтем большого пальца остался синий след от портновского мела.
В раковине сиротливо лежала та самая кружка Толика с засохшим ободком от заварки. Рядом на столешнице стояла солонка без крышки.
Я вспомнила август. Тогда свекровь позвонила в субботу утром и попросила Толика привезти банки. Я три дня после смен крутила лечо и огурцы, пальцы были обожжены уксусом. Толик загрузил в багажник сорок банок — все под чистую.
— «Маме нужнее, она зимой пенсию экономит», — звенел тогда его весёлый голос в прихожей.
А я промолчала. Проглотила, налила себе пустой чай и подумала: ладно, зато ссоры в доме нет, зато Ираида Трофимовна не станет поджимать губы на пороге. Сама приучила. Сама своими руками открыла эту дверь, когда решила быть хорошей и понимающей.
Из гостиной донёсся бодрый голос свекрови — телефон Толика стоял на громкой связи.
— Толечка, сынок, мы доехали! — щебетала трубка. — Мясо просто масло! Светочка уже фарш накрутила с луком, налепили сорок котлет, в морозилку сунули. Пацаны прямо сырой фарш чуть не ложками таскали, оголодали совсем на пустых макаронах. Ты Наденьке передай, что мы довольны. Хорошая она у тебя баба, экономная, знает, где свежее брать.
— Передам, мам, — самодовольно отозвался Толик. — Она вон на кухне шуршит.
— Ты только скажи ей, чтобы в следующий раз свинину без сала брала, а то жирновато для желудка в моём возрасте. И косточек суповых надо было захватить.
Я подошла к двери гостиной. Толик полулежал на диване, закинув ноги в пыльных носках на спинку.
— Толя, — позвала я.
Он прикрыл динамик ладонью и недовольно скосил глаза:
— Ну что ты лезешь, не видишь — с матерью говорю?
— Спроси у мамы, когда она вернёт деньги за мясо.
В комнате повисла вязкая пауза. В трубке что-то шуршало, потом раздался фальшивый надрывный кашель свекрови.
— Толя… Это что, Надя там говорит?
— Мам, не обращай внимания, она устала на фабрике, глупости несёт.
— Нет, я слышу! — голос Ираиды Трофимовны мгновенно налился обидой. — Значит, родной матери кусок свинины посчитали? Свете сиротам кусок говядины пожалели? Господи, дожила на старости лет… Толик, забери назад её мясо! Приезжай прямо сейчас и забирай котлеты из морозилки! Мы с голоду сдохнем под забором, но кусок от твоей Нади нам поперек горла встанет!
— Мама, перестань, никто ничего не забирает! — заорал в трубку Толик, багровея шеей. — Мама, выпей валокордин!
На заднем плане послышался голос золовки Светы:
— Мам, ну брось ты трубку, давление опять подскочит. Не трогай ты её.
Щелчок сброшенного вызова прозвучал громче выстрела.
Толик вскочил с дивана, швырнул телефон на подушку и шагнул ко мне вплотную:
— Довольна?! Ты мать до инфаркта решила довести?!
— Я спросила про свои деньги, Толя.
— Да подавись ты своими деньгами! — он брызгал слюной, тыча пальцем мне в грудь. — Светка одна двоих мальчишек тянет, без копейки алиментов! Они конфет полгода не видят! А мы молодые, здоровые, вдвоём живём в твоей хоромине, оба работаем! Нам легче, понимаешь ты своей головой дубовой?! Нам легче в сто раз!
Я смотрела в его перекошенное злостью лицо и молчала.
Точный счёт
— Что ты молчишь? — не унимался Толик, нервно расхаживая по коридору. — Что ты глазами своими сверлишь, будто я украл у тебя что-то?!
— А ты не украл?
— Я матери отдал! Родной матери и сестре с племянниками! Я у чужого человека копейки не взял за всю жизнь!
— Ты взял у меня.
— Ты моя жена! — он замер посреди узкого коридора и развёл руками. — Мы одна семья! Или у нас семья только тогда, когда я тебе шкаф собираю?
— Шкаф куплен на мои деньги три года назад. И собирал его мастер по объявлению, ты два дня пьяный провалялся с ребятами из гаражей.
Толик дернулся, словно его хлестнули по щеке:
— Ах вот ты как заговорила… Старое припоминать начала? Мелочная ты, Надька. Баба с рынка. Тряпичница фабричная.
— Сколько ты заработал в этом месяце, Толя?
— При чём тут это?!
— Я спрашиваю: сколько ты принёс в дом за октябрь?
— У меня объект сорвался, заказчик с авансом кинул! Я тебе сто раз объяснял, у людей денег нет, стройка стоит!
— Ты принёс четыре тысячи рублей двенадцатого числа. За тридцать дней.
— Я за бензин платил! Я на заказы ездил!
— На чьей машине ты ездил, Толя? У тебя даже прав нет, ты их три года назад за пьянку отдал. Ты на маршрутке ездил за мой счёт.
Он тяжело задышал, отступая на шаг назад. Лицо его пошло красными пятнами, но спесь не сходила.
— Знаешь что, Надя… — он заговорил тише, с какой-то ядовитой жалостью к самому себе. — Ты сытая больно. Тебя родители баловали, бабушка квартиру оставила готовую, пришла на всё готовое и сидишь королевой. А нас мать одна тащила после того, как батя с инфарктом слёг. Знаешь, каково это, когда тебе одно зимнее пальто на двоих со старшим братом перешивают?
— Твой брат в Норильске двадцать лет живёт и матери копейки не шлёт, — напомнила я.
— Потому что он скотина неблагодарная! А я нет! Мне мать последнее отдавала! Сама в рваных сапогах ходила, а мне кроссовки китайские на рынке покупала, чтобы надо мной пацаны в школе не смеялись! Светка из-за меня в обносках ходила, ей на выпускной платье из занавески шили! Я перед ними обеими виноват, поняла ты своим швейным умом?! Я виноват! И пока я жив, я матери с сестрой кусок хлеба изо рта достану и отдам!
— Доставай из своего рта, Толя. Не из моего.
— Да пошла ты, — бросил он, сплюнув в сторону ванной. — Иди, поплачь над своей морозилкой. Кормить будешь сегодня? Или мне сидеть голодным назло твоей жадности?
— Буду, — сказала я совершенно спокойно. — Иди на кухню. Садись за стол.
Толик победоносно хмыкнул, расправил плечи и пошёл на кухню, шаркая тапками:
— Вот сразу бы так. А то развела трагедию на ровном месте. Бабы — они все одинаковые, пока голос не повысишь, нормального языка не понимают.
Я пошла в прихожую. Засунула руку в глубокий карман своего старого драпового пальто, нащупала длинную бумажную ленту, сложенную вчетверо, и вынула её на свет.
Блюдо дня
На кухне ярко горела люстра под пыльным плафоном.
Толик уже сидел на табурете, развалившись и постукивая алюминиевой столовой ложкой по пустой клеёнке:
— Ну, чего застряла? Хлеба отрежь потолще. И чайник свистит уже, сними с конфорки.
Я подошла к плите, повернула вентиль газа, выключила огонь. В наступившей тишине было слышно, как за окном шуршат шины вечерних маршруток по мокрому асфальту.
Я открыла навесной шкаф, достала большую плоскую керамическую тарелку с синей каёмкой. Ту самую, на которую обычно выкладывала горячие котлеты или нарезанное мясо с чесноком.
— О, по-человечески решила накрыть, — ухмыльнулся Толик, пододвигаясь ближе. — Где сковородка-то? Ты что, яичницу пожарила? Сойдёт, давай хоть яйца с колбасой.
Я подошла к столу и молча поставила перед ним совершенно пустую тарелку.
На дне белел гладкий сухой фаянс.
— Это что за прикол? — ложка в его руке замерла над клеёнкой.
Я развернула длинный кассовый чек из термобумаги с фиолетовой круглой печатью «ИП Ахмедов, павильон двадцать четыре, мясо свежее». Положила его точно в центр тарелки.
Сверху бросила ту самую начатую пачку лаврового листа, которую забрала с пустого пластикового дна морозилки.
— Ешь, Толя.
Он уставился на тарелку. Несколько секунд он просто моргал, переводя взгляд с выцветших строчек чека на зелёный пакетик с нарисованным сухим листом.
— Ты совсем с катушек съехала, Надя?
— Читай вслух. Ты же грамотный.
— Надя, кончай цирк! Я жрать хочу! Я с десяти утра на ногах!
— Читай, я сказала.
Мой голос не дрогнул. В нём не было ни крика, ни надрыва. Только тяжесть десяти часов за чугунным раскройным столом, когда кроишь бесконечное сукно и знаешь, что за каждый сантиметр брака с тебя снимут копейку.
Толик нервно дёрнул плечом, взял чек двумя пальцами, словно тот был перепачкан сажей:
— «Говядина б/к, мякоть, четыре килограмма восемьсот граммов… Свинина, шейная часть, три килограмма двести граммов… Кета охлаждённая, стейк, два килограмма четыреста граммов… Итого: одиннадцать тысяч восемьсот пятьдесят рублей». Ну и что?!
— Это твой сегодняшний ужин. И завтрашний. И на весь ноябрь вперёд.
— Ты дура? — он вскочил, опрокинув табурет, который с глухим стуком ударился о батарею. — Я тебя спрашиваю: ты дура набитая?! Я живой человек! Мне еда нужна, а не бумажка твоя вшивая!
— Кому ты мясо отвёз — у того сегодня и ужинай.
— Что?!
— Ноги в руки, Толик. Куртку на плечи — и на двенадцатую маршрутку. До мамы со Светой ехать сорок минут. Там как раз котлеты подоспели, сорок штук из свежего фарша. Свекровь сказала, пацаны чуть сырыми их не ели. Вот и успеешь к столу.
— Ты меня из дома выгоняешь?! Из-за двенадцати тысяч рублей мужа родного на улицу выставляешь?!
— Я тебя не выгоняю. Я тебя кормить отказываюсь.
— Это мой дом тоже! Я здесь прописан… то есть я здесь живу с тобой по закону!
— Ты прописан у мамы, Толя. В её двушке на Гагарина. А здесь собственник я одна. И холодильник этот куплен мной. И продукты в нём куплены мной. Хочешь жить здесь — живи. Но с этой минуты каждый кусок хлеба, каждый коробок спичек и каждый грамм сахара ты покупаешь себе сам. На свои заработанные деньги.
Толик застыл. Глаза его забегали по кухне: на пустую раковину, на выключенную плиту, на хлебницу, где лежал черствый сухарь. Он ожидал чего угодно: криков, битой посуды, бабьих слёз в подушку, после которых можно подойти, обнять за плечи, сказать: «Ну ладно тебе, Надюх, мир?» — и сесть за накрытый стол.
А крика не было. Была пустая белая тарелка и синий штамп на узкой бумаге.
— Надь… — голос его вдруг стал тонким, жалким, неуверенным. — Ты серьёзно сейчас? Из-за мяса?
Я молча взяла со стола начатую пачку лаврового листа, сунула её в карман фартука и вышла из кухни.
Своя мерка
В коридоре было темно. Я не стала включать свет, прошла в спальню и села на край кровати.
Через пять минут хлопнула входная дверь. Замки лязгнули, шаги Толика быстро и зло застучали вниз по бетонным ступеням подъезда. Поехал на Гагарина. К котлетам. К маме. К обиженным сиротам, которые будут до полуночи охать на кухне, перемывая кости бессердечной невестке.
В квартире стало тихо. Обычная, пустая осенняя тишина старого кирпичного дома.
Утром на фабрике смена началась в семь.
В цехе пахло машинным маслом, паром от утюгов и пыльной шерстью. Мой раскройный стол стоял у самого окна. Я разложила тяжёлый рулон серого драпа, взяла длинную полутораметровую деревянную линейку с металлическим наконечником и провела первую линию мелом.
Рядом присела Люба — швея с соседнего потока, полная, спокойная женщина пятидесяти лет. Она развернула целлофановый кулёк с пирожками:
— Надюха, ты чего бледная такая с утра? На, перехвати с капустой, пока мастер не видит.
— Спасибо, Люб. Чай попозже попью.
— С Толиком опять нелады? — тихо спросила она, разглаживая фартук. — Видела я его вчера на остановке возле рынка. С сумками перся, довольный такой, сияет как медный грош.
— У мамы он теперь питается, — ответила я, не отрывая взгляда от выкройки. — У мамы и сестры.
Люба помолчала, глядя, как острое лезвие моих ножниц без скрипа режет плотную ткань ровно по нанесённой черте.
— И правильно, Надька, — вздохнула она, глядя куда-то в сторону заставленного тюками угла. — Я своему двадцать лет в рот заглядывала, всё думала — оценит, поймёт, пожалеет. А они жалость за слабость принимают. Чем больше даёшь, тем шире мешок подставляют.
В обеденный перерыв я не пошла в фабричную столовую.
Я накинула пальто и вышла через проходную на улицу. Осенний ветер гонял сухие тополевые листья вдоль трамвайных путей. Через два квартала, возле старого универмага, работала маленькая частная лавка с посудой и хозяйственными мелочами.
Я зашла в тёплое полутёмное помещение, пахнущее картоном и новой керамикой. Долго ходила между тесных полок.
На нижней витрине стояла небольшая глиняная форма для запекания — глубокая, с толстыми терракотовыми боками и двумя круглыми ручками, сделанная из тяжёлой обожжённой глины. Ровно на одну порцию. Чтобы положить кусок мяса, пару картофелин, посыпать перцем и запечь в духовке только для себя одного.
Она стоила восемьсот сорок рублей.
Я достала карточку, приложила к терминалу и услышала короткий писк подтверждения оплаты. Продавщица завернула форму в два слоя серой обёрточной бумаги и перевязала грубой льняной бечёвкой.
Вечером дома было тихо. Телефон на тумбочке в прихожей мигнул экраном: три пропущенных от свекрови, одно сообщение от золовки Светы: «Ты бессовестная, Толик у нас на раскладушке спит».
Я не стала открывать переписку.
Я прошла на кухню, положила свёрток на пустой чистый стол и аккуратно развязала узел на бечёвке. Из кармана фартука я достала пачку лаврового листа, открыла мусорное ведро под раковиной и выбросила её на самое дно.
Кавалер предложил отдыхать вместе – 5 пунктов, которые решила «утрясти» до поездки