– Девяносто восемь тысяч, – сказала я и положила телефон рядом с его тарелкой, экраном вверх. – Это на море. В сентябре поеду.
Филипп скосил глаза на цифры, дожевал котлету и захохотал. Громко, со вкусом, как над анекдотом из телевизора. Связка ключей в кармане его домашних штанов тут же отозвалась мелким звоном.
– Нелька, тебе пятьдесят три. Какое море? Тюленей на пляже пугать?
Пахло жареным луком и его одеколоном, которым он брызгался даже по субботам. Я смотрела на счёт в банковском приложении, где под цифрой стояло моё собственное название: «Море». С января двадцать четвёртого года я переводила туда по три с половиной тысячи с каждой зарплаты. Тридцать два месяца – ни разу не пропустила, даже когда в салоне было пусто и Лиана урезала нам премию.
Мы женаты двадцать семь лет. На море я была один раз, сразу после свадьбы, в девяносто девятом. Анапа, плацкарт, сутки с лишним в дороге, фотоаппарат-мыльница с одной плёнкой на всю поездку. Оттуда я привезла рыжую ракушку с белой полосой, и она до сих пор лежит на полке в прихожей. Каждую субботу я стираю с неё пыль и думаю: на следующий год.
Когда же этот «следующий год» превратился в двадцать семь лет?
– Ты стрижёшь пенсионерок по девятьсот рублей, – Филипп постучал вилкой по краю тарелки. – Вот и стриги. А в сентябре у мамы картошка. Ну и всё, вопрос закрыт.
– В апреле ты купил мотор для лодки, – сказала я. – За девяносто восемь тысяч. Ровно столько же, сколько у меня на счёте.
– Мотор – вещь! А море что? Вода солёная. Что ты там не видела?
Дальше спорить я не стала. За семь лет я хорошо выучила, что бывает, если спор длится дольше пяти минут. Филипп поднимается, идёт в прихожую и открывает шкаф. На нижней полке там стоит синяя спортивная сумка, всегда наполовину собранная: бритва, две рубашки, зарядка. Он закидывает её на плечо и говорит одну и ту же фразу: «Поживу у мамы, пока не одумаешься».
Восемь раз за семь лет. И восемь раз из восьми первой звонила я.
Пока Арсений жил с нами, Филипп так не делал, стеснялся сына. А в девятнадцатом году сын уехал учиться в Казань, там и остался. В квартире стало так тихо, что по ночам я слышала, как гудит холодильник. Мне было сорок шесть, и пустые комнаты пугали меня сильнее, чем его сумка. Через три дня начинала звонить Зоя Аркадьевна, его мать, и вздыхала в трубку: «Деточка, ну ты же умная женщина». Я звонила мужу, просила вернуться. Он возвращался довольный, как кот с мороза.
Квартира, кстати, моя. Мама подарила её мне в двенадцатом году, когда уехала жить к своей сестре в Бор. А прописан Филипп так и остался у матери. «На всякий случай», – говорил он и подмигивал.
– Я уже смотрела гостевые дома в Адлере, – сказала я. – Там в сентябре вода тёплая.
Филипп протянул руку, взял мой телефон, смахнул приложение и перевернул экраном вниз.
– Закрой ты эту ерунду.
Лицо обдало жаром, будто я наклонилась к открытой духовке. Я сложила ладони и прижала их к губам, чтобы не сказать лишнего при включённом телевизоре и при котлетах, которые жарила час. Внутри всё было горячим и тугим, а пальцы почему-то стали ледяными.
В понедельник я пришла в салон на полчаса раньше. Лиана пила кофе за стойкой администратора, пахло лаком и мятным шампунем.
– Лиан, мне нужен отпуск. С четырнадцатого по двадцать седьмое сентября.
– Две недели? – она подняла брови. – Нелли Сергеевна, вы же у нас пять лет без отпуска летом работаете.
– Вот поэтому.
Она подписала заявление сразу, даже не заглянув в график. Я сфотографировала его и сделала копию на ксероксе у стойки.
Вечером Филипп сидел на кухне с газетой рыболовных объявлений. Я положила копию рядом с его кружкой. Она стояла на моём заявлении, как пресс-папье.
– С четырнадцатого по двадцать седьмое сентября меня не будет дома, – сказала я. – Я не спрашиваю разрешения, Филипп. Я говорю, когда меня не будет.
Он прочитал. Потом прочитал ещё раз, шевеля губами. Я ждала, что он встанет и пойдёт к шкафу, и даже мысленно прикинула, где у меня зарядка от его бритвы.
Он не встал. Он сунул руку в карман, позвенел ключами и сказал:
– Посмотрим.
Я ушла в ванную и долго стояла под горячей водой. Сердце колотилось, как после лестницы на девятый этаж. Я сказала. Сама, вслух, и он не ушёл.
Потом я вытерла запотевшее зеркало ладонью, убрала мокрую прядь за ухо и улыбнулась себе. Седая прядь у виска, которую я принципиально не крашу, торчала смешным хохолком. В тот вечер я легла с телефоном и до полуночи разглядывала чужие фотографии с набережной в Адлере. Пальмы, белые перила, вода цвета бутылочного стекла.
Но слово «посмотрим» почему-то не отпускало.
В июне я поняла, что он имел в виду.
***
В конце июня у его «Логана» посыпалась коробка передач. В сервисе насчитали восемьдесят тысяч, и в субботу вечером Филипп пришёл на кухню с листком из автомастерской.
– Переведи с моря, – он положил листок на стол поверх моей недоеденной окрошки. – Восемьдесят. Мне на завод ездить, а ты всё равно никуда не поедешь.
– Нет.
Он даже не сразу понял. Переспросил, наклонив голову, будто у него заложило ухо.
– Не поняла, что ли? Машина встала. Се-мей-на-я машина.
– Я поняла, Филипп. В апреле ты купил мотор за девяносто восемь тысяч. Продай мотор и почини коробку. Мои деньги – на море.
Он хлопнул ладонью по колену и рассмеялся, но уже не так весело, как в мае. Потом встал. Я слушала, как он идёт по коридору, как скрипит дверца шкафа, как вжикает молния на синей сумке. Девятый раз. Я знала каждый звук этого спектакля наизусть.
– Поживу у мамы, пока не одумаешься.
Входная дверь хлопнула, и тут же раздался скрежет. Замок у нас заедал уже три года, ключ надо было тянуть на себя и поворачивать с усилием. Филипп каждый раз обещал его поменять. С лестницы донеслось, как он ругается на замок, на меня и на коробку передач одновременно.
Я сидела над окрошкой и думала, что однажды уже пробовала не звонить. В двадцать первом году я продержалась шестнадцать дней. На шестнадцатый вечером позвонил Арсений из Казани, по видео, усталый после смены.
– Мам, ну позвони ты ему, – попросил он. – Он же упрямый, ты знаешь. Бабушка мне уже три раза звонила.
И я позвонила. Ещё раньше я пыталась уговорить Филиппа разговаривать словами, без сумки. Он тогда засмеялся: «Словами пусть твои клиентки в кресле болтают».
На четвёртый день, в среду, позвонила Зоя Аркадьевна. Я была в салоне, между двумя окрашиваниями, и стояла у раковины в подсобке. Пахло аммиаком от краски и чужими духами.
– Деточка, – начала она тем самым голосом, каким говорят с непослушными школьниками. – Филиппушка у меня на раскладушке спит. Спина у него болит. Ты что, из-за денег мужа выставила?
– Я его не выставляла, Зоя Аркадьевна. Он сам взял сумку.
– В наше время жена мужу последнее отдавала! А ты на курорты копишь. Муж – голова, деточка. Позвони ему, он ждёт.
Телефон стал скользким от влажной ладони. Я смотрела на свои руки в чёрных перчатках, перепачканных краской «горький шоколад», и вдруг ясно представила, как через неделю снова набираю его номер. Как говорю «прости, возвращайся». Как он отвечает с ленцой: «Ну, посмотрим». Внутри что-то сжалось в холодный узел, и я поняла: девятого звонка не будет.
– Зоя Аркадьевна, – сказала я и сама удивилась, как спокойно это прозвучало. – Коробку пусть чинит с мотора за девяносто восемь тысяч. А мои деньги – на море. Звонить я ему не буду. Извините, у меня клиентка под краской.
И первой нажала отбой. Впервые за двадцать семь лет.
Потом я минуту стояла у раковины и слушала, как капает кран. В ушах шумело, щёки горели, а руки сами стянули перчатки и бросили их в ведро. Неужели это было так просто? Одна фраза, и небо не упало мне на голову.
Клиентка, Валентина Петровна, увидела моё лицо в зеркале и спросила:
– Нелли, вы влюбились, что ли?
– Почти, – ответила я и засмеялась.
На одиннадцатый день, в среду, Филипп вернулся сам. Без звонка, без цветов, с той же синей сумкой. Молча поставил её в шкаф, на прежнее место, и прошёл на кухню.
– Мама попросила, – бросил он через плечо. – Ей покой нужен.
Коробку ему сделали, кредитную карту он оформил в банке у проходной. Я не стала спрашивать, под какой процент. Я вообще ничего не стала говорить, только поставила перед ним тарелку с макаронами. В ту ночь я спала так крепко, как не спала, наверное, лет семь.
А в субботу Филипп курил на балконе и разговаривал по телефону с Ефимом, своим другом ещё со школы. Я шла по коридору с мокрой тряпкой и остановилась у приоткрытой балконной двери.
– Да куда она денется, – говорил мой муж. – Звонила, ревела, просила вернуться. Я ещё подумал, ехать или нет.
Я стояла с тряпкой в руке, и с неё капала вода мне на тапок. Мой муж рассказывал другу то, чего не было.
– А на юбилее у мамы я ей ещё скажу, – добавил он и засмеялся. – При всех.
***
Восьмидесятилетие Зои Аркадьевны отмечали пятнадцатого августа в кафе возле её дома. Четырнадцать гостей, длинный стол буквой «П», на скатерти жёлтые салфетки, сложенные веером. Из колонки над баром негромко играли песни её молодости, пахло горячими пирожками с капустой и духами двоюродных тёток.
Я подарила свекрови тёплый плед в клетку и села с краю, поближе к выходу. За полтора месяца я так и не сказала Филиппу, что слышала разговор на балконе. Держала в себе, как горячий уголь в ладони.
Третий тост поднял Филипп. Встал, одёрнул пиджак, позвенел ключами в кармане.
– За маму! – начал он. – Восемьдесят лет, а голова светлее, чем у некоторых молодых. И отдельно – за мою Нелли. Она у нас, между прочим, на море собралась!
Гости оживились. Двоюродный брат Филиппа даже повернулся ко мне всем корпусом.
– Сто двенадцать тысяч настригла! – Филипп поднял бокал повыше. – Стрижками! Я ей говорю: Нелька, ты в купальнике там как тюлень на камнях будешь. Русалка на сто двенадцать тысяч!
Засмеялись все. Громче всех – тётя Галя, которой я в прошлом месяце бесплатно делала укладку на свадьбу внучки. Кто-то постучал вилкой по бокалу.
– В наше время жёны с мужьями отдыхали, а не по курортам шастали, – сказала Зоя Аркадьевна, поправляя брошку. И добавила, наклонившись ко мне через стол: – Хорошо хоть, ты тогда, в июне, одумалась. Позвонила.
Значит, она тоже верила. Значит, эту историю про мои слёзы слышали все за этим столом. Четырнадцать человек знали, как я «ревела и просила вернуться», хотя я не набрала ни одного номера.
Шампанское во рту стало кислым, как недозревшая слива. Я смяла жёлтую салфетку в комок и почувствовала, как ногти впиваются в ладонь сквозь бумагу. В висках стучало так, что я перестала слышать музыку. Я сидела и смотрела на мужа, который всё ещё стоял с поднятым бокалом и улыбался родне, ожидая аплодисментов.
Тогда я тоже встала. Ноги были ватными, но держали.
– Зоя Аркадьевна, с днём рождения вас, – сказала я. За столом стихло, только колонка продолжала петь про белые розы. – И раз уж все здесь слышали про море, скажу сама. Я поеду. Четырнадцатого сентября. Одна, раз муж не хочет. А в июне я никому не звонила. Ни разу.
Филипп так и остался стоять с бокалом. Свекровь открыла рот, но ничего не сказала, только посмотрела на сына. Двоюродный брат отвернулся к окну.
Я взяла сумочку, обошла стол и вышла. Такси через приложение приехало за шесть минут.
В машине пахло ёлочкой-ароматизатором и чужими сигаретами. Я прижалась лбом к прохладному стеклу и смотрела, как мимо плывут фонари на Бекетова. Руки тряслись, и я спрятала их между коленями. Что я наделала? Восемьдесят лет человеку, родня, праздник. А потом вспомнила, как смеялась тётя Галя, и ответила себе: ничего такого, чего не заслужили.
Дома я сняла туфли, прошла в прихожую и взяла с полки рыжую ракушку. Приложила её к уху, как в детстве. Шумело, конечно, не море, а моя собственная кровь. Но всё равно было хорошо.
Филипп пришёл около одиннадцати. Не с сумкой, а с букетом хризантем, наверняка из ларька у метро – целлофан шуршал на всю прихожую. Встал в дверях кухни, помялся.
– Ну перегнул, Нель, – сказал он и почесал шею под воротом. – Мать с утра заела. Давай вместе поедем. В Сочи, как ты хотела. Путёвку я сам возьму, свои не трогай.
Я смотрела на него и не верила. Семь лет он ни разу не приходил первым. Ни разу не говорил «перегнул». А сейчас стоял с жёлтыми хризантемами, растерянный, почти прежний, тот, что двадцать семь лет назад тащил мой чемодан по анапскому пляжу.
– Правда? – спросила я.
– Ну сказал же.
Я поставила хризантемы в трёхлитровую банку, потому что ваза была мала. Две недели он рассказывал по телефону всем подряд, что везёт жену в Сочи. Даже матери сказал. Я перестала смотреть цены на билеты и гостевые дома: зачем, если муж взялся? В конце августа я всё-таки спросила, когда мы летим.
– Горящую возьму, – отмахнулся Филипп. – Перед самым выездом. Так дешевле, Нелька, всё схвачено.
Это звучало разумно. Соседка с пятого этажа так и брала каждый год, за неделю до вылета, и хвалилась скидками.
А пятого сентября, в субботу, к нам на ужин пришли Ефим с Адой.
***
Я запекла курицу с картошкой, Ада принесла медовик в пластиковом контейнере. На кухне было тесно и жарко, окно запотело. Ефим рассказывал про новый эхолот, Филипп слушал и подливал ему наливки.
До отпуска оставалось девять дней. Я дождалась паузы и спросила:
– Филипп, так что с путёвкой? Пора бы уже.
Он посмотрел на меня, потом на Ефима. И захохотал, запрокинув голову так, что стукнулся затылком о стену.
– Какой Сочи, Нелька? Мы с Ефимом двенадцатого на Ахтубу, на неделю. Мотор обкатаем. А ты маме картошку выкопаешь, она уже вёдра приготовила.
– Во-во, – закивал Ефим. – Сазан сейчас там самый жирный.
Ада опустила глаза в тарелку. Медовик на её блюдце так и остался нетронутым.
Значит, никакой горящей путёвки не было. И не собиралось быть. Хризантемы, «перегнул», «свои не трогай» – всё это было нужно, чтобы я сидела тихо до сентября и не купила билет сама. Он просто тянул время, пока отпуск не начнётся и не пройдёт.
– Я еду четырнадцатого, – сказала я. – Отпуск подписан. С тобой или без тебя.
Филипп хлопнул ладонью по колену. Встал, отодвинул табуретку и посмотрел на гостей с видом человека, который сейчас покажет фокус.
– Тогда поживу у мамы, пока не одумаешься!
И снова захохотал, широко, на всю кухню. Повернулся к Ефиму:
– Спорим на ящик пива, что к среде позвонит? Девять раз из девяти звонила. Ревела в трубку.
– Принято! – Ефим протянул ему руку, и они ударили по рукам прямо над моей курицей.
Филипп вышел в прихожую. Я пошла следом и увидела, как он достаёт из шкафа синюю сумку. Она была застёгнута и набита доверху, из бокового кармана торчал термос для рыбалки. Собрана заранее. Он знал, чем кончится этот вечер, ещё до того, как я поставила курицу в духовку.
– Пока, русалка, – сказал Филипп, звеня ключами.
Дверь хлопнула. Ключ проскрежетал, застрял, и с лестницы донёсся его голос, весёлый и злой одновременно:
– Да поменяю я этот замок, поменяю!
Ефим с Адой засобирались следом. Ада на пороге задержалась, взяла меня за руку.
– Нель, ты это, – начала она и не договорила. Только сжала мои пальцы и ушла.
Я осталась одна в прихожей. Пахло его одеколоном и запечённой курицей, где-то внизу гудел лифт. «Девять раз из девяти». Ладони сами поднялись к губам и прижались к ним так сильно, что заломило зубы. Мне было жарко и одновременно знобило, как при температуре. И в этом ознобе вдруг стало совершенно ясно, что я сделаю дальше.
На часах было без двадцати девять.
Я открыла приложение и вбила: «замена замка срочно». Первым откликнулся мастер, который обещал приехать через сорок минут. Пока он ехал, я выбрала на сайте авиакомпании рейс Нижний Новгород – Сочи на четырнадцатое сентября и обратный на двадцать седьмое. Девятнадцать тысяч шестьсот за оба билета. Потом гостевой дом в Адлере, в десяти минутах от моря, по две восемьсот в сутки. Тринадцать ночей. Я перевела деньги со счёта «Море» и смотрела, как цифра на нём уменьшается ровно вдвое.
Ровно вдвое – и ни капли не жалко.
Мастер оказался молодым парнем в синей куртке. Он присел на корточки у двери, поковырялся отвёрткой и вынул старую личинку.
– Её давно менять надо было, – сказал он, повертев её в пальцах. – Механизм стёрт весь. Как вы вообще открывали?
– С трудом, – ответила я.
Через двадцать пять минут у меня в руке лежали три новых ключа, холодных и блестящих. Три тысячи восемьсот я перевела ему по номеру телефона.
Филипп приехал в среду вечером, в девятом часу. Я услышала, как ключ царапает скважину, как он дёргает ручку и чертыхается.
– Нелька! Открой, замок опять!
Я подошла к двери, но открывать не стала.
– Замок новый, Филипп. Квартира мамина, а прописан ты у своей мамы. Вещи и снасти заберёшь в четверг, с восьми до девяти вечера. Всё будет собрано.
За дверью стало тихо. Звон ключей оборвался.
– Ты что, – голос у него сел. – Из-за шутки? Ты из-за шутки меня выставила? Я тут обои клеил! Я в суд подам!
– Подавай.
Он ещё постоял, потом что-то пнул на площадке и ушёл к лифту. Я прислонилась спиной к двери и слушала, как бьётся сердце, громко и часто. Звонить я никому не собиралась.
Ящик пива Ефиму он всё-таки купил. Об этом я узнала уже в Сочи.
***
Прошёл месяц.
В четверг Филипп приехал за вещами вместе с Зоей Аркадьевной. Я открыла сама, вынесла в прихожую сумки и чехлы с удочками. Свекровь стояла на пороге в пальто и качала головой: «Двадцать семь лет, деточка. И из-за шутки». Филипп молча носил вещи к лифту и ни разу не посмотрел мне в глаза.
Четырнадцатого я улетела. Вода в Адлере была двадцать три градуса. В первое утро я зашла в море в половине седьмого, когда на пляже были только чайки и дворник с граблями, и простояла по пояс, наверное, минут десять. Солёная вода щипала губы, а я смеялась, как девчонка.
Филипп четвёртую неделю живёт у матери. Каждое воскресенье пишет одно и то же: «Одумалась?» – и грозится судом. Ефим, говорят, своё пиво получил, а со мной теперь не здоровается у магазина. Ада прислала сообщение: «Я бы так не смогла. Но ты права». Арсений из Казани сказал: «Мам, это ваше дело». А потом добавил, что на фото с набережной я очень красивая.
На полке в прихожей теперь две ракушки. Рыжая из Анапы и белая, гладкая, из Адлера. Я стираю с них пыль по субботам и больше ничего не откладываю на следующий год.
— Дарственная на мне, а не на вас! Дом крестной не станет вашим «Инвест-Активом» — бросила я зятю-аферисту.