– Ты ведь жена и мать, а у нас дела, – сказала свекровь и застегнула молнию на сумке.
Сумка у неё была клетчатая, на колёсиках, и одно колёсико вечно заедало, его приходилось пинать. Зинаида Аркадьевна стояла у нас в прихожей в белых босоножках, хотя на улице было градусов двенадцать, и смотрела на меня поверх очков. Терпеливо, как смотрят на кассира, который пробил не тот товар.
До поезда оставалось три часа. Стас носил к лифту коробки с новым постельным бельём для её гостевого дома. Восемь комнат в Кабардинке, десять минут до моря. С мая по сентябрь они с сыном жили там каждый год. Этим домом свекровь гордилась больше, чем сыном, и сын, по-моему, это знал.
А у меня в больнице лежала мама. Упала в ванной, встать сама уже не смогла, и врач в приёмном сказал мне в коридоре без всяких предисловий: месяца три лёжа, дальше как пойдёт. Егор сдавал экзамены за девятый класс. Было это в начале июня. Нет, вру, в самом конце мая – он ещё ходил на консультации по субботам и ныл, что пропадают выходные.
– Я не прошу всё лето, – сказала я. – Пусть Стас останется на месяц. Маму выпишут, её надо перевезти, найти кого-то на день. Я же работаю.
– Найдёшь, – сказала свекровь. – Ты всегда находишь.
– Мне одной её не поднять.
– А мне одной восемь комнат не поднять. У меня заезд пятнадцатого, всё расписано. Стас, скажи ей.
Стас сказал то, что говорил всегда:
– Ларис, ну ты ж понимаешь.
Я не понимала и так ему и ответила, при матери, не выбирая слов. Что не понимаю, как можно ехать менять чужим людям полотенца, когда у жены мать лежит пластом, а у сына экзамены. Что если он сейчас уедет, пусть потом ни о чём меня не просит. На слове «просит» голос у меня сорвался, и Егор у себя в комнате сделал музыку погромче.
– Не устраивай театр, – сказала свекровь. – Денег пришлём.
– Сколько?
Она не ответила. Посмотрела на часы, потом на сына.
Стас постоял в дверях. Секунды три, может, четыре. Потом взял её сумку, пнул колёсико и покатил к лифту. Из лифта крикнул, что позвонит с вокзала.
С вокзала он не позвонил. Позвонил утром, из поезда, сказал, что связь плохая. Связь и правда была плохая.
***
Маму я забрала к себе, в нашу двушку, а Егора переселила на раскладушку в большую комнату. Сиделку нашла через знакомую из поликлиники, Галину, на день, пока я в лаборатории. Тридцать восемь тысяч семьсот в месяц. Я зубной техник, двадцать два года к тому времени, и уйти на лето с работы не могла никак: у нас кто ушёл, тот обратно уже не вернулся.
Платила с отцовских денег. Папа умер за три года до этого и оставил мне на счёте сумму «на чёрный день», так и сказал в больнице, держа меня за руку. Ну вот, настал чёрный день. Почему-то в июне, при ясной погоде.
Стас прислал пятнадцать тысяч в середине июня, с припиской в Сбере: «Сезон пока слабый». Больше я от него денег до осени не видела.
А в июле он позвонил сам. Не помню уже, что я тогда делала, кажется, мыла маме голову над тазиком, и телефон лежал на стиральной машине.
– Ларис, дай. То есть займи. Ну выручи, – он сбивался. – У мамы котёл сгорел. Горячей воды третий день нет, люди съезжают, двое уже отзывы написали. Новый с установкой – сто восемьдесят шесть пятьсот. Она плачет.
– Займи у Ирины.
– У Ирины ипотека. Ну ты ж понимаешь.
Сначала он сказал именно «дай». Меня тогда зацепило это слово, а вовсе не сумма.
Вы бы дали? Я вот дала. Только не так, как они рассчитывали.
Я попросила включить громкую связь и продиктовала свекрови, что писать. Взяла у Ремизовой Ларисы Сергеевны в долг сто восемьдесят шесть тысяч пятьсот рублей, обязуюсь вернуть по первому её требованию. С паспортными данными и подписью. Оригинал прислать заказным письмом.
– Ты мне не доверяешь, что ли? – спросила Зинаида Аркадьевна.
– Нет, – сказала я.
Она хмыкнула, но написала, на листке из гостевой книги, и прислала фотографию. Деньги я перевела в тот же вечер. Оригинал пришёл недели через полторы, мятый, со штемпелем Кабардинки.
Мама прожила после того лета ещё два года. Стас вернулся в сентябре, загорелый, с дыней в сетке, и долго стоял у её кровати, не зная, куда девать руки. Почему я тогда от него не ушла – разговор отдельный. Он всю осень ходил тихий, сам мыл маме полы, а Егору нужен был отец. Только карта у меня с тех пор была своя, и ни о чём я его больше не просила.
Расписка легла в мамину жестяную коробку из-под чая «Принцесса Нури», к квитанциям за свет.
Пятый этаж без лифта
Прошло шесть лет. Мамину однушку на первом этаже, которую она оставила мне по завещанию, я сдавала. Там жили Даша с Кириллом и их Мирон, восьми месяцев от роду, договор до мая. Гостевой дом свекровь продала в апреле, после двух плохих сезонов подряд, и почти все деньги отдала внучке Алине, Ирининой дочке, на первый взнос за двушку в Ярославле. Себе, говорила, оставила на похороны.
А в начале сентября Зинаида Аркадьевна упала на лестнице у себя в хрущёвке. Шла из «Магнита» с пакетом, пятый этаж, лифта там отродясь не было. Сломала правое запястье.
Стас рассказал мне это на кухне, не снимая куртки. У соседей сверху третий день что-то сверлили, и он почти кричал, чтобы перекрыть дрель.
– Я вот что придумал. Твоих квартирантов надо попросить. Маме на первый этаж, ей по лестнице теперь никак, она боится. Ты рядом. После работы зайдёшь, суп сваришь, полы протрёшь, в аптеку сбегаешь. Ну и отпуск, может, возьмёшь недели на три, пока гипс.
– Нет.
– Подожди, я не договорил.
– Договаривай. Всё равно нет.
Он договорил. Про то, что Даша с Кириллом молодые, найдут себе другое. Про то, что мама ночью встаёт и держится за стенку. Про то, что я «всё равно туда раз в месяц за деньгами хожу». Про то, что он узнавал, сиделки нынче дорогие, а свои всегда лучше чужих.
– Стас, там ребёнок восьми месяцев. И договор. И это мои деньги, я на них, между прочим, полмесяца живу. А у твоей мамы есть деньги за дом. Пусть наймёт сиделку, я тебе даже телефон Галины дам.
– Нет у неё денег. Алинке всё отдала.
– А на похороны?
– Ну ты скажешь тоже.
– Тогда пусть Алина и ухаживает. Или Ирина.
– Ирина в Ярославле. Ну ты ж понимаешь.
Я понимала. Ирина в Ярославле, и Алина там же, вместе с деньгами. А я тут, в Костроме, в десяти минутах на маршрутке.
– А ты? – спросила я.
– А что я? Я в такси по двенадцать часов. Ночами.
– А я в лаборатории по десять. Днями.
Он посмотрел на меня, потом на потолок, откуда сверлили, и ушёл в комнату, так и не сняв куртку. Минут через десять я слышала, как он там с кем-то разговаривает вполголоса. С матерью, наверное.
***
В воскресенье он привёз мать к нам. Предупредил за час: посидим по-семейному, обсудим. Я успела только убрать со стола гипсовые модели, которые брала на выходные доделать, и протереть клеёнку.
Зинаида Аркадьевна вошла с рукой на голубой косынке, в бежевом плаще, и сразу села во главе стола, на мой стул. Стас поставил чайник. Чайник у нас со свистком, свистит долго и противно, и пока он свистел, все сидели и смотрели кто куда.
– Я тебе как старшая говорю, – начала она, когда чай был разлит. – Первого октября я переезжаю в мамину квартиру. В твою, то есть. Квартирантов предупредишь сегодня, по закону им месяц дают, я узнавала.
– Неправильно узнавали. По договору у них до мая.
– Договор – бумажка. Порвёшь.
– Не порву.
– Лариса, я тебе как старшая говорю: я руку сломала.
– Я вижу.
– Ты руками работаешь, зубы людям лепишь. Тебе суп сварить – десять минут.
– Суп сварить – десять минут. А потом ехать к вам каждый вечер, туда и обратно час. И так не месяц и не два. А потом вы мне скажете, что я жена и мать.
Стас кашлянул. Свекровь поставила чашку левой рукой, неловко, чай плеснул на клеёнку.
– Не понимаю, о чём ты.
– Я жена и мать, Зинаида Аркадьевна. А у меня дела.
Она поняла. Переспрашивать не стала.
– И раз уж мы про дела, – сказала я. – За вами сто восемьдесят шесть тысяч пятьсот. За котёл.
– Ой, – свекровь засмеялась, коротко и некрасиво. – Вспомнила. Шесть лет прошло, бумажку свою можешь в рамочку повесить.
– Ларис, ну это уже совсем, – сказал Стас.
– Почему совсем? Она сама написала: по первому требованию.
– Я писала, потому что ты меня за горло взяла!
– Я вас за горло не брала. Я по телефону слушала, как вы плачете.
Дальше говорили все сразу, и пересказывать это я не буду, ничего умного там не прозвучало.
Уходя, она никак не могла одной рукой застегнуть ботинок. Молния заела, точь-в-точь как на той клетчатой сумке. Я присела и застегнула. Зинаида Аркадьевна сказала, глядя не на меня, а куда-то на обувную полку:
– Я теперь ночью свет в коридоре не выключаю. Боюсь, встану и не дойду.
И тут же, другим голосом:
– Стас, такси вызвал?
Они уехали. Я вымыла чашки, а клеёнку с пятном от чая так и не отстирала, потом выбросила.
Коробка из-под чая
Коробку я достала в понедельник вечером, с антресоли. Мамины квитанции, её очки в футляре с отломанной кнопкой, открытка от какой-то Вали из Кинешмы с видом на Волгу, и расписка. Сложенная вчетверо, на листке в клеточку с голубой шапкой «Гостевой дом у моря». Почерк у свекрови оказался красивый, учительский, я раньше не замечала.
Сидела я с этим листком долго. Почему-то вспомнилось, как года три назад к нам в лабораторию приходила одна женщина и требовала переделать ей протез, потому что в нём она «улыбается, как бывшая начальница». Переделали. Через неделю пришла опять: теперь, говорит, улыбаюсь, как сестра, а с сестрой я тоже не разговариваю. Ладно, не про зубы сейчас.
Юрист сидел на проспекте Мира, в полуподвале, у него на подоконнике стоял аквариум совсем без рыб, с одним пластмассовым водолазом. Я пришла в обед, в халате под курткой, даже не переоделась.
Он прочитал расписку и зачем-то посмотрел её на свет.
– Срок давности не прошёл? – спросила я. – Шесть лет всё-таки.
– Тут написано «по первому требованию». Значит, срок не с того лета считается. Вы направляете требование, у неё тридцать дней вернуть. Не вернула – с тридцать первого дня у вас три года на суд.
– А если она скажет, что отдала наличными?
– Расписка у кого?
– У меня.
– Ну вот. Отдала бы долг – бумага была бы у неё, а не у вас. Пусть доказывает.
– А то, что она мне свекровь?
Он пожал плечами.
– Суду всё равно, кто кому свекровь.
Требование он составил за двадцать минут. На почте передо мной женщина полчаса ругалась из-за кофточки с «Озона», которая пришла не того цвета, и показывала её всей очереди. Я отправила заказным, с уведомлением и описью вложения, и пошла обратно в лабораторию пешком, хотя опаздывала.
Скажете, мелочная. Может, и мелочная. Сто восемьдесят шесть тысяч – не те деньги, из-за которых рушат семьи. У Алины, вон, одна кухня в новой квартире дороже обошлась.
***
Письмо свекровь получила в четверг. В пятницу утром в семейном чате «Ремизовы», где обычно кидали открытки на Троицу и фотографии Алининой кухни, Ирина записала мне голосовое на четыре минуты. Я прослушала первые полминуты. Мать после перелома, а ты ей письма с уведомлением шлёшь, совесть у тебя есть, позорище. Олег, Иринин муж, поставил под этим сердечко.
Из чата я вышла. Не назло, просто чтобы телефон не жужжал на работе. Хотя они, конечно, решили, что назло.
Вечером позвонила свекровь.
– Я тебе как старшая говорю. Забери свою бумагу.
– Верните деньги, и я вам её отдам. Прямо в руки.
– Нет у меня денег!
– А на похороны?
– Тьфу на тебя, – сказала она и бросила трубку.
Стас пришёл со смены в третьем часу ночи. Я не спала. Он сел на кухне, свет включать не стал, только лампочку над плитой.
– Знаешь, почему я тогда поехал? – Я не спрашивала, он сам начал. – Мать сказала: Лариса справится, она всегда справляется, а я без тебя пропаду. И я подумал: а ведь правда. Ты справишься.
– Справилась.
– Ну вот.
– Это не комплимент, Стас.
Он долго тёр лицо ладонями. Руки у него стали красные, в трещинках, раньше такими не были.
– Мне пятьдесят пять, Ларис. Меня в такси держат, потому что я ночью согласен. Я матери сиделку оплатить не могу, понимаешь? Не могу. Сын называется. А ты ей письмо.
Голос у него сел, и злости в нём не было ни капли.
Он ушёл спать, а я пролежала до четырёх. Потом встала, достала расписку и полчаса сидела с ней на кухне под той же лампочкой. Порву – и всё кончится. Будет у меня муж, а на первом этаже свекровь. Галину ей по вечерам я сама оплачивать буду, куда денусь. Дура ты, Лариса, говорила я себе, из-за бумажки семью рушишь. Не порвала. Не потому, что решила. Просто утром надо было на работу, а я так ничего и не решила.
Днём мне позвонила Римма, соседка свекрови по площадке. Мы с ней познакомились, когда я ещё носила Зинаиде Аркадьевне продукты. Римма шептала, хотя была у себя дома: вчера свекровь звонила Алине и кричала так, что через стенку было слышно, верни, мол, бабушке хоть двести тысяч. А Алина ответила, что деньги давно у застройщика. Римма вообще любит, чтобы все всё знали.
На работе у меня на столе стояли две незаконченные челюсти для одного дедушки из Нерехты. Ему к пятнице на свадьбу к внучке, и он очень просил, чтоб было «не как вставные».
Комментарий к переводу
Тридцать дней истекли в конце октября. Денег не пришло, звонков тоже. Юрист подал иск в районный суд, госпошлину я заплатила сама, через Госуслуги, с телефона, прямо в маршрутке.
Повестку свекрови принесли через неделю. Вечером того же дня Стас собрал сумку. Не клетчатую, свою, спортивную, с оторванным карманом. Свитера, бритву, зарядку, кружку с карасём, которую ему Егор дарил лет в десять.
– Я к маме, – сказал он в коридоре. – Ей правда одной нельзя.
– Иди.
– Ты понимаешь, что это всё?
– Понимаю.
– Ларис, ну ты ж понимаешь, – сказал он ещё раз, уже в куртке, и сам, кажется, услышал, как это прозвучало. Махнул рукой.
Потом ещё постоял в кухонных дверях и сказал зачем-то, что интернет он оплатил до конца месяца, а счётчики воды надо передать до двадцатого, он всегда передавал. Я сказала, что знаю. Хотя не знала: их правда всегда передавал он.
Удочки он оставил на балконе. Сказал, заберёт потом.
Егор пришёл с работы поздно и сразу увидел пустой крючок, где висела отцовская куртка.
– Мам. А по-другому нельзя было?
– Можно было.
– Тогда зачем?
Я пожала плечами. Что тут скажешь, когда сыну двадцать один и он смотрит на тебя, как на тётку, которая влезла без очереди.
– Бабушка вчера сказала, что ты её всю жизнь терпеть не могла.
– Неправда.
– Я знаю. Я просто передаю.
Он постоял, сказал, что поест у себя, и унёс тарелку в комнату. По воскресеньям он теперь ездит к бабушке на пятый этаж. Меня не зовёт, я не напрашиваюсь.
В утро суда я пропустила две маршрутки. Стояла на остановке возле клумбы с бархатцами, почерневшими от первого заморозка, и думала, что ещё не поздно позвонить юристу и всё отозвать. Не позвонила. Села в третью.
***
Суд был в конце ноября. В коридоре кто-то чистил мандарин, и пахло Новым годом, хотя до него оставалось больше месяца.
Зинаида Аркадьевна сидела на синем пластиковом стуле, в том же бежевом плаще. Рука уже без косынки, но держала она её на коленях осторожно, как чужую. Рядом Олег, Иринин муж, с папкой. Он у них в семье считается знатоком законов, потому что когда-то работал в страховой.
Когда я проходила мимо, она сказала:
– Лариса. Я ж на вашей свадьбе первая тебя обняла. Помнишь?
– Помню.
– Ну вот.
Больше она ничего не сказала, и я отошла к окну.
В зале Олег встал и долго объяснял, что расписке шесть лет и срок исковой давности давно истёк. Судья, молодая, в очках, листала дело и даже головы не подняла.
– По займу до востребования срок течёт после того, как истекли тридцать дней на возврат. Требование направлено в сентябре. Ответчица, расписку вы писали?
– Писала, – сказала свекровь. – Так это ж свои.
– Деньги возвращали?
– А зачем их возвращать, если свои?
Олег попробовал зайти с другой стороны: деньги, мол, были семейные, общие с сыном, и пошли на семейное дело. Судья спросила, кому выдана расписка. Мне. А кто в ней заёмщик. Свекровь. Тогда при чём тут сын.
Мой юрист за всё заседание сказал, кажется, две фразы. Я смотрела не на судью, а на свекровины руки. Левой она всё время разглаживала рукав на правой, туда-сюда, туда-сюда.
Олег сел. Решение огласили в тот же день: сто восемьдесят шесть тысяч пятьсот и госпошлина. В коридоре Олег громко сказал, что они будут обжаловать. Не обжаловали.
Перевод пришёл в самом конце декабря, одной суммой, в Сбере. Я как раз сидела в лаборатории с коронкой в пинцете, и Нелли, сменщица моя, спросила, чего это я застыла. В комментарии к переводу было два слова: «За котёл».
Заявление на развод Стас подал через Госуслуги в том же декабре. Я подтвердила, в феврале нас развели. Римма говорит, он теперь каждый день носит матери пакеты на пятый этаж и ищет, как бы поменять её квартиру пониже, с доплатой. Доплаты пока не нашёл. Сиделку они так и не наняли.
Свидетельство о разводе я убрала в ту же жестяную коробку из-под чая, к маминым квитанциям. Больше его класть было некуда.
А был ли вообще тот котёл – фотографию мне тогда так никто и не прислал, а я не попросила. Удочки до сих пор стоят на балконе. Деньги лежат на отцовском счёте, там же, откуда ушли шесть лет назад, и я пока не придумала, на что их потратить. Егор звонит. Коротко.
«Раз у тебя деньги есть — раскошеливайся!» Семейный шантаж из-за подарков