— Раз ты больше не родня, верни серьги — потребовала золовка. Отдала. Но приехала она не только за ними

— Надя, это Маргарита. — Она всегда так представляется, будто у меня в телефоне их двадцать штук. — Раз ты больше не родня, верни бабушкины серьги.

— Какие?

— Не придуривайся. Мамины, с рубинами. Бабушка отдала их маме, и мама хотела, чтобы они остались в семье. Ты теперь в семье не состоишь, так что давай по-человечески.

Я хотела сказать, что по-человечески эти серьги пять лет пролежали у меня в комоде, в бархатном мешочке. Рита сама сунула мне его на поминках: «У тебя надёжнее, Кира всё теряет». Носить их не собирался никто, включая саму Риту. Но сказала другое:

— Хорошо. Приезжай, отдам.

— Вот так сразу? — Рита явно настроилась на бой. Я слышала, как она набрала воздуха и не знает, куда его девать. — И без разговоров про то, сколько ты для нас сделала?

— Рит, у меня накладные. В субботу в двенадцать тебе удобно?

— Удобно. Мы с Пашей приедем. И заодно поговорим про бабушку.

— Про какую бабушку?

— Надя, вот этого не надо.

Она отключилась. Бабушка у меня в квартире была одна, и сидела она в эту минуту в соседней комнате, в своём кресле, с очками на лбу. Слух у бабы Клавы, которой восемьдесят восемь, устроен занятно. Телевизор она не слышит и требует, чтобы я прибавила звук, а разговор из другой комнаты слышит весь, вместе с интонациями.

— Маргаритка звонила, — сказала она, когда я вошла. — Серьги хочет.

— Раисины, с рубинами. Вы не против, баба Клава?

— Я что, против? Отдай, раз просит. Раисе они были тяжёлые, у неё мочки тонкие, а у Маргаритки такие же. Она их носить не станет, в ящик сунет. — Баба Клава опустила очки на нос. — Только запомни. Маргаритка за одним не ездит. Она за одним отродясь не ездила, она ездит за двумя.

— За чем вторым?

— Узнаем в субботу.

И включила свой сериал, погромче.

***

Как баба Клава оказалась у меня, расскажу по порядку.

Раиса, Стасова мама, умерла в феврале, за одну ночь, за пять лет до того звонка. Баба Клава жила в своей однушке на пятом этаже без лифта. После похорон выяснилось, что одна она там остаться не может: вниз по лестнице с двумя остановками ещё добиралась, а вверх уже никак. Собрались у Риты, потому что у Риты просторнее, и диван у неё белый.

— У меня отдел, — начала Рита, — я вторую неделю без выходных. Паша по двенадцать часов на смене. У Киры одиннадцатый класс, экзамены. Стас в разъездах. У всех работа, Надя.

— У меня тоже работа.

— У тебя компьютер, — сказала Рита. — Ты дома.

— Надюш, — подхватил Стас, — ну что тебе стоит? Это же ненадолго.

Ненадолго растянулось до сих пор. Бабушка всё это время сидела в коридоре на пуфике, потому что на белый диван её никто не позвал, и слышала каждое слово. Когда все договорились и замолчали, она сказала:

— Я у Нади поживу, если Надя позволит. Но кресло моё мне привезите, на вашем диване я как в перине, не встать.

Кресло её осталось в той самой квартире, а тащить его вниз по пяти этажам никто не собирался. Саму квартиру закрыли как есть: сдавать чужим людям баба Клава не позволила, а за свет и воду платила сама. Я заказала новое кресло, с высоким сиденьем и жёсткими подлокотниками, чтобы было за что держаться. Оно стоило тринадцать девятьсот, а доставка вышла бесплатной, потому что я добавила в корзину коврик. Бухгалтеру такие вещи в голову приходят сами.

С бабой Клавой оказалось не скучно. Тридцать четыре года она отстояла за прилавком хозяйственного магазина на Кольцовской и с тех пор оценивает всё, как покупатель.

— Эту сковороду мы отпускали по четыре двадцать, — говорила она, постукивая ногтем по моей чугунной. — Служила, как вечная. А эту за тысячу сто взяла? Блеск есть, а толку нет.

Пенсию ей носила тётя Шура, почтальонша, в конверте, и баба Клава пересчитывала деньги при ней дважды. Тётя Шура стояла и ждала, с уважением. Десять тысяч в месяц бабушка отдавала мне на еду. Первое время я отнекивалась, а она сказала:

— Я не нахлебница, я постоялица. Постоялицы платят.

Остальное она убирала к себе, и я не спрашивала, куда. Человек, который тридцать четыре года считал чужие копейки, свои разберёт без бухгалтера.

***

Стас ушёл в июне, за год до того звонка. Правильнее сказать, он сначала ходил по квартире с видом человека, которому тесно, потом объявил, что хочет «пожить для себя», а ещё через неделю выяснилось, что для себя он хочет жить вместе с Оксаной из своего отдела. Я не скандалила. Двадцать четыре года брака, и вдруг оказалось, что из них нужно упаковать одну сумку.

Развелись через загс, детей несовершеннолетних нет. Делить особо нечего: машина и накопления ему, квартира мне. Юлия Михайловна, мой юрист, сказала своим голосом человека, который видел всякое:

— Соглашение о разделе у вас нотариальное. Так надёжнее, чем через суд.

Про бабушку Стас позвонил сам, через неделю после того, как увёз последнюю коробку.

— Надь, бабушка пока у тебя побудет. У меня сейчас съёмная, там один диван.

— Пока — это сколько?

— Ну, пока я не определюсь.

— С чем?

— Надь, не начинай, я на работе.

Так мы и оставили. Он на работе, я на работе, баба Клава на кресле.

А в среду позвонила Рита, и вечером я набрала Юлию Михайловну уже ради порядка.

— Серьги к вашему имуществу не относятся, — сказала она. — Остались от свекрови, наследники — ваш бывший муж и его сестра. Хотите, отдавайте, хотите нет, это ваше решение. А по бабушке скажу сразу. Взрослый человек в здравом уме сам определяет, где ему жить. Вывезти его против воли никто не вправе, ни внук, ни внучка.

— А если она сама захочет?

— Тогда это её право. Но спрашивать надо её.

Стасу я позвонила и сказала, что отдаю серьги Рите.

— Да пусть берёт, — сказал он. — Мне они зачем.

— А бабушка?

— Надь, я на работе.

Потом я вышла на площадку и постучала к Гале. Мы с ней живём дверь в дверь одиннадцатый год, и Галя в любой ситуации говорит ровно то, что думает.

— Отдавай, — сказала Галя, едва выслушав. — Пусть подавятся своими рубинами. Ты на них время не трать. А бабушку не отдавай. Прижилась она у тебя, понимаешь? Ты следи.

***

Рита приехала в субботу ровно в двенадцать, с Пашей и с клетчатой сумкой на колёсиках. Паша затаскивал её в прихожую с таким лицом, будто просил у меня прощения за каждый порог. Сумка была пустая и вместительная.

— Здравствуй, Надя.

— Здравствуй. Вот, держи.

Я протянула бархатный мешочек. Рита высыпала серьги на ладонь и подняла к свету, как будто я могла подменить рубины стеклом.

— Оба на месте?

— Оба.

— Спасибо, что без торга, — сказала Рита и убрала их в сумочку. — Я думала, будет сложнее. Паша, вези сумку в комнату.

— В какую комнату?

— Где бабушка. Надя, мы её сейчас заберём, раз всё семейное. У нас комната свободная, Кира съехала. Мама бы не простила, что бабушка у чужой женщины живёт.

— Рит, — сказал Паша, — может, мы сначала позвонили бы.

— Паша.

— Я говорю, может.

— Паша, не начинай.

Баба Клава сидела в кресле. Она надела бежевую кофточку с брошкой, ту самую, в которой принимает гостей по праздникам, и я поняла, что всё для себя она решила раньше, а мне ни слова не сказала.

— Баба, собирайся, — сказала Рита. — Поедешь к нам.

— Куда это?

— Домой. В семью.

— Я и так в семье, Маргаритка.

— Ты у чужой женщины. Они со Стасом развелись, ты в курсе? Она тебе больше не внучка.

— Я знаю, что развелись, — сказала баба Клава. — Я развод не оформляла, у меня и справки такой нет.

— Баб, не надо шутить. Я серьёзно. Мы с Пашей всё продумали, вещи твои в сумку сложим, и поехали.

— Я никуда не еду.

— Надя, ну скажи ей.

— Что сказать?

— Что так будет правильно.

— Рит, я её не держу. Хочешь, чтобы она ехала, спроси нормально.

— Я и спрашиваю. Баба, вставай.

— Серьги — ваши, — сказала баба Клава. — Ты их получила, я рада, носи на здоровье. А я — её.

Она взялась за подлокотники обеими руками, и стало ясно, что кресло за тринадцать девятьсот выбрано не зря.

— Ты не понимаешь, что говоришь, — сказала Рита, и голос у неё стал мягкий, как у воспитательницы в детском саду. — Ты в возрасте, тебя тут настроили.

— В возрасте, — согласилась баба Клава. — А голова у меня работает. Я помню, что ты мне на прошлый Новый год привозила. Курицу, мелкую, как воробей. Я её с одной стороны надкусила, а с другой уже кости. Я не обижалась, цену знаю.

— Мы работали.

— Вот-вот. А теперь у тебя что, работа закончилась? Или комната освободилась?

Рита открыла рот и закрыла.

— Баба, нас люди спрашивают, почему бабушка у бывшей жены. Мне на работе в глаза говорят.

— А ты им объясни, что бабушка у человека, который её не бросил. Люди поймут. Они же не дураки, раз тебе в глаза говорят.

— Мама бы не оставила бабушку у чужих, — сказала Рита, и голос у неё сел.

— Не плачь, Маргаритка. Приезжай в гости, я не заперта.

— Тебя Надя настроила, — Рита повернулась ко мне, и голос у неё вернулся.

— Надя мне за пять лет слова про вас худого не сказала. Я бы заметила.

— Может, тебе просто пообещали квартиру? Не дурочка же ты, Надя. Стас ушёл, а у тебя бабушка в кресле, и пенсия на неё идёт. Всё сходится.

— Пенсия у меня идёт на мою голову, — сказала баба Клава. — Надюха берёт десять тысяч на еду, и то я заставляю. А про квартиру первая заговорила ты.

— Рит, она тебе ответила, — сказал Паша. — Поехали.

— Паша, ты на чьей стороне?

— На бабушкиной. — Он поставил сумку у стены. — Не позорься, Рит. Мне и так неудобно.

— Всё. Я устала, — сказала баба Клава. — Паша, чемодан увози.

— Это сумка, — сказал Паша.

— Тем более.

Рита молча прошла в прихожую. Паша вывез сумку следом и остановился у порога.

— Надь, прости. Я ей по дороге говорил, что так нельзя. Она не слушает.

— Паша, всё нормально.

— Мне не нормально. Столько лет вы тут одни, а я хоть бы гвоздь забил. Ты позвони, если что понадобится. Полку там, кран.

Рита уже стояла на площадке.

— Надя, ты ещё пожалеешь.

— Серьги не потеряй, Рит.

Галина дверь на той стороне приоткрылась на пять сантиметров и закрылась обратно.

***

Баба Клава сидела в кресле, выпрямив спину. Я присела на подлокотник дивана.

— Баба Клава, а вы хоть понимаете, что я вам теперь по документам вообще никто? Рита вам по крови родная. И комната у них свободная.

— А я вам по документам кто? Пенсионерка. И что с того? Ты, Надюха, мне не родня, а по ночам воду подаёшь. Родня по крови есть, и по крови она в сумочке с рубинами домой поехала. Я не по паспорту выбираю.

— Вы заранее решили?

— Я ещё в среду решила, когда ты ей сказала «приезжай, отдам». Подумала: девка не торгуется и не пилит, значит, ей это не нужно, а мне нужно, чтобы рядом был такой человек.

— Мне эти серьги правда никогда не были нужны.

— Я знаю. Ты для себя ничего не просишь, Стас этим и пользовался.

— Ой, не надо про Стаса.

— Не буду. Он мне и так в голове лишнего места занимает. Чайник поставь. С сахаром, а то у меня от Маргаритки в горле пересохло.

Мы досмотрели её сериал. Она ругала героиню, которая всё делает не по-людски, а я сидела рядом с накладными.

***

Рита месяц не звонила. Потом приехал Паша: привёз мешок картошки от своей тётки и починил в ванной кран, который капал с осени. Рита ждала в машине. Паша виновато разводил руками, и мы оба делали вид, что так и надо. Он стал заезжать раз в месяц, и Рита каждый раз ждала внизу.

Алиса теперь забегала по четвергам. Я в этот день возила отчёты своему предпринимателю и возвращалась к шести, а они с бабой Клавой уже сидели в комнате, и оттуда слышалось шуршание и «тихо, мама услышит».

— Бабушкины секреты, — говорила Алиса, и врала она плохо.

— Это про носки?

— Это про носки, мам.

Носки баба Клава просила ещё осенью: шерстяные, Алиса закажет. Новыми я их так и не увидела. С января баба Клава перестала есть сладкое. Раньше съедала по две «Белочки» за вечер, а теперь говорила, что надоело, и убирала вазочку с глаз. Десять тысяч она отдавала мне по-прежнему, а на моё «давайте купим вам что-нибудь на зиму» отвечала, что всё есть.

***

В марте ей исполнилось девяносто. Праздника не хотели: она сама сказала, что её не надо выставлять, как рояль на выставке. Только Алиса, Галя и я, и торт «Наполеон», который баба Клава оценила по привычке:

— Четыреста за такой кирпич? В моё время два рубля стоил, и крем был не из пакета.

С утра позвонила Рита. Бабушка взяла трубку, послушала и сказала:

— Спасибо, Маргаритка. Приезжай как-нибудь, чаю попьём.

Положила трубку и повернулась ко мне.

— Говорит, серьги носит.

— Ну хорошо.

— Врёт. По голосу слышно, что в ящике.

Стас позвонил в обед. Поговорили они минуты три, и баба Клава вернула мне телефон: «Поздравил, и на том спасибо».

В четыре часа Алиса принесла из своей сумки маленькую коробочку и поставила её на подлокотник кресла.

— Баб, давай.

— Давай, давай, торопится она. Надя, сядь. Нет, сюда сядь, где я тебя вижу.

Я села на пуфик напротив. Баба Клава открыла коробочку сама, двумя пальцами, как открывала их, должно быть, все эти годы в магазине, когда выдавала покупателям покупку.

Серьги были маленькие, золотые, круглые, с тёмно-красными камешками.

— Это гранаты, — сказала баба Клава. — Рубины я не потяну, а гранат тоже красный, издали не отличишь. Двадцать шесть тысяч четыреста, копейка в копейку, чек у Алисы. По тысяче с каждой пенсии откладывала, это двадцать четыре, и ещё две четыреста — это «Белочка». Я с января слезла: по две в вечер, рублей по двадцать, сорок в день, шестьдесят дней, вот они. Всё с пенсии, ни рубля не занимала.

— Баба Клава.

— Ты помолчи, я не договорила. Эти мои. Я их сама выбрала, сама заплатила и дарю тебе сама. Раисины серьги были ваши, семейные, пусть в ящике полежат. А эти мои, значит, твои.

— Так вот про что носки, — сказала я.

— Про них, — сказала Алиса.

— Она в бухгалтерии работает, у неё голова на цифры, а не на людей, — сказала баба Клава. — А ты, Алисочка, ей лучше расскажи, как мы на Кирова ездили выбирать.

— В четверг, на такси. Ты сама села на переднее.

— Села. Я с задних ничего не вижу. Одна с палочкой ходить не буду, но выбирать всё равно сама.

Галя, которая сидела на краю дивана и уже трижды вытирала глаза, сказала:

— Клавдия Степановна, у вас голова, как касса.

— Касса и есть. Надя, чего сидишь? Надевай.

Я вынула серьги из коробочки. Алиса подала зеркальце из сумки. Я надела одну, потом вторую, и баба Клава прищурилась.

— Левая сидит криво, — сказала она. — Поправь.