Домофон зазвонил без двадцати десять утра. Евгения стояла в ванной с зубной щёткой во рту и по одному этому звонку поняла, кто пришёл. Родители никогда не приезжали раньше времени, а на её тридцать пятый день рождения в конце октября никого больше не звали.
— Макс, открой, — крикнула она через дверь.
В прихожей зашуршали пакеты, и по квартире разнёсся бодрый голос Галины Петровны:
— Я на минутку! Помогу и уйду. Женечка, с днём рождения! Я холодец привезла.
Евгения вышла, поцеловала свекровь в щёку и взяла у неё коробку с тортом из супермаркета у остановки. Галина Петровна уже снимала сапоги и заглядывала в кухню.
Накануне вечером Максим сам сказал: «Завтра ты вообще ничего не делаешь. Я накрою, твоих встречу, посидим тихо, по-семейному». Про мать не было ни слова. Евгения посмотрела на мужа. Максим пожал плечами и шепнул:
— Она вчера позвонила, спросила, что дарить. Ну не мог же я ей сказать «не приезжай».
— Ты мог сказать, что мы ждём моих.
— Женя, она же на минутку.
Через пять минут Галина Петровна стояла у открытого холодильника и доставала оттуда по одной вещи, как на таможне.
— Это что, красная икра? — Она повернула банку к свету. — Сколько такая сейчас стоит?
— Галина Петровна, это я себе подарок сделала.
— Я просто спрашиваю. Буженина, сёмга, сыр этот с плесенью… Женя, вы же ипотеку платите.
Ипотеку они платили пополам, по пятнадцать с половиной тысяч каждый. Евгения работала в отделе кадров большого логистического центра и получала восемьдесят две тысячи. Максим продавал пластиковые окна, и у него выходило от шестидесяти до семидесяти, смотря по сезону. Продукты к празднику она купила вчера со своей карты, на одиннадцать тысяч четыреста. Чек до сих пор лежал в сумке. Объяснять всё это свекрови она не стала.
— Один раз в году можно, — сказала она и забрала банку.
Галина Петровна поджала губы и переключилась на холодец.
Квартиру, двушку на седьмом этаже, они купили шесть лет назад, через полгода после свадьбы. На первый взнос не хватало почти миллиона. Тогда отец Евгении, Павел Сергеевич, продал дачу в садовом товариществе, где они с Ларисой Ивановной двадцать лет копались по выходным. Покупатель нашёлся быстро, за девятьсот тысяч. Отец перевёл всё дочери на счёт и в назначении платежа, медленно, двумя пальцами набирая на телефоне, написал: «Дочери Евгении на покупку квартиры».
Евгения помнила, как Максим в тот вечер сидел у родителей на кухне, держал в руках чашку и говорил:
— Лариса Ивановна, Павел Сергеевич, вы теперь моя вторая семья. Что понадобится, сразу звоните.
Первые два года он действительно ездил к ним. Помогал отцу клеить обои, возил мать на рынок за рассадой, хотя сажать её было уже некуда. Потом стал занят. Потом стал уставать. Потом просто перестал вспоминать о них без повода.
Лариса Ивановна тридцать лет работала поваром в школьной столовой. Павел Сергеевич в шестьдесят один год оставался электриком в управляющей компании и до сих пор ездил на аварийные вызовы, потому что молодые на эту зарплату не держались. Они никогда ничего у дочери не просили. Даже когда Евгения сама предлагала деньги, мать отмахивалась: «У нас всё есть, себе отложи».
К полудню Галина Петровна решила, что уходить ей пока рано.
— Раз уж я здесь, посижу с вами часок, — сказала она, расставляя тарелки. — С твоими познакомлюсь поближе. А то всё мельком.
Знакомы они были шесть лет. Евгения хотела ответить, что вечер планировался для родителей, но свекровь уже раскладывала салфетки, а Максим из комнаты кричал, куда поставить колонку. Евгения промолчала. Потом она не раз вспоминала эту минуту.
Галина Петровна разложила приборы и отошла полюбоваться.
— Вот так. Лариса Ивановна с Павлом Сергеевичем пусть сюда, у балконной двери. Им там удобнее будет, они люди простые, привычные.
У балконной двери тянуло холодом, и стул там стоял шаткий. Когда свекровь ушла в ванную, Евгения молча переставила тарелки родителей к окну, а для Галины Петровны оставила место у балкона. Вернувшись, та сразу всё заметила, но ничего не сказала. Только губы стали тоньше.
После обеда Евгения ушла в спальню переодеться и машинально открыла телефон. В ленте первым висело видео от Кристины, сестры Максима. Трасса, музыка, рука на руле серебристой машины и подпись: «Казань, мы едем!»
Евгения пересмотрела видео ещё раз. Эту машину Кристина покупала прошлой зимой. Не хватало ста пятидесяти тысяч на первый взнос по автокредиту, и Кристина приехала к ним вечером, сидела на этой самой кровати и говорила, что без машины ей до работы два часа в одну сторону. Евгения перевела деньги со своей зарплатной карты в тот же вечер. Кристина написала: «Женечка, ты золото, к лету верну всё до копейки».
До этого были сорок тысяч на зубы три года назад и шестьдесят на путёвку в Турцию, которую Кристине, менеджеру турагентства, «нельзя было упустить». Всего двести пятьдесят тысяч. Лето кончилось месяц назад. Кристина ни разу о деньгах не заговорила.
Максим заглянул в спальню.
— Ты чего тут сидишь?
Евгения повернула к нему экран.
— Она обещала до лета.
Максим вздохнул и потёр лоб.
— Женя, ну сегодня-то зачем. Я с ней поговорю. Честно.
— Ты в июле говорил то же самое.
— Значит, в этот раз точно поговорю.
— И ещё. Попроси маму при моих родителях не начинать про икру. И про то, кто что ест.
— Да она не начнёт.
— Максим, попроси.
— Хорошо, скажу.
Он ушёл. Евгения слышала, как он на кухне смеётся над чем-то вместе с матерью. Ни про икру, ни про родителей там разговора не было.
Около пяти Галина Петровна поймала её в прихожей. Говорила тихо, почти ласково, и держала Евгению за локоть.
— Женечка, не хотела при Максиме. У Кристиночки страховка на машину заканчивается, а там тридцать тысяч. Она стесняется у вас просить. Ты бы не могла до зарплаты?
Евгения медленно сняла её руку со своего локтя.
— Галина Петровна, Кристина мне уже должна двести пятьдесят тысяч.
— Ну вы же родные люди. Кто между своими считает?
— Давайте не сегодня.
— Я же как лучше хотела, — свекровь обиженно отвернулась к зеркалу и поправила волосы.
Потом она прошла в комнату, оглядела накрытый стол и громко, чтобы слышали все, спросила:
— Женя, а мама твоя в чём придёт? Опять в том сером пальто? Ты бы купила ей уже что-нибудь приличное. Люди смотрят.
Евгения ничего не ответила. Она стояла у стола и поправляла вилку, которая и так лежала ровно.
Серое пальто Лариса Ивановна носила девятый год. Два года назад у Евгении было отложено почти двести пятьдесят тысяч. Она собиралась осенью повести мать в магазин и купить ей хорошее пальто, тёплое, лёгкое, а остальное отдать родителям на поездку в Кисловодск, о которой отец говорил каждую весну. Тогда же Галина Петровна затеяла ремонт кухни. Старый гарнитур разваливался, диван продавился, а пенсии бухгалтера на новое не хватало. Максим сказал: «Женя, ну мама же одна». Евгения отдала двести тридцать тысяч. Матери она сказала, что с пальто подождём до следующего года. Лариса Ивановна ответила: «Да зачем мне новое, это ещё крепкое».
Следующий год прошёл. Потом ещё один.
В половине седьмого позвонил отец.
— Женя, мы задерживаемся. У меня в подвале на Строителей трубу прорвало, щиток залило. Сейчас закончу, заберу маму со смены и приедем. К половине восьмого, не раньше.
— Папа, не торопись. Мы подождём.
В четверть восьмого Евгения накинула куртку. Отец не любил искать место во дворе, а мать наверняка везла пакет с пирожками.
— Пойду встречу, — сказала она.
— Дверь не закрывай, — крикнул из кухни Максим. — Я потом мусор вынесу.
Внизу было сыро и темно, фонарь у подъезда опять не горел. Через пять минут снова позвонил отец.
— Дочь, мы всё ещё на вызове, пробки жуткие. Иди домой, не мёрзни. Как закончим, сразу наберу.
Евгения поднялась обратно. Дверь квартиры была прикрыта, но не заперта. На кухне гудела вытяжка, и звук лифта там вряд ли кто-то услышал. Евгения сняла кроссовки, повесила куртку и пошла к кухне.
Максим стоял у открытого холодильника и доставал большое блюдо с нарезкой, которое Евгения собрала ещё днём: буженина, сёмга, сыр, тарталетки с икрой. Галина Петровна сидела за столом спиной к двери.
— Зачем ты деликатесы достал? Сейчас её бедная семейка всё подчистит! — прошипела свекровь.
— Мама, ну тише, — пробормотал Максим.
— А что тише? Они такого в жизни не ели. Нормальной колбасы бы им нарезал, и хватит.
— Галина Петровна, — сказала Евгения.
Свекровь резко обернулась. Максим так и замер с блюдом в руках.
— Женя… Ты давно тут стоишь?
— Достаточно. — Евгения подошла к столу и села напротив свекрови. — Давайте я вам расскажу про этот стол. Его оплатила я. Вчера, со своей карты. Одиннадцать тысяч четыреста рублей. Чек в сумке, могу принести.
— Ты меня неправильно поняла…
— Я вас правильно поняла. Раз уж вы считаете, давайте посчитаем вместе. Кристина взяла у меня сорок тысяч на зубы. Потом шестьдесят на Турцию. Потом сто пятьдесят на машину, на которой она сейчас едет в Казань. Двести пятьдесят тысяч. Ни рубля не вернула.
— Это при чём тут Кристина?
— При том, что ваша кухня, Галина Петровна, и ваш диван, на котором вы смотрите сериалы, обошлись мне в двести тридцать тысяч. Это были мои накопления. Я на них собиралась маме пальто купить. То самое, про которое вы сегодня спрашивали.
Лицо Галины Петровны пошло красными пятнами. Она отодвинула от себя чашку.
— Ты что, мне чеки собираешься предъявлять? В нормальной семье деньги не считают!
— Сегодня утром вы считали мою икру.
— Максим! — Галина Петровна повернулась к сыну. — Ты слышишь, что она говорит? Она мне в глаза каждую копейку припоминает!
Максим наконец поставил блюдо на стол.
— Женя, ну правда, хватит. Это всё было давно. Ты сама предлагала, тебя никто за язык не тянул. Что ты сейчас из себя бухгалтерию строишь?
— То есть это ерунда?
— Да конечно ерунда. Мама нас сколько раз выручала. Холодец вон привезла, весь день тут крутится. Ну дала ты денег, ну и что. Мы же семья. Нашла о чём вспомнить в свой день рождения.
Евгения смотрела на мужа. Она ждала, что он хотя бы скажет матери про её слова о «бедной семейке». Про отца, который сейчас стоял в пробке после аварийного вызова. Про мать, которая весь день простояла у раздачи в столовой и везла сюда пирожки. Максим взял с блюда кусок буженины, отправил в рот и отвёл глаза.
— А мои родители этот стол заслужили? — спросила Евгения.
Максим жевал и молчал. Галина Петровна фыркнула.
— Вот только не надо из них святых делать.
Евгения кивнула, будто услышала ответ на вопрос, который задавала себе несколько лет. Ей вспомнилось, как мать в прошлом ноябре стояла у их подъезда в сером пальто с вытертыми манжетами и отказывалась подняться, потому что «у вас там Галина Петровна, неудобно». Тогда Евгения не поняла, почему матери неудобно. Сейчас поняла.
— Хорошо, — сказала она. — Если всё, что я давала, ерунда и ничего не значит, значит, и спорить не о чем. Больше ваша семья от меня ничего не получит. Ни Кристина, ни вы.
Она встала и пошла в спальню. Максим двинулся следом.
— Ты куда собралась?
Евгения достала из шкафа дорожную сумку и бросила её на кровать.
— Женя, ну не начинай. Ты меня этим не напугаешь.
Евгения открыла ящик комода и вынула синюю папку. Паспорт, свидетельство о браке, ипотечный договор, выписка из банка с отцовским переводом. Положила папку в сумку. Потом свитера, джинсы, бельё, косметичку, ноутбук, зарядку. Делала она всё ровно, без спешки, только сначала уронила зарядку на пол и долго не могла её поднять.
Максим стоял в дверях. Сначала он ухмылялся, потом ухмылка ушла.
— Ты серьёзно, что ли? Из-за одной фразы?
— Из-за одной фразы, — согласилась Евгения и застегнула молнию.
На кухне она открыла холодильник и достала свой «Наполеон». Пекла его вчера до часу ночи по маминому рецепту, из тетрадки в клеточку. Торт Галины Петровны остался на полке. Из шкафа в прихожей Евгения вынула пакет с подарками для родителей. Каждый год в свой день рождения она что-нибудь дарила им, потому что мать говорила: «Это ведь и наш с отцом праздник». В пакете лежали тёплый шарф для мамы и большой термос для отца, чтобы брал на вызовы.
— Прекращай этот цирк, — Максим повысил голос. — В день рождения! Мама сейчас уйдёт, если тебе так надо.
— Пусть остаётся. Холодец в холодильнике.
Галина Петровна вышла в коридор и встала, сложив руки на груди.
— Иди-иди. Посмотрим, сколько ты у них в двушке просидишь. Неделю? Две?
Евгения не ответила. Она положила ключи на полку у зеркала, рядом с вазочкой для мелочи, которую они с Максимом купили на Ладоге в первый отпуск, взяла сумку, торт и пакет и вышла.
В лифте она набрала отца.
— Пап, вы где?
— Только во двор заехали. Сейчас встану и поднимемся.
— Не вставай. Я уже внизу. Поедем к вам.
Отец помолчал секунду.
— Понял. Выходи.
Машина стояла у соседнего подъезда с включённой аварийкой. Лариса Ивановна увидела дочь с сумкой, с коробкой и пакетом и ничего не спросила. Вышла из машины, забрала торт, поставила себе на колени. Отец молча открыл багажник и уложил сумку. Всю дорогу мать держала Евгению за руку и смотрела в окно.
В родительской двушке пахло капустой и укропом. Отец отодвинул от стены раскладной стол, на котором обычно стояла швейная машинка. Мать выложила на тарелку пирожки, которые везла к дочери, достала из холодильника винегрет и банку лечо. Ни икры, ни сёмги.
Свечей в доме не нашлось. Павел Сергеевич порылся в ящике под телевизором и вытащил обычную белую свечку из тех, что держал на случай отключения света.
— Электрик, — сказал он, — а свечи у него на всякий случай.
Он воткнул свечу в середину «Наполеона», и она встала криво. Евгения засмеялась, а потом не смогла остановиться, и смех перешёл в слёзы. Она закрыла лицо ладонями.
Лариса Ивановна обняла её и прижала к себе, как в детстве, когда Евгения прибегала со двора с разбитой коленкой. Павел Сергеевич ничего не сказал. Он поставил тарелки, разложил вилки, разрезал пирожки пополам, чтобы было видно начинку, и налил всем чаю. Потом развернул подарки и долго разглядывал термос.
— Литр восемьсот, — прочитал он. — На всю смену хватит.
Расспрашивать её начали только на следующее утро, когда Евгения сама вышла на кухню и рассказала всё. Про сто пятьдесят тысяч на машину. Про двести тридцать на свекровину кухню. Про пальто. Мать слушала, отвернувшись к плите, и на словах про ремонт выключила конфорку под пустой сковородкой.
— Что ж ты нам не говорила, — сказала она.
— Не хотела, чтобы вы думали, что я вас обделяю.
— Мы бы так не подумали.
Отец сидел у окна и молча крутил в руках новый термос.
В тот же день Евгения начала оформлять документы на развод. Ночью Максим прислал три сообщения подряд. Первое: «Ты всё испортила». Второе: «Мама ушла домой». Третье: «Женя, давай поговорим нормально, как взрослые». Евгения прочитала все три и не ответила.
На третий день Максим приехал к её родителям. С розами, в той самой куртке, которую она подарила ему на прошлый Новый год. Евгения вышла к нему на площадку и прикрыла за собой дверь.
— Мама погорячилась, — сказал Максим. — Ну ты же её знаешь. Я с ней поговорил, она понимает, что была неправа.
— Она тебе это сказала?
Максим замялся.
— Ну, не прямо так. Но она переживает. Женя, возвращайся. Что мы, из-за ерунды шесть лет выкинем?
— Ты опять это слово сказал.
— Какое?
— Ерунда. Ты в тот вечер так назвал всё, что я для вас делала. Я тебе поверила.
— Я не это имел в виду!
— А что?
Максим открыл рот, потом закрыл. Розы он так и держал головками вниз.
— Квартира, между прочим, общая, — сказал он уже другим голосом. — Если ты думаешь, что я тебе её оставлю…
— Не думаю. Я думаю, что её надо делить. Только по-честному.
Дверь за её спиной приоткрылась. На пороге стоял Павел Сергеевич в домашней кофте и просто смотрел на зятя. Ничего не говорил. Максим положил розы на подоконник между этажами и ушёл.
Юриста Евгении посоветовала коллега из соседнего отдела. Немолодая женщина в очках посмотрела ипотечный договор, выписку с отцовским переводом и сказала, что квартира, купленная в браке, считается общей, но девятьсот тысяч от родителей с таким назначением платежа можно попробовать доказать как подарок лично Евгении. Обещать результат она не стала. Сказала, что такие дела суды решают по-разному, но документы хорошие и шансы есть.
Через две недели Максим получил от юриста письмо с расчётом. Ещё неделю молчал. Потом позвонил и сказал, что тоже сходил к адвокату и судиться не хочет. В конце ноября у нотариуса они подписали соглашение: квартиру продают, из денег гасят остаток ипотеки, Евгения забирает девятьсот тысяч родительского взноса, остальное делят пополам. Квартиру выставили на продажу. Риелтор говорила, что раньше весны покупатель вряд ли найдётся.
Развели их через мирового судью. Общих несовершеннолетних детей у них не было, но поскольку Максим отказался подписывать совместное заявление в ЗАГС, пришлось подавать иск. Заседание назначили на середину декабря.
Галина Петровна позвонила один раз, и не Евгении, а Ларисе Ивановне. Номер, видимо, взяла у сына.
— Лариса Ивановна, вы мать, вы должны повлиять. Ваша дочь разрушила семью из-за банки икры!
Лариса Ивановна стояла у плиты, держала трубку плечом и мешала гречку.
— Галина Петровна, моя дочь заплатила за ваш ремонт. Я об этом узнала на прошлой неделе. Мне было стыдно, что я не знала. Больше сюда не звоните, пожалуйста.
Она положила телефон на подоконник, вытерла руки о полотенце и продолжила мешать гречку. Евгения стояла в дверях кухни и смотрела на мать так, будто видела её впервые.
С Кристиной было сложнее. Евгения собрала скриншоты: три перевода с датами и суммами, и под каждым сообщение Кристины. «Верну через два месяца». «Женя, отдам с отпускных». «Женечка, ты золото, к лету верну всё до копейки». Всё это она отправила одним сообщением с припиской: «Кристина, жду возврата».
Ответ пришёл через час.
«Ты с Максом разводишься, я тут при чём?»
«При том, что брала ты у меня».
«Это были семейные деньги. Половина там Макса. Вот пусть он со мной и разбирается».
Евгения перечитала это и неожиданно для себя пошла на компромисс. Юрист пояснила, что, поскольку деньги переводились в браке из зарплаты, формально право требования долга является совместным. Но Евгения не захотела впутывать Максима в этот спор. Она написала:
«Хорошо. С Максом разбирайтесь сами. Но мою долю, сто двадцать пять тысяч, как компенсацию моих семейных расходов, верни мне. Сообщения о долге у меня сохранены. Если не вернёшь, буду подавать в суд».
Кристина замолчала на четыре дня. Потом Евгении пришёл перевод на шестьдесят тысяч без единого слова. Ещё через день — короткое сообщение: «Остальное по десять в месяц. Больше не могу, у меня кредит за машину». Евгения ответила: «Договорились». Позже Максим в одном из редких звонков по поводу квартиры обмолвился, что деньги Кристине велела отдать мать. Галина Петровна ужасно боялась, что по суду у дочери арестуют машину.
Жила Евгения пока у родителей. Мать каждое утро клала ей в сумку контейнер с обедом, как когда-то в школу, а отец по вечерам смотрел с ней объявления о съёмных однушках рядом и браковал каждую вторую: то район не тот, то хозяйка подозрительная.
В середине ноября, в субботу, Евгения повела мать в торговый центр на Ленина.
— Зачем нам туда? — спрашивала Лариса Ивановна всю дорогу. — Мне ничего не надо.
— Надо, мама.
В отделе верхней одежды мать долго ходила между вешалками, трогала рукава и сразу смотрела на ценники. Евгения сняла с вешалки тёмно-синее пальто, приталенное, с капюшоном на тёплой подкладке, и подала ей.
— Примерь.
Лариса Ивановна надела, повернулась к зеркалу, потом боком. Застегнула пуговицы, снова расстегнула. Нашла на рукаве ценник и тут же начала снимать пальто.
— Тридцать одна девятьсот. Женя, ты что, с ума сошла? Повесь обратно.
— Мама, подожди. Это Кристинины деньги.
Лариса Ивановна остановилась с одним рукавом на плече.
— Какие Кристинины?
— Она мне долг вернула. Шестьдесят тысяч. Пусть хоть раз пойдут к нам.
Мать посмотрела на неё, потом на себя в зеркало. И вдруг рассмеялась, громко, так что продавщица подняла голову от кассы.
— Ну раз Кристинины, тогда беру, — сказала Лариса Ивановна и снова надела рукав.
Серое пальто она забрала с собой. Сложила аккуратно, вывернув подкладкой наружу, и убрала в фирменный пакет.
— Зачем оно тебе теперь? — спросила Евгения.
— На работу в нём ходить буду. В столовой всё равно запачкаю, а новое жалко.
Павел Сергеевич ждал их на парковке. Увидел жену издалека, вышел из машины и обошёл её кругом, как обходил новый щиток перед подключением.
— Ну, Лариса, — сказал он. — Теперь тебя в столовой не узнают.
— Узнают, — ответила Лариса Ивановна и села на переднее сиденье, придерживая полу пальто, чтобы не прищемить дверью. — Я туда в старом пойду.
— Они переедут ко мне, а ты займешь их квартиру. — Невестка случайно услышала, как свекровь собирается отдать ее квартиру дочери