— Это что? — Эдуард приподнял тарелку двумя пальцами, будто в ней лежало что-то неприличное. — Ты мне это на день рождения подаёшь? Глазунью? Лида, мне сегодня пятьдесят пять!
Лидия стояла у плиты с полотенцем в руках и не понимала, что именно не так. Яичница была как он любит: два яйца, обжаренный до хруста бекон, помидорка пополам. Она встала в шесть утра, чтобы успеть приготовить завтрак и ещё накрыть стол к вечеру.
— Эдик, ты же сам вчера просил что-нибудь простое…
— Просил! — он шагнул к мусорному ведру и перевернул тарелку. Яичница шлёпнулась вниз, желток растёкся по пакету. — Я просил простое, а не позорное! Мне что, гостей так же кормить?
— Гостей я кормлю заказанной едой, ты знаешь.
— Ага, на мои деньги.
Лидия медленно положила полотенце на стол. За двадцать семь лет брака она научилась различать, когда муж просто ворчит, а когда ищет повод. Сейчас он искал повод, и это было видно по тому, как он нарочито не смотрел ей в глаза.
— Ну давай, скажи, что хотел сказать, — тихо произнесла она.
— Скажу! — Эдуард выпрямился и стал похож на директора, распекающего подчинённого. — Мне вчера звонили из банка. Ты снимала деньги с моей карты. Без спроса!
— Я оплатила торт и задаток за доставку. Свой кошелёк я оставила на работе, ты сам дал мне карточку на прошлой неделе, чтобы я купила продукты.
— На продукты! А не на торты для моей родни!
— Эдик, это твой день рождения. Торт для твоих гостей.
— Торт можно было взять подешевле! Ты же у нас богатая теперь, а на мне экономишь!
Вот оно. Лидия почти услышала, как щёлкнул замок. Всё утро, весь этот спектакль вёл именно сюда.
Три месяца назад умер её дядя Михаил Андреевич, одинокий, молчаливый человек, всю жизнь проработавший мастером на заводе и откладывавший деньги по копейке. Своих детей у него не было, и Лидочку, племянницу, он любил как дочь. Продал свою двушку в Подмосковье, собирался переехать к ней, но не успел. Сердце. Перед смертью оформил завещание, и всё, что у него осталось, досталось Лидии.
Накануне похорон нотариус, пожилая женщина в круглых очках, внимательно посмотрела на Лидию поверх бумаг и сказала:
— Он просил передать вам одну фразу. Дословно: «Лидочка, деньги твои. Только твои. Мужу ни рубля».
Лидия тогда даже улыбнулась сквозь слёзы. Дядя Миша Эдуарда не жаловал. Однажды после семейного застолья он сказал ей на кухне, вытирая руки полотенцем: «Лидок, у твоего мужа глаза считающие. Он людей на деньги переводит». Тогда она отмахнулась. Сейчас вспомнила.
— Деньги дяди тебя не касаются, — спокойно сказала она.
— Не касаются? — Эдуард рассмеялся нехорошим смехом. — Мы двадцать семь лет вместе живём! Какие «мои», «твои»? Семья! У нас общий бюджет был, пока ты не придумала эти свои «раздельные счета».
— Раздельные счета мы завели десять лет назад, когда ты проиграл на ставках отложенное на ремонт.
— Это было один раз!
— Это было три раза, Эдик.
Он побагровел и ткнул пальцем в сторону окна:
— Мне нужна машина. Нормальный внедорожник, а не эта развалюха, на которой стыдно к людям приезжать. Мне пятьдесят пять, я заслужил. А ты, вместо того чтобы подарить мужу то, о чём он мечтал, тратишь «наследство» неизвестно на что!
— Я ничего не потратила. Деньги лежат на счёте.
— Вот именно! Лежат! А мне они нужны сейчас!
— Тебе или нам?
Эдуард замолчал. На секунду в его глазах мелькнуло что-то настороженное, чуть ли не испуганное, и Лидия отметила это про себя, как отмечают странную тень на стене.
— Мне. Нам. Какая разница, — отрезал он. — Всё, чтобы вечером к гостям ты была готова объявить, что дарить будешь. А то опозоришь меня перед матерью.
— Эдик, — сказала она, — если у нас раздельный бюджет, может, нам пора подумать и о раздельной жизни?
Слова вылетели сами. Она не планировала их произносить. Просто они давно сидели где-то внутри и дождались момента.
Эдуард замер. Лицо у него стало какое-то странное, не обиженное, а скорее растерянное, как у человека, у которого из рук выбили заранее продуманный сценарий.
— Ты что, развода хочешь? — медленно спросил он.
— Я просто спросила.
— Ага. Спросила. Получила деньги и уже спрашиваешь. Всё спланировала, да? Тётушка, наследство, а теперь и до развода дошло. Спасибо за поздравление, женушка!
Он схватил портфель, хлопнул дверью так, что в серванте звякнули рюмки. Лидия осталась стоять на кухне. Потом наклонилась, достала из ведра испорченный пакет и завязала узлом. Руки не дрожали. Это было странно, и это было хорошо.
Телефон зазвонил, едва она села за стол с остывшим чаем. На экране высветилось: «Зинаида Петровна». Свекровь.
— Лидочка, — голос у неё был сладкий, как варенье с ядом. — Ну что у вас там с ужином? Столик заказали или ты сама готовишь?
— Заказала доставку. К семи привезут.
— Доставку! Ну-ну. А что подарим Эдику?
— Я купила ему электробритву. Он давно хотел.
— Бритву? — на том конце повисла пауза, полная возмущения. — Лидочка, ему пятьдесят пять лет! Какая бритва? Мы с Ниной заказали часы с гравировкой, швейцарские. А ты что, на бритве решила сэкономить? Или совсем не любишь мужа?
— Люблю, Зинаида Петровна.
— Что-то незаметно. Подумай хорошенько. Мужчине нужен подарок, который показывает, что жена его ценит. Дядюшка твой, говорят, оставил тебе кое-что. Пора бы поделиться с мужем, он ведь всю жизнь тебя содержал.
Лидия чуть не поперхнулась чаем. Содержал. Она двадцать шесть лет проработала в бухгалтерии, и её зарплата ни разу не была меньше его.
— Я подумаю, — ровно ответила она.
— Подумай-подумай. Хорошо, что я тебе позвонила, а то так бы и осталась с бритвой.
Свекровь отключилась. «Откуда она знает про наследство? — мелькнуло у Лидии. — Я не говорила никому, кроме Эдика и…»
Она прикусила губу. И ещё одной женщине. Лучшей подруге.
С Региной они дружили двадцать лет. Познакомились в очереди в женской консультации, обе беременные, обе испуганные. Обе родили в один месяц: Лидия сына Антона, Регина дочку Дашу. Потом разошлись жизненные пути: у Регины не сложился брак, она осталась одна, открыла маленький салон красоты «Орхидея» недалеко от завода, где работал Эдуард, и держалась на плаву только благодаря собственному упрямству. Лидия помогала как могла: то деньгами в трудные месяцы, то советом, то просто тем, что выслушивала по вечерам часовые рассказы о том, как всё плохо.
Сомнение мелькнуло и ушло. Лидия отогнала его, как назойливую муху.
Через час она была на работе. Просидела над отчётом пустые два часа, а потом решительно закрыла ноутбук и подошла к начальнице:
— Мария Сергеевна, у мужа сегодня юбилей. Нужно к вечеру подготовиться, гостей много. Отпустите?
Начальница вздохнула:
— Иди уж. Только в понедельник чтобы отчёт был.
Лидия выскочила на улицу и поехала сначала в магазин, чтобы сдать бритву. Продавщица нехотя оформила возврат, а Лидия вдруг поймала себя на мысли, что ей совсем не жалко этих денег. Она пока не знала, что купит вместо бритвы. Но чувствовала, что должна найти что-то особенное.
По дороге от магазина она вдруг решила заехать к мужу на завод. Не из слабости. Из той самой женской привычки доводить дело до конца: ссора случилась утром, а вечером придут гости, и она не хотела сидеть за столом с человеком, с которым они разошлись на повышенных тонах.
На проходной сидел знакомый вахтёр, Пётр Ильич.
— Здравствуйте. Мой муж, Эдуард Сергеевич Корнеев, у себя?
— Эдуард Сергеевич? — Пётр Ильич покопался в журнале. — Так он сегодня выходной взял. Ему по коллективному договору положено, в день рождения. Он ещё две недели назад заявление подавал, я помню, хвастался.
— Две недели назад? — переспросила Лидия.
— Ну да. Говорил, что планирует отпраздновать с размахом. Вы разве не знаете?
— Знаю, знаю, — улыбнулась Лидия через силу. — Просто забыла. Столько дел.
Она вышла на улицу, и воздух вдруг показался колючим. Достала телефон, набрала мужа.
— Ну что? — голос Эдуарда был нарочито ленивым. — Одумалась?
— Хотела к тебе на работу заехать. Поговорить. Ты где?
— Я в цехе, у нас завал. Начальника нет, я за него. Не приезжай, дома поговорим. К семи буду.
Он повесил трубку. Лидия стояла на тротуаре и слушала гудки. «Соврал. Зачем? Ему отгул дали, и он мне ничего не сказал. Где он сейчас?»
В голове роем закружились мысли, одна неприятнее другой. Двадцать семь лет вместе. Привычки. Мелкая ложь, которую она годами списывала на слабости характера. И вдруг всё сложилось в какую-то странную мозаику: холодные утренние упрёки, внезапная забота о её «наследстве», звонки матери, которая знала то, чего знать не должна.
Она сама не заметила, как ноги понесли её в сторону салона «Орхидея».
Он находился в двух кварталах от завода, в бывшем магазине тканей. Лидия не раз заходила сюда без предупреждения, потому что Регина всегда была на месте. Она работала по двенадцать часов, как ломовая лошадь, и Лидия искренне её за это уважала.
Сейчас ей хотелось одного: сесть на старый диванчик в подсобке, выпить крепкого чая и услышать, как Регина говорит своим хриплым смехом: «Лидка, да не парься, мужики все такие!» Больше не к кому было пойти. Мать умерла давно, Антон с женой жили в Петербурге, дочь Полина в Казани. Никому она не могла сказать: «Мне страшно».
Колокольчик над дверью звякнул. В салоне никого не было. Девочка-администратор, видимо, вышла на обед. Из глубины, из кабинета Регины, доносились голоса. Лидия шагнула к двери и уже подняла руку, чтобы постучать, но замерла.
— …да что ты от меня хочешь?! — это был голос Эдуарда, узнаваемый до последней нотки, до хрипотцы, которая появлялась, когда он злился. — Мне что, из неё эти деньги вытрясать? Сказал же: она упёрлась!
— А ты должен был не просить, а делать! — Регина говорила резко, и в этом голосе не было ни тени той мягкости, которую Лидия слышала двадцать лет. — Ты мне ещё в мае обещал, что к лету всё решится! Что она подпишет, что ты уйдёшь, что мы начнём нормально жить! А теперь что?
— Регинка, не кричи.
— Я не кричу! Я устала ждать! Мне сорок девять лет, у меня дочь на выданье, а я прячусь по углам, как любовница из дешёвого сериала!
— Ты и есть любовница.
— Спасибо, добил.
Лидия прислонилась лбом к холодной стене. Мир вокруг как будто выключили, оставив только эти два голоса.
— Не кипятись, — устало продолжал Эдуард. — Я же тебе всё купил. Серёжки, сумку, на Мальдивы вот собирались. Потерпи ещё чуть-чуть. Я выгоню свою Бабу-Ягу, вот только машину у неё выпрошу. Она мягкая, поплачет и отдаст.
— А если не отдаст?
— Отдаст. Дядька её, говорят, миллиона три оставил, если не больше. Я прикинул: на «Тойоту» хватит с запасом, и ещё тебе на шубу. А потом в суд, раздел квартиры, и всё.
— Ты и про квартиру уже придумал?
— Я про всё подумал.
Лидия не слышала дальше. В ушах звенело. Она слышала только эту фразу, «поплачет и отдаст», и ещё «Баба-Яга». Баба-Яга. Двадцать семь лет она гладила его рубашки, лечила его спину, сидела с ним по больницам, терпела его мать, и вот это всё: «мягкая».
Минуты три она стояла так, не двигаясь. Потом вдруг отчётливо поняла: она не заплачет. Не сейчас. И не здесь.
Тихо, как вор, она повернулась и вышла. Колокольчик звякнул за спиной, но те двое не услышали.
На улице светило бледное октябрьское солнце. Лидия дошла до скамейки у остановки, села, достала телефон и позвонила сыну.
— Мам? Что-то случилось? — Антон ответил сразу.
— Нет. Да. Потом расскажу. Антош, скажи, у вас с Катей выходные свободны?
— Мам, ты чего? Папин юбилей сегодня, мы же приедем в субботу…
— Я знаю. Просто… я, возможно, раньше приеду. Одна.
Тишина на том конце длилась несколько секунд.
— Мам, ты в порядке?
— Я в порядке, — сказала она и вдруг улыбнулась. — Честное слово, сынок, я в полном порядке.
Остаток дня она провела так, будто всю жизнь готовилась к этому спектаклю. Заехала в кондитерскую на Садовой, где работала её давняя знакомая Вера, и сказала:
— Вер, мне нужен торт. Обычный, медовый, круглый. И надпись на нём. Только с юмором.
— Какая надпись?
Лидия подумала и усмехнулась.
— «Не всё то золото, Эдик, что в чужом кармане блестит».
Вера открыла рот, потом закрыла и расхохоталась:
— Лид, ты чего задумала?
— Узнаешь. Сделаешь?
— Сделаю. Через два часа заберёшь.
Потом Лидия поехала домой, достала из шкафа красивую коробку из-под обуви, обернула её золотистой бумагой и положила туда три вещи. Вернее, подготовила три вещи. Детскую игрушечную машинку, которую купила по дороге в «Детском мире». Копию искового заявления о расторжении брака, которое она распечатала с сайта суда и заполнила, пока ехала в такси. И конверт с коротким письмом.
Письмо она писала долго. Потом перечитала, поправила два слова и заклеила.
В половине седьмого привезли еду. Лидия расставила салаты, нарезала хлеб, поправила скатерть. Ровно в семь щёлкнул замок.
— Лидуся! — Эдуард вошёл в квартиру с огромным букетом лилий, глаза его сияли. — Ну что ты хотела мне сказать? Утром ты так загадочно…
— Пока ничего, Эдик, — Лидия поправила салфетку. — Подожди, пока соберутся гости. Я многое поняла после нашего утреннего разговора. Многое. Я жила с закрытыми глазами и не видела, какой ты у меня. И хочу сделать тебе важный подарок. Но подарить его хочу при всех.
— Ну прости ты меня, — Эдуард приобнял её, и от него пахнуло дорогим одеколоном, который она никогда не покупала. — Я утром погорячился. Просто живём мы как соседи, дети вон в разных городах, даже отца поздравить не могут. Семьи у нас нет, Лидочка! Раздельный бюджет это начало конца. Я мужчина, я лучше знаю, что нам нужно.
Лидия едва заметно дёрнула уголком рта.
— Знаю, Эдик. Ты у нас главный по пониманию.
— Торт-то хороший купила? — вдруг спросил он, смягчившись.
— Медовый. Самый лучший. Из той самой кондитерской.
— Ну вот, — удовлетворённо кивнул муж.
Гости подтягивались один за другим. Первой явилась Зинаида Петровна, в парадном платье цвета бордо и с таким видом, будто пришла принимать парад. За ней сестра Эдуарда, Нина, которая Лидию недолюбливала лет двадцать, но вежливо молчала. Потом соседи, Эдуардовы приятели с работы, двое друзей детства с жёнами.
— Вот это стол! — громогласно сказала Нина, оглядывая блюда. — А я думала, Лида сама готовить будет. У неё ведь даже кубики в оливье разного размера выходят.
Но её никто не слушал. Все смотрели на Эдуарда, который, сидя во главе стола, словно на троне, выглядел абсолютно счастливым. Он то и дело подмигивал жене, и Лидия видела, как за его улыбкой прячется нетерпение хищника, ждущего добычу.
Сели. Выпили за здоровье юбиляра, закусили. Зинаида Петровна вручила часы, которые тут же пошли по кругу.
— Теперь, — произнёс Эдуард, поднимаясь с бокалом в руке, — слово моей жене. Она первая меня поздравит.
Все повернулись к Лидии.
— Подарок на кухне, — сказала она и вышла.
Она вернулась с большой, красиво упакованной коробкой и торжественно поставила её перед мужем. Эдуард, с лицом человека, который через минуту должен получить ключи от автомобиля, сорвал бумагу и открыл крышку.
Внутри лежала детская игрушечная машинка, красная, с большими пластмассовыми колёсиками. Под ней белел бумажный конверт.
— Что это? — тихо спросила Зинаида Петровна.
— Машина, — спокойно объяснила Лидия. — Ты же хотел, Эдик. Вот. Подходящий размер для твоих возможностей.
За столом повисла такая тишина, что слышно было, как гудит холодильник на кухне.
— Лида, — Эдуард улыбнулся неестественной улыбкой, — что за шутки?
— Никаких шуток. Открой письмо.
Он дрожащими пальцами вскрыл конверт. Достал листок. Лидия видела, как у него расширились глаза, пока он читал короткие строки.
«Эдик! Дядины деньги не для тебя. Они для меня и для детей. А ещё хочу поблагодарить тебя за честность. Сегодня я случайно услышала всё, что ты говорил в «Орхидее» между тремя и четырьмя часами дня. Спасибо, что не заставил меня гадать. Баба-Яга уходит. Исковое заявление лежит под машинкой. Приятного аппетита, дорогие гости».
Эдуард поднял на жену глаза. Лицо у него стало цвета скатерти.
— Лида…
— Что там, Эдик? — Зинаида Петровна потянулась за письмом. — Покажи!
— Ничего! — он смял листок. — Это шутка, мама. Лида у нас юморная…
— Какая шутка? — Нина вырвала у него листок, быстро пробежала глазами и побледнела. — «Орхидея»? Это же салон Регины, Лидкиной подруги?
— Нина, замолчи! — рявкнул Эдуард.
— Эдик, ты что, с Региной…
— Замолчи, я сказал!
Гости переглядывались, не понимая, куда смотреть. Двое друзей Эдуарда торопливо уткнулись в тарелки. Жена одного из них, Тамара, прикрыла рот ладонью.
Лидия улыбнулась всем сразу и сказала:
— Приятного аппетита. Торт в холодильнике, надпись на нём очень символичная. Эдуард Сергеевич, ужин, кстати, я оплатила с твоей карты. Как ты и хотел. За твой счёт.
Она сняла фартук, аккуратно повесила его на спинку стула и вышла в прихожую. Эдуард бросился за ней.
— Ты куда? — прошипел он, хватая её за локоть.
— К детям. Я взяла на работе неделю в счёт отпуска. И билет, представь, купила совершенно случайно.
— Какие дети?! А мой подарок? Праздник? Кто будет мыть посуду?!
Лидия посмотрела на него долгим взглядом, в котором уже не было ни обиды, ни злости. Только какая-то усталая ясность.
— Позови Регину. Она ведь так хотела отмечать с тобой.
— Ты всё не так поняла!
— Я всё поняла правильно, Эдик. Двадцать семь лет понимала неправильно, а сегодня наконец-то правильно.
— Лид, ну подожди! Детям зачем знать? Они расстроятся…
— Вот затем и надо, чтобы знали, — сказала она. — Чтобы знали, что я не виновата. А машину тебе пусть Регина купит. Она ведь мечтала, чтобы ты был рядом.
Она подхватила сумку, накинула пальто и вышла, не оглядываясь. За спиной ещё слышался голос свекрови: «Эдик! Это правда?!»
В Петербург Лидия приехала утром. Антон встретил её на вокзале в мятой футболке, взъерошенный, с тревогой в глазах. Он обнял её молча, крепко, как в детстве, когда она забирала его из школы после того, как он подрался.
— Мам, расскажи всё.
Она рассказала. За завтраком, под тихое бормотание телевизора. Катя, невестка, сначала хваталась за голову, потом сжимала кулаки, потом, на словах «Баба-Яга», просто молча встала и ушла на кухню. Вернулась с большой коробкой конфет и поставила перед Лидией.
— Ешьте, Лидия Васильевна. Это не лечит, но помогает.
К обеду приехала из Казани Полина, дочь. Она влетела в квартиру с чемоданом, ещё в куртке, с красным от слёз лицом.
— Мамочка! — выдохнула она. — Папа… как он мог?
Вечером они сидели втроём на кухне, и Антон, вертя в руках чашку, сказал:
— Мам, мы всё решили. Папу не бросим, он наш отец. Но тебя поддержим во всём. Разводись. Квартиру пополам, это его право по закону, но дядины деньги не трогай, они завещаны лично тебе, это твоя собственность. Я консультировался с юристом, она вчера ночью мне ответила. Если что, мы подключимся.
— Сынок, — Лидия смотрела на него и вдруг почувствовала, как внутри что-то размягчается, отпускает, — я не хочу вражды. Просто хочу закончить.
— Закончишь, — Полина обняла её. — Мы рядом.
Тем временем в их городе, в опустевшей после юбилея квартире, Эдуард сидел на кухне среди горы грязной посуды. Гости разошлись ещё вчера, быстро и неловко, как после похорон. Зинаида Петровна и Нина уехали обиженные: одна кричала, что невестка опозорила сына, вторая тихо бросила на пороге: «Сам виноват, Эдик». Убирать за столом они наотрез отказались.
— Мам, ну помоги хоть! — взмолился он по телефону.
— Нет уж, милый. Сам заварил, сам и расхлёбывай. Только скажи мне честно: ты и правда с Региной?
— Мам…
— Ответь.
Эдуард помолчал.
— Да. Но это было несерьёзно.
— Несерьёзно, — повторила мать с каким-то странным, отстранённым смешком. — А три миллиона дядюшкиных тоже были несерьёзно?
— Мам, давай не сейчас.
— Ладно. Но запомни: Лидку я теперь уважаю больше, чем тебя.
Она повесила трубку. Эдуард швырнул телефон на диван и принялся мыть тарелки. К полуночи вымыл половину, остальное бросил. Лёг не раздеваясь.
Утром позвонил Антон.
— Отец. Нам нужно поговорить.
— Антошка! Слава богу. Слушай, твоя мать совсем с ума сошла, устроила цирк…
— Папа, — голос сына звучал непривычно жёстко. — Я хочу, чтобы ты меня выслушал. Мама подаёт на развод. Ты примешь её условия и всё решите по-человечески.
— Какие условия? А деньги как же?
— Какие деньги?
— Ну эти, дядины. Лида же не в состоянии ими нормально распорядиться, она вечно все деньги тратит на ерунду!
В трубке стало очень тихо.
— Пап, — наконец произнёс Антон. — Это деньги мамы. По завещанию, лично ей. Она имеет право потратить их как хочет. Или не тратить. Или подарить кому угодно, но не тебе. А от тебя мы такого не ожидали.
— Антон…
— Я сказал, что хотел. Прощай, папа.
Он отключился. Эдуард тупо смотрел на погасший экран. Потом набрал Регину.
— Ну что? — голос подруги звучал холодно. — Жена всё знает?
— Всё. Ты не представляешь, как она меня опозорила!
— Нет, не представляю. Зато представляю, как ты нас опозорил, раз тебя слышали за дверью.
— Регинка, приезжай ко мне. Я скучаю.
— Нет. Дочь болеет, не с кем оставить.
— Ты же говорила…
— Я говорила много чего, Эдуард. Только вот что тебе скажу: ты перемудрил. Я думала, у тебя план, а у тебя был просто аппетит. Мне такие не нужны.
Она отключилась. Эдуард в ярости бросил телефон и тут же подобрал его, проверяя экран на трещины.
— Во всём виновата Регина, — пробормотал он, обращаясь к пустым стенам. — Это из-за неё я попался!
Но было поздно.
Через неделю пришла повестка в суд. Ещё через месяц суд назначил заседание о расторжении брака и разделе единственной квартиры. Юрист, которого нашёл Антон, оказалась женщиной жёсткой и дотошной. Дядины деньги она вывела из спора одним росчерком пера: завещание, личная собственность, нотариальное заверение. Эдуард впервые в жизни столкнулся с человеком, которого невозможно было продавить ни криком, ни лестью.
Когда всё закончилось, Лидия вышла из здания суда с папкой документов в руках. Накрапывал мелкий осенний дождь. Антон ждал у машины с зонтом.
— Ну как?
— Свободна, — ответила она и вдруг рассмеялась. — Представляешь, сынок, свободна. А я думала, будет страшно.
— А не страшно?
— Страшно было раньше. Все эти годы. Просто я не замечала.
Они сели в машину. Антон завёл мотор и, глядя на дорогу, негромко спросил:
— Мам, а что ты теперь будет делать? С дядиными деньгами?
Лидия задумалась. За окном проплывали мокрые улицы, жёлтые листья налипали на стёкла.
— Куплю небольшую квартиру. В Петербурге, поближе к вам. Остальное отложу внукам. И ещё одно, — она улыбнулась. — Съезжу куда-нибудь. На море, одна. Я двадцать лет никуда не ездила без мужа. Хочу посмотреть, каково это.
— Классная идея.
— И машину куплю.
— Машину? — удивился Антон.
— Маленькую. Белую. Для себя. Назову её «Дядя Миша». Он бы оценил.
Они рассмеялись, и в этом смехе было больше облегчения, чем весёлости. Дождь за стеклом усилился, но Лидии вдруг показалось, что за серыми тучами уже проглядывает что-то светлое.
Эдуард через полгода съехал в съёмную однокомнатную квартиру на окраине. Регина с ним так и не помирилась, да он и не пытался. Зинаида Петровна иногда звонила Лидии, осторожно, как человек, который не знает, как просить прощения. Лидия отвечала спокойно и коротко. Она не держала зла. Просто эта глава её жизни закрылась, и открывать её снова она не собиралась.
А детская красная машинка осталась у неё. Лидия привезла её с собой в Петербург и поставила на полку. Иногда внучка Софийка, дочь Антона, брала её и катала по полу, не зная, какую историю хранит эта игрушка.
А история, если по-честному, была простой. Что-то про то, как жена, которую двадцать семь лет называли «мягкой», однажды перестала быть удобной. И что бывают подарки, которые лучше всего дарить при свидетелях.
—
**А что думаете вы? Стоило ли Лидии устраивать такую сцену при гостях, или лучше было уйти молча? Пишите в комментариях, мне важно ваше мнение.*
Муж решил, что каждые выходные я буду сидеть с племянниками. В субботу детей встретил он — я уже уехала