– Кто плохо работает, тот не ест. Коля ел, он с работы. А ты весь день с ребёнком пролежала.
Маргарита Степановна сказала это и унесла мою тарелку с плиты в холодильник. С котлетами и пюре. Я только что уложила Лёву, он засыпал час двадцать, у него зубы, и я вышла на кухню в девять вечера в первый раз за день сесть и поесть.
– Маргарита Степановна, положите тарелку обратно. Это моя кухня.
– Кухня твоя, а продукты мои. Я на свою пенсию покупала, я и распределяю. У нас в столовой так было: кто смену отстоял, тот обедает. А кто в подсобке на мешках дремал, тот подождёт.
Коля сидел за столом и ел. Котлеты и пюре. Он поднял глаза на меня, потом опустил в тарелку. Жевал.
– Коля.
– Ань, ну не начинай при маме. Она же помочь приехала.
Я постояла. Открыла холодильник, достала свою тарелку, поставила в микроволновку. Маргарита Степановна смотрела на меня, сложив руки на груди, и не мешала, но так смотрела, что котлеты я ела, как ворованные. Доела. Помыла тарелку.
– Вот и умница, – сказала Маргарита Степановна мне в спину. – А то лежит, лежит. Я в твои годы после смены ещё полы в столовой мыла.
Ушла в спальню и легла рядом с кроваткой, не раздеваясь. В окно светил фонарь, у нас во дворе один работает, остальные три нет, и я смотрела на этот фонарь, пока он не расплылся.
Теперь объясню, откуда она.
Мне тридцать один. Лёве семь месяцев. Коле тридцать три, он монтажник, вентиляцию ставит на стройках. Квартира двухкомнатная моя, я её купила в ипотеку за два года до свадьбы, родители помогли с первым взносом, платёж до сих пор с моей карты, папа подкидывает. Я сметчик в строительной фирме, была, сейчас в декрете, пособие двенадцать тысяч.
До сентября со мной жила мама, она брала отпуск и приезжала из Братска на два месяца. Уехала, и через неделю Коля привёз свою маму. «Ань, она поможет, ты же одна не справляешься». Я не говорила, что не справляюсь. Я говорила, что устала, это разные вещи.
Маргарита Степановна тридцать лет проработала поваром в школьной столовой в Выксе. Перед приездом сдала свою однушку семье с ребёнком до марта и пятнадцать тысяч с этих денег каждый месяц переводит Коле «на ипотеку». Я её об этом не просила. Коля договорился сам, поставил меня перед фактом: мама сдала, мама переезжает, мама помогает.
Первую неделю, честно скажу, было хорошо. Она купала Лёву так, как я не умею, одной рукой, он у неё не плакал. Варила борщ, какого я не ела с детства. Я два раза поспала днём по три часа подряд и думала: ну вот, зря я боялась. А на второй неделе она начала считать. Сколько я сплю. Сколько Коля работает. Сколько кто съел.
Помогает она так: готовит. Много, вкусно, на всех. И распределяет.
***
На следующее утро на холодильнике появился листок. Крупным почерком, с нажимом, она так пишет, что ручка продавливает бумагу:
«Аня: уборка, стирка, глажка, ребёнок, посуда после обеда. Коля: работа. Маргарита: кухня, магазин, посуда после ужина».
Внизу приписка: «Кто не выполняет, тот не ужинает. Шутка, но не совсем».
Я прочитала это с Лёвой на руках. Он тянулся к листку и хотел его оторвать. Я ему не дала, сама не знаю почему, надо было дать.
– Маргарита Степановна, что это?
– Порядок. У вас тут бардак, Аня. Ты спишь, когда ребёнок спит. Коля приходит, а бельё не глажено. Мужчина с работы должен прийти в порядок, а не в разруху.
– Я ночью встаю к Лёве четыре раза. Четыре. Коля спит с берушами.
– Он работает. Ему надо высыпаться. А ты что, работаешь? Ты дома. Я двоих одна подняла и в столовой на триста человек варила, и никто со мной не нянчился. И гладила, и стирала, и ночью вставала. Молодые сейчас слабые пошли.
Коля в это время чистил зубы в ванной. Дверь была открыта, он всё слышал. Вышел, поцеловал мать в щёку, меня в макушку, Лёву в нос и ушёл на работу. Листок на холодильнике остался.
Я его не сняла. Хотела посмотреть, что будет, если не снимать.
Днём я погладила все Колины рубашки. Не потому, что листок. Потому что подумала: ну а вдруг она права, вдруг я правда распустилась. Лёва спал час, я гладила час. Потом он проснулся, и до вечера я его носила, кормила, мыла, укладывала, носила. Вечером Маргарита Степановна проверила рубашки, сказала «ну вот, можешь же» и положила мне ужин. Полную тарелку.
Понимаете, в тот вечер я поела с полной тарелки и была почти благодарна. Противно вспоминать, но была.
Полка с моим именем
В четверг я поговорила с Колей. В ванной, это единственное место, где можно закрыть дверь и где Маргарита Степановна не стоит за спиной. Я включила воду, чтобы не было слышно.
– Коля. Твоя мама забрала у меня ужин. Ты сидел и ел.
– Ань, ну я же не знал, что она так сделает. Я думал, она пошутила.
– Она унесла тарелку в холодильник. Это не шутка. И листок на холодильнике не шутка.
Он сел на край ванны. Потёр лицо.
– Ань, она старой закалки. Она так всю жизнь. Она не со зла. Ну потерпи до марта. Она же нам пятнадцать даёт, без них мы ипотеку не вытянем, ты сама считала.
– Я считала, что вытянем. Впритык, но вытянем. Папа помогает.
– Твой папа не обязан.
– А твоя мама обязана забирать у меня еду?
Он молчал. Вода шумела. На полочке над раковиной стояла его бритва и рядом Лёвин резиновый утёнок с дыркой, из которой, если нажать, течёт вода. Я нажала. Потекло.
– Ань, пять месяцев. Март, и она уедет. Я с ней поговорю, честно. Только не ссорься с ней, пожалуйста. Она обидчивая, потом месяцами не разговаривает, я это проходил.
– Поговори.
– И ещё, Ань. Она мне вчера сказала, что ты её не любишь. Что ты даже чай ей ни разу не предложила.
Я предлагала. В первый день. Она сказала, что чай у нас плохой, и привезла свой, в жестяной банке с оленями. Банка эта до сих пор стоит у меня на полке, я её не выбросила, сама не знаю почему. Ладно, не о том.
Поговорил он или нет, я не знаю. Вечером Маргарита Степановна была с ним ласковая, а со мной обычная.
В пятницу я сделала по-своему. Сходила с коляской в «Магнит», купила на своё пособие продукты: творог, яйца, куриное филе, овощи, хлеб, йогурты. Принесла, разобрала, положила на отдельную полку в холодильнике и наклеила на неё бумажку: «Аня». Как в общежитии. Мне было тридцать один год, и я клеила бумажку с именем на полку в своём собственном холодильнике.
Маргарита Степановна бумажку прочитала и ничего не сказала. А в субботу я открыла холодильник и увидела, что полка пустая. Йогурты в мусорном ведре, нераспечатанные. Из филе и овощей она сварила суп. На всех.
– Йогурты химия, – сказала она. – А продукты в семье общие. Что ты, как не родная.
– А тарелка в четверг была общая?
– Тарелка была воспитательная.
Вот так и сказала: воспитательная.
Коля в это время собирал Лёву на прогулку, в коридоре, и всё слышал. Я ждала. Он застегнул комбинезон, поцеловал Лёву в нос и сказал: «Мам, ну зачем йогурты-то». Всё. Про тарелку ни слова. Про полку ни слова. Про йогурты сказал.
Маргарита Степановна ответила: «Химия, Коль, я для вас же», и он кивнул.
Вы бы что сделали? Я вот ничего не сделала. Налила себе этого супа из своего филе и поела. Он был вкусный, она правда хорошо готовит. От этого было ещё хуже.
***
В воскресенье вечером я кормила Лёву в спальне и услышала через стенку, как Маргарита Степановна говорит по телефону. С сестрой, тётей Тоней из Кулебак. Говорила тихо, но стенки у нас картонные.
– Тонь, я тут никому не нужна. Аня на меня волком смотрит. Коленька молчит, он всегда молчал, ты же знаешь, он и в школе молчал, когда его били. Я у себя сдала, а тут мешаю. Куда мне ехать? К тебе на диван? У тебя своих двое. Я ж думала, помогу, внука поняньчу, а я тут как прислуга при чужой женщине. Готовлю, готовлю, а она сидит.
Потом она помолчала, и я услышала, как она сморкается. Она никогда при мне не плакала. Даже на похоронах.
Потом сказала:
– А деньги-то им нужны. Без моих пятнадцати они не потянут. Я специально сдала, Тонь. Я у себя одна жить больше не могу, после Васи. Я там с ума схожу. Здесь хоть ребёнок.
Я сидела с Лёвой на руках и не знала, куда деться от этого. Вася – это свёкор, он умер полтора года назад. Я на похоронах была, держала её под руку, она тогда ничего не говорила, вообще, только смотрела в землю.
И я подумала: ну правда, куда ей? Одна в однушке в Выксе, после тридцати лет вместе. Сдала, приехала, думала, нужна. А тут я с бумажкой на полке.
Может, потерпеть? До марта. Пять месяцев. Люди и не такое терпят. Я гладила бы рубашки, она варила бы супы, Лёва рос бы с бабушкой. А про тарелку забыть. Воспитательная, ну и ладно.
Я почти так и решила. Ночью, вставая к Лёве в третий раз, я уже придумала, как утром скажу ей что-нибудь хорошее. Про суп, например.
А утром в прихожей стоял чемодан. Чужой.
Чемодан в прихожей
Чемодан был синий, большой, на колёсиках, с биркой из аэропорта. Рядом с ним стояла тётя Тоня. Маленькая, круглая, в пуховике, с пакетом, из которого торчал батон.
– Анечка, здравствуй! – Она обняла меня, я не успела увернуться. – Я на недельку, Рита меня позвала, у меня же отпуск. Помогу вам тут с маленьким. Куда мне чемодан?
Маргарита Степановна вышла из кухни в фартуке, довольная.
– В большую комнату, к нам с Лёвой. Ане всё равно, она в спальне. Коль, помоги тёте Тоне.
Коля помог. Он уже был в куртке, уходил на работу, но чемодан занёс, поцеловал тётю, поцеловал мать и ушёл. На меня посмотрел на секунду в дверях. С таким лицом, будто это не он живёт в этой квартире, а зашёл в гости и не хочет вмешиваться в чужие дела.
Я пошла за ним на лестницу, в тапочках.
– Коля, кто позвал тётю Тоню?
– Мама. Ань, ну на неделю же. Ей скучно.
– Коля, это моя квартира.
Он поморщился. Он всегда морщится, когда я говорю «моя».
– Наша, Ань.
– Наша. Но тогда почему в ней всё решает твоя мама, а меня ставят перед чемоданом?
– Я вечером поговорю. Честно.
Он уехал. Я вернулась. Тётя Тоня уже сидела на кухне, пила чай и рассказывала, что её соседка по самолёту везла в ручной клади живую черепаху. Маргарита Степановна жарила сырники. Для тёти Тони. Мне она сырников не предложила, но я и не просила, я стояла в дверях с Лёвой и смотрела.
– Ань, садись, – сказала тётя Тоня. – Что ты как неродная. Рита говорит, ты у нас неженка, но я не верю. По тебе видно, ты работящая, только бледная.
Я села. Съела сырник. Он был хороший. Тётя Тоня рассказала ещё про черепаху, потом про то, как у неё в Кулебаках затопило подвал, потом про сына, который не звонит. Она из тех, кто говорит без остановки, и с ней, кстати, легко, не надо отвечать.
А в обед, когда Лёва спал, Маргарита Степановна сказала за столом, намазывая маслом хлеб, между делом, как про погоду:
– Да, кстати. Мне жильцы позвонили, просят продлить ещё на год, до следующего марта. Я согласилась. Девочка у них в школу пошла рядом, зачем людей дёргать. Деньги вам же идут, не чужим. Так что я тут ещё годик. Если не возражаете.
Она улыбнулась. Тётя Тоня закивала: правильно, Рит, что тебе там одной.
Я посмотрела на листок на холодильнике. На бумажку «Аня», которая так и осталась на пустой полке, я её не сняла. На чемодан, который было видно из кухни. На Маргариту Степановну с хлебом.
И я перестала с собой спорить. Не разозлилась, нет. Села, как батарейка.
***
Я подождала до вечера. Уложила Лёву. Дождалась, пока Коля поужинает, вымоет руки, сядет на диван. Тётя Тоня и Маргарита Степановна сидели там же, на диване, смотрели сериал про следователя.
Я выключила телевизор. Встала перед ними.
– Маргарита Степановна. Тётя Тоня. Коля. Я скажу один раз и спокойно. Это моя квартира. Я её купила за два года до свадьбы и выплачиваю со своей карты. Маргарита Степановна, вы приехали помочь, спасибо. Но вы здесь гостья, а гости не вешают на холодильник, кто в этом доме ест, а кто нет. И гости не продлевают своё пребывание на год, не спросив хозяйку. Тётя Тоня, вас сюда позвала не я. Прошу вас обеих собрать вещи до воскресенья. Маргарита Степановна, у вас есть квартира. Договор с жильцами – ваш договор, вы его заключали, вы его и расторгнете, по закону за месяц предупредить, они съедут. Пятнадцать тысяч нам не нужны. Я с ноября выхожу на полставки удалённо, сметы можно считать и ночью, я уже договорилась.
Тишина. Тётя Тоня смотрела на сестру. Потом на меня. Потом сказала тихо:
– Анечка, я завтра уеду, если мешаю. Я же не знала, что так.
– Тётя Тоня, вы не мешаете. Вас просто не спросили. Как и меня.
Маргарита Степановна смотрела на Колю.
– Коля, – сказала она. – Ты слышал? Она твою мать на улицу.
– Не на улицу. В её квартиру.
– У меня там жильцы!
– Это ваши жильцы.
Коля встал. Красный, с такими пятнами на шее, как у него бывает, когда он очень не хочет говорить, а надо.
– Ань. Ты сейчас выгоняешь мою мать. При тёте. Ты понимаешь, что делаешь?
– Понимаю. А ты понимал, когда ел котлеты, пока у меня забирали тарелку?
Он открыл рот и закрыл.
– Если мама уедет, – сказал он, – я с ней. Отвезу и останусь на сколько надо. Пока она не устроится.
– Отвези. Останься. У тебя есть ключи.
Я вышла из комнаты и закрыла за собой дверь. В спальне Лёва спал, раскинув руки. Я легла рядом, одетая, и впервые за три недели уснула до его первого крика.
Пустой холодильник
В воскресенье утром Маргарита Степановна собиралась молча. Сложила свои вещи в две сумки, кастрюли, которые привезла, фартук. Открыла холодильник и начала выгребать продукты в пакеты. Всё, что купила на свою пенсию. Крупы из шкафа тоже. Масло. Сахар, полпачки.
Я стояла в дверях кухни и не мешала. Это были её продукты, она была права.
На полке с бумажкой «Аня» осталось одно яйцо. Она его не взяла. Не знаю, специально или не заметила.
Коля в это время носил сумки к машине. Три раза спускался, три раза поднимался, и каждый раз смотрел на меня в дверях кухни, будто ждал, что я скажу «ладно, оставайтесь». Я не сказала.
Тётя Тоня катила чемодан и всё повторяла: «Рит, ну ладно тебе, Рит, ну поедем ко мне, что ты». Маргарита Степановна молчала. В прихожей она обулась, посмотрела на Лёву у меня на руках и сказала ему, не мне:
– Ну, Лёвушка. Бабушка поехала. Вырастешь, сам разберёшься, кто тут кого.
И ушла. Коля понёс сумки, вернулся за кастрюлями, потом ещё раз за пакетом с крупой. На третий раз остановился в дверях.
– Ань. Я правда уеду с ней. На время.
– Я поняла.
– А Лёва? – спросила я. – Ты его когда увидишь?
– Через неделю. Или раньше. Ань, я не знаю.
Он уехал. Я закрыла дверь, зашла на кухню и открыла холодильник. Там стояло одно яйцо и моя бумажка. Я засмеялась. Потом перестала.
Днём пошла в «Магнит» с коляской. Купила то же, что в пятницу: творог, яйца, филе, овощи, хлеб. Йогурты. Разложила по всем полкам. Бумажку сняла. Листок с холодильника тоже, хотела выбросить, но почему-то сложила и убрала в ящик с квитанциями.
***
Маме в Братск я позвонила в тот же вечер. Она выслушала и сказала: «Доченька, я прилечу в декабре, отпуск возьму за свой счёт». Потом помолчала и добавила: «Только ты ей всё-таки позвони потом. Не сейчас. Потом». Я сказала, что подумаю.
Коли не было четыре дня. Он отвёз их в Выксу, жильцам сказали, что до конца месяца, потом сами. Маргарита Степановна пока живёт у тёти Тони, в Кулебаках, на том самом диване.
Он вернулся в четверг вечером, без звонка. Снял ботинки, прошёл на кухню, открыл холодильник, долго смотрел на полные полки. Потом сел.
– Мама сказала, что ты её выставила из-за котлет.
– Из-за котлет, – согласилась я.
– Я ей сказал, что ты права. Что я должен был встать тогда. Она со мной теперь не разговаривает.
– Надолго?
– Не знаю. Отца она один раз полгода не замечала. Из-за сервиза.
Он поел. Мы не обнимались, ничего такого. Он пошёл к Лёве, посидел с ним, потом лёг спать на своей половине, и я на своей. Ночью Лёва закричал, и Коля встал первым. Без берушей. Не помню уже, попросила я его или он сам, кажется, сам.
В поликлинике на плановом осмотре медсестра, взвешивая Лёву, спросила: «А бабушка где? Такая была активная, всё спрашивала». Я сказала, что уехала. Медсестра сказала: «Жалко, с бабушкой легче». Я согласилась. С бабушкой правда легче. Это я не спорю.
Прошло шесть недель. Я считаю сметы по ночам, пока Лёва спит, в наушниках, чтобы не разбудить. Папа переводит, как переводил. Ипотеку платим, впритык, но платим, пятнадцати тысяч Маргариты Степановны не хватает, и я каждый раз, когда вижу остаток на карте, думаю про них.
Маргарита Степановна на Лёвины восемь месяцев прислала посылку: вязаные носки, две пары, и банку варенья. Без записки. Коле она звонит раз в неделю, со мной трубку не просит. Тётя Тоня мне написала один раз: «Анечка, не обижайся на Риту, она просто очень одинокая». Я не обижаюсь. Я правда не обижаюсь, вот что странно.
Подруга Кира, когда я ей всё рассказала, сказала: «Ань, ты молодец, но я бы на твоём месте дотерпела до марта. Пятнадцать тысяч и борщ, ты что». Потом подумала и сказала: «Хотя нет. Тарелку я бы не простила». Так и не решила, за кого она.
Сырники у меня не получаются. Пробовала два раза, разваливаются. У неё не разваливались.
А яйцо то я так и не съела. Оно лежало на полке, пока не стало страшно его разбивать, и я его выбросила. Зачем держала, не знаю.
— Ещё чего — деньги тратить на гостиницу! Вообще-то у меня здесь родня живёт, — заявила сестра, приехав на море