– А теперь я хочу выпить за Киру.
Свекровь в бордовом костюме поднялась из-за стола, и ведущий, не успев ничего понять, сунул ей микрофон. Смотрела Римма Олеговна не на нас со Стасом, а в сторону третьего стола, где сидели её гости.
– Шесть лет эта девочка была мне дочерью, – голос у неё был ровный, словно она репетировала дома у зеркала. – Шесть лет я думала, что сегодня за главным столом будет сидеть она. Кирочка, я тебя люблю. Что бы ни случилось, ты для меня своя.
В ресторане стало так тихо, что с кухни донёсся звон крышки. Девушка в изумрудном платье опустила голову. Видела я её впервые, но поняла сразу. Про бывшую невесту мужа я знала, а вот того, что она в списке гостей, не знала: свой список свекровь отдавала администратору сама.
Стас сидел рядом и смотрел в тарелку. Под скатертью его колено ходило вверх-вниз.
Я встала. Подол платья цвета топлёного молока зацепился за ножку стула, и я дёрнула его резче, чем следовало. Подошла к ведущему и взяла у него второй микрофон.
– Спасибо, Римма Олеговна, теперь моя очередь, – сказала я. – Кира, хорошо, что вы пришли. Видно, что вас здесь любят. Но место за главным столом моё, и я с него никуда не уйду. Горько!
Первой захлопала моя подружка Вика, за ней подхватили остальные. Муж поднялся и поцеловал меня торопливо и неловко, как целуются при родителях в восьмом классе. Когда мы сели, третий стол наполовину опустел: Кира ушла, а свекровь бросила салфетку на скатерть и вышла следом.
– Ника, ну зачем ты так, – шепнул Стас.
– А как надо было? Выпить с ней за Киру?
Он не ответил. Ведущий объявил конкурс с воздушными шарами, заиграла музыка, и праздник покатился дальше, как вагон, который на ходу отцепили от состава.
Домой мы приехали в третьем часу ночи. Туфли я сняла ещё в такси и шла по подъезду босиком, держа их за ремешки. В моей однушке на Северной пахло лилиями из букета, который Вика привезла заранее и поставила в ведро.
Стас сел на кухонную табуретку прямо в пиджаке и долго возился с галстуком.
– Ты должна понять маму, – начал он. – Кирина мама, тётя Люда, была её лучшей подругой. Со школы. Девять лет назад тётя Люда умерла, Кире только исполнился двадцать один год. Мама тогда пообещала, что Кира одна не останется.
– Это я знаю.
– Не всё знаешь. Позапрошлой зимой, когда маме оперировали ногу, Кира целый месяц ездила к ней каждый вечер. Уколы, суп, аптека. Я тогда по командировкам мотался. Мама этого никогда не забудет.
Я налила воды из-под крана и выпила стоя.
– Пусть не забывает. Пусть дружит, зовёт в гости, дарит подарки. Но не на моей свадьбе. И не тостом о том, кто должен был сидеть на моём месте.
– Она не со зла.
– А с чего?
Он потёр лицо ладонями и промолчал. На холодильнике под магнитом в виде лимона висел тетрадный листок, сложенный вчетверо. Я сняла его и развернула, хотя помнила текст почти наизусть.
В августе ресторан потребовал полную предоплату за три недели до свадьбы. Договорились мы по-честному: каждая сторона платит за своих гостей. Мои родители перевели за свою родню, мы со Стасом за друзей. У свекрови было двадцать четыре человека, по семь тысяч на каждого, а все её сбережения лежали на вкладе до восемнадцатого октября. Закроешь раньше – потеряешь проценты.
– Ника, выручи, – попросила она тогда. – Верну сразу, как вклад закроется.
Двадцатого августа я перевела ей на карту сто шестьдесят восемь тысяч, и в тот же день она оплатила ресторан. Это были деньги, которые я два года откладывала с зарплаты зубного техника на печь для обжига керамики. Хотела уйти из клиники и открыть своё маленькое дело.
Расписку свекровь написала сама, своей ручкой, за этим самым столом. Сказала, что любит, когда всё по-честному, и даже паспортные данные вписала. Срок возврата – до двадцать пятого октября.
– Ты сейчас о деньгах думаешь? – Стас смотрел на листок так, будто я достала из ящика нож.
– Я думаю о том, что у твоей мамы своё понятие о честности.
Я вернула расписку под лимон. В половине четвёртого у мужа завибрировал телефон. Он прочитал сообщение и положил телефон экраном вниз.
– Что там?
– Второй день свадьбы мама отменяет. На дачу завтра не едем.
Через десять дней я поехала к свекрови одна. Стасу написала уже из маршрутки, иначе он отговаривал бы меня весь вечер.
Римма Олеговна долго смотрела в глазок, прежде чем щёлкнуть замком.
– Проходи, раз пришла.
Кухня у неё была как с картинки: белые шкафчики, на подоконнике горшки с фиалками в ряд. Я поставила на стол коробку ванильного зефира из кондитерской на Советской. Стас говорил, что мать его любит.
– Я не ругаться пришла, – сказала я, не снимая куртки. – Давайте договоримся, пока ещё можно.
– О чём?
– О Кире. Дружите с ней, помогайте, зовите к себе. Я не против. Прошу одного: не приводите её туда, где мы со Стасом. И не говорите при людях, что она должна была быть на моём месте.
Свекровь долго возилась с чайником и заваркой. Потом ушла в комнату и вернулась с фотографией в рамке. Две молодые женщины в одинаковых плащах смеются у фонтана, а между ними девочка лет семи с огромным белым бантом.
– Вот Люда, – сказала она. – А это Кира. Люда в больнице держала меня за руку и просила не бросать её девочку. Я обещала. Понимаешь? Не тебе обещала. Ей.
На последнем слове голос у неё сорвался. Она отвернулась к окну и поправила горшок с фиалкой, который и так стоял ровно. Я смотрела ей в спину и вдруг подумала, что она тоже не спала после свадьбы. Ей тоже плохо, просто по-своему.
– Я понимаю, – сказала я тише. – Правда. Но Стас выбрал меня. Я Киру ни у кого не отнимала, они расстались за полгода до нашего знакомства.
– Знаю я, когда они расстались. – Свекровь повернулась, и лицо у неё снова было собранное, сухое. – Звать к себе я буду кого захочу. В моём доме ты не хозяйка.
– Хорошо. Тогда о другом. Вклад закрывается восемнадцатого, вернуть вы обещали до двадцать пятого. Я просто напоминаю, чтобы потом не было обид.
– Свои обещания я помню. Не надо мне напоминать, как школьнице.
Чай мы так и не выпили. Уже в прихожей, пока я застёгивала ботинки, она вдруг сказала другим, почти мирным голосом:
– Двадцать седьмого у Стаса день рождения. Приезжайте на дачу, шашлыки пожарим. Говорят, последние тёплые выходные.
И я, глупая, обрадовалась: решила, что разговор сработал.
***
Дача у свекрови стояла в садовом товариществе за Волгой: щитовой домик с верандой и старая яблоня у забора. Мы приехали к двум. Я везла торт с надписью «Стасу тридцать два», заказанный у знакомой кондитерши.
Ещё от калитки я увидела на веранде знакомую тёмную голову. Кира резала огурцы и смеялась над чем-то, что рассказывала ей двоюродная сестра Стаса, Юля.
Муж остановился так резко, что я ткнулась в него коробкой с тортом.
– Я не знал, – сказал он, не оборачиваясь.
– Верю, – ответила я. И правда верила.
Первый час всё было почти прилично. Свекровь хлопотала у мангала, Кира сидела на другом конце стола и глаз на меня не поднимала. Я решила: посижу ради мужа пару часов и уеду.
Когда Кира потянулась за хлебом, на её руке блеснул тёмно-красный камень. Крупный гранат в старой золотой оправе, похожей на маленькую корону.
Это кольцо я знала по рассказам Стаса о бабушке Антонине. Перед смертью бабушка отдала кольцо невестке и наказала передать жене внука, так у них было заведено. Стас обещал, что мама подарит его мне на свадьбу. На свадьбе мне ничего не подарили, а спрашивать я не стала.
– Красивое кольцо, – сказала я через стол. – Это бабушки Антонины?
Кира убрала руку под стол. Юля перестала жевать. Свекровь поставила блюдо с шашлыком и вытерла руки о фартук.
– Бабушкино, – спокойно ответила она. – Я подарила его Кире. В вечер вашей свадьбы. Она сидела у меня в машине и плакала, а мне нечем было её утешить. Кольцо моё, Ника. Кому хочу, тому и дарю.
– Мам, – Стас поднялся. – Ты же говорила, что оно для моей жены.
– Говорила. Когда твоей женой собиралась стать Кира.
Кира встала, пробормотала что-то про электричку и пошла к калитке. Её никто не остановил. Я тоже поднялась. Торт так и остался в коробке на краю стола, надпись на нём никто не увидел.
– Кольцо ваше, тут вы правы, – сказала я свекрови. – Дарите кому хотите. Только двадцать пятое октября тоже никуда не делось.
– Ты на дне рождения моего сына будешь мне долгом в лицо тыкать?
– Я напоминаю второй раз. В третий раз напомню письменно.
Такси я вызвала прямо от калитки. Стас догнал меня и оглянулся на мать, застывшую у стола с вилкой в руке.
– Езжай, я с ней посижу, – сказал он. – Нельзя её сейчас одну оставлять.
Вернулся он за полночь. С порога сказал, что мама весь вечер плакала. Про кольцо на Кириной руке он не сказал ни слова.
============================
Двадцать пятого октября перевод не пришёл. Двадцать шестого я с утра открывала банковское приложение между заказами, пока моя напарница по лаборатории Лариса Павловна не сказала, что я сейчас уроню телефон в воск вместе с мостовидным протезом.
Вечером я позвонила сама.
– Римма Олеговна, срок вчера вышел.
– Я знаю, какое вчера было число. – В трубке шумела вода, она мыла посуду. – Денег не будет, Ника. Я двадцать четыре человека кормила на вашей свадьбе. Своих родных, между прочим, которые вам конверты дарили. Вот это и есть мой подарок. Банкет.
– Вы написали «в долг». Своей рукой.
– Написала для порядка, чтобы ты не волновалась. Кто же знал, что ты эту бумажку на холодильник повесишь и молиться на неё станешь.
Трубку она положила первой. Стасу я пересказала разговор слово в слово. Он выслушал, сказал, что мама погорячилась и завтра сама позвонит. Не позвонила.
В тот вечер я посидела на краю ванны с телефоном на коленях, потом пошла резать хлеб к ужину и минут пять просто стояла над доской с ножом в руке.
Через два дня в клинику пришла Юля. Ей ставили коронку на шестой зуб, и врач отправил её к нам в лабораторию, чтобы я подобрала цвет. Юля сидела у окна, я держала у её зуба шкалу оттенков.
– Ты только не обижайся, – сказала она, когда я опустила шкалу. – Я думала, ты знаешь. Тётя Римма вклад закрыла и почти всё Кире отдала. На первоначальный взнос. Кира студию в ипотеку берёт, на Давыдовском. Тётя ещё и с ремонтом ей помогать собирается.
Шкала выскользнула у меня из пальцев и стукнулась о плитку. Одна пластинка откололась. Лариса Павловна подняла её с пола и молча положила мне в ладонь.
– Сколько? – спросила я.
– Ну, тысяч триста с чем-то. Тётя говорит, Кире нужнее, она одна, без матери, а вы молодые, заработаете.
Юля виновато добавила, что тётя рассказала ей это сама, на кухне, с гордостью. Как будто грамоту получила.
Когда она ушла, я наконец подняла с пола шкалу. Лариса Павловна поставила передо мной кружку с чаем и ничего не спросила.
***
Ночью я не спала. Стас спал на спине, закинув руку за голову, как, наверное, спал ещё мальчишкой в той комнате у матери. Я вышла на кухню, сняла с холодильника расписку и положила на стол.
Сто шестьдесят восемь тысяч. Печь для керамики, своё рабочее место, где я сама решаю, во сколько начинать. А с другой стороны мать моего мужа, которую я собираюсь тащить в суд через два месяца после свадьбы. Что я потом скажу детям, если они у нас будут? Что бабушка с мамой не разговаривают из-за банкета? Может, я просто не могу простить ей тот тост, а деньги тут вообще ни при чём?
Около трёх на кухню вышел муж, щурясь от лампы.
– Юля мне написала, – сказал он. – Про Киру и про деньги.
– И что ты думаешь?
Он сел напротив, повертел расписку в пальцах и положил обратно.
– Я тебе сам отдам. С зарплаты, по пятнадцать тысяч в месяц. За год закрою. Только не надо на маму в суд, Ник. Пожалуйста.
Это было бы проще всего. Я почти согласилась, даже вдохнула, чтобы сказать «да».
– Нет, – сказала я вместо этого. – Это не твой долг. Ты у меня ничего не брал. Если ты сейчас за неё заплатишь, она будет знать, что так можно. И в следующий раз платить снова будешь ты.
– Следующего раза не будет.
– Стас, за один месяц она отдала Кире бабушкино кольцо и мои отложенные деньги. Ты правда веришь, что следующего раза не будет?
Он не ответил и ушёл в комнату. Дверь прикрыл тихо, без хлопка, и от этой тишины было хуже, чем от любого хлопка.
Утром я взяла отгул. В банке получила выписку о переводе двадцатого августа на карту Риммы Олеговны, с суммой и временем. Сделала копию расписки, а оригинал убрала в папку, папку в шкаф под зимние свитера. Потом села и написала претензию. Коротко, без единого лишнего слова: сумма, дата расписки, срок возврата, просьба вернуть долг в течение десяти дней. Отправила заказным письмом с уведомлением о вручении.
В очереди на почте я дважды доставала конверт из сумки и дважды убирала обратно. Женщина за мной вздыхала и перекладывала посылку с руки на руку.
Через неделю пришло уведомление: письмо вручено адресату лично. Вечером того же дня Стасу позвонила мать, и он ушёл говорить на лестничную площадку. Вернулся через сорок минут и сказал всего одну фразу:
– Она говорит, пусть суд решает.
============================
Десять дней прошли без звонка и без перевода. Иск о взыскании долга по расписке я составила сама, а юристка из консультации на Советской за полторы тысячи рублей проверила текст и поправила две фразы. По закону копию иска сначала нужно отправить ответчику и только потом нести в суд вместе с квитанцией. Я отправила свекрови копию заказным письмом с описью, а на следующий день сдала документы и оплатила госпошлину.
Свекровь пришла ко мне на работу через неделю, в четверг, в начале пятого. Администратор позвонила в лабораторию и сказала, что меня спрашивает родственница.
Я вышла в коридор в халате, с гипсовой пылью на рукавах. Римма Олеговна стояла у стенда с рекламой отбеливания, в тёмном пальто, с большим конвертом в руках. Мой почерк на адресе я узнала издалека.
– Здесь будем разговаривать? – спросила она.
– Здесь. Через двадцать минут у меня примерка.
Она достала из конверта копию иска, сложенную вдвое.
– Ты понимаешь, что ты сделала? На мать мужа в суд подала. Соседка вчера спрашивает: что это тебе, Римма, всё заказные письма носят? Мне ей что отвечать?
– Правду. Что брали в долг и не вернули.
– Я эти деньги не на шубу потратила. – Свекровь шагнула ближе, и я почувствовала запах её духов, тех же, что на свадьбе. – Я их отдала девочке, у которой никого нет. Ни матери, ни мужа, ни угла своего. А у тебя всё есть. Жильё, работа. Мой сын.
Последние два слова она сказала тише и посмотрела мимо меня, на дверь лаборатории. Пальцы на конверте побелели, так крепко она его сжимала. Под пальто виднелась бордовая блузка от того самого свадебного костюма, только теперь она сидела на свекрови свободнее, чем в сентябре.
– Римма Олеговна, – сказала я. – Свои деньги вы могли отдать Кире все до копейки, тут никто бы слова не сказал. Но вы отдали ей и мою часть. Мою печь, мои два года. И даже не позвонили предупредить.
– Я думала, ты поймёшь.
– Я пыталась. Я к вам с зефиром приходила, помните?
Она помолчала. Сложила копию иска обратно в конверт, аккуратно, по старому сгибу.
– А Стас знает, что ты на его мать с бумагами пошла? Его это устраивает?
– Стас предлагал заплатить за вас из своей зарплаты. Я отказалась.
Вот тут она растерялась по-настоящему. Открыла рот, закрыла. Потом развернулась и пошла к выходу, не попрощавшись. У двери обернулась:
– Подавись ты ими.
Перевод пришёл на следующее утро, в семь сорок. Сто шестьдесят восемь тысяч рублей ровно. В назначении платежа стояло: «Возврат долга. Больше никому ничего не должна». Через несколько дней я отнесла в суд заявление об отказе от иска. Спорить было уже не о чем.
***
С тех пор прошёл месяц. Печь для керамики я так и не купила. Деньги лежат на отдельном счёте, и я не могу заставить себя их потратить: каждый раз вспоминаю эту строчку про «никому».
Стас ездит к матери по воскресеньям один. Меня не зовут, я не напрашиваюсь. В прошлое воскресенье он вернулся и долго мыл руки в ванной, хотя они были чистые. Потом сел на ту же табуретку, на которой сидел в ночь после свадьбы.
– Мама зовёт на Новый год, – сказал он. – Меня. Кира тоже будет, у неё же никого нет.
– И что ты решил?
– Пока ничего.
Он помолчал и добавил, глядя на магнит-лимон, под которым больше ничего не висело:
– Ты по всем бумагам права, Ник. По каждой. Я это понимаю. Только мне от этого не легче. Я теперь между вами как на тонком льду: шагну к тебе, и у неё под ногами трещит.
Я хотела сказать, что лёд под его матерью треснул не из-за меня. Что это она подняла бокал, отдала кольцо, закрыла вклад. Не сказала. Он это знает и без меня. Знать и чувствовать, оказывается, совсем разные вещи.
Кольцо с гранатом я с тех пор видела один раз, на фотографии, которую Юля по ошибке переслала в общий чат: Кира на пороге своей студии, с ключами в руке, а рядом свекровь улыбается так, как ни разу не улыбалась мне. Фотографию через минуту удалили. Я успела рассмотреть.
Иногда ночью я думаю: возьми я тогда у Стаса его пятнадцать тысяч в месяц, сейчас мы, может быть, все вместе собирались бы на Новый год. Кира сидела бы на другом конце стола, свекровь поджимала бы губы, а муж не мыл бы по полчаса чистые руки. Я до сих пор не знаю, за что подала на неё в суд: за сто шестьдесят восемь тысяч или за тот тост.
Муж предлагал закрыть этот долг из своей зарплаты, лишь бы не доводить дело до суда. Я отказалась и подала иск на его мать. А как бы поступили вы: взяли бы деньги у мужа ради мира в семье или тоже пошли бы до конца?
Ты тут временно. А квартира — навсегда в семье! Так что советую не выделываться, а со мной дружить, — холодно бросила свекровь