Стёпа перестал жевать. Даша, его жена, положила вилку и посмотрела на свой живот.
Я держала в руке половник. Подливала Толе бульон. Половник так и остался над его тарелкой.
– Толя. Ты сейчас что сказал?
– Ну, Эль. Я ж по-хорошему. Треть. Не всё же.
– При детях ты это говоришь?
– А при ком ещё? Это ж их касается.
Мне пятьдесят четыре. Я лаборант в Красноярском водоканале, двадцать второй год. Беру пробы воды из Енисея, из водопровода, из колонок по районам. Стою по колено в реке в болотных сапогах, наливаю воду в стеклянные бутылки, потом в лаборатории смотрю, можно ли её пить. Работа холодная, особенно зимой.
Квартира на Взлётке моя. Двушка. Родители купили её в девяносто восьмом, когда продали дом в Дивногорске. Отписали мне, ещё при жизни. За двенадцать лет до того, как я встретила Толю.
Толе пятьдесят восемь. Он машинист экскаватора на стройке. Мы женаты шесть лет. У него своя однушка на Северном, он её сдаёт. Говорит, это его пенсия. От первого брака у него Стёпа, двадцать девять лет. Стёпа электрик. Жена Даша, беременна первым. Снимают комнату в общежитии на Свердловской.
Детей у меня нет. Так вышло. Сначала не получалось, потом поздно стало. Об этом в нашей семье знают все. Никто никогда вслух не говорил. До сегодняшнего воскресенья.
Я поставила половник обратно в кастрюлю.
– Толя. Нет.
– Эль. Ну подумай.
– Я подумала. Нет.
Стёпа встал из-за стола.
– Пап, пойдём мы. Даш, вставай.
– Сидите, – сказал Толя. – Доедайте.
Стёпа и Даша сели. Доедали молча. Я ушла на кухню. Мыла посуду, хотя посуды ещё не было. Мыла кастрюлю из-под картошки, которую уже помыла.
***
Ночью Толя повернулся ко мне в темноте.
– Эль. Я ж не себе прошу. Сыну.
– Толя. У тебя своя квартира есть. Подари Стёпе её. Или долю в ней. Хоть всю.
Он помолчал.
– Моя мне на пенсию. Квартиранты платят. Если Стёпке отдам, на что я жить буду?
– А на что я буду жить, если отдам треть своей?
– Эль, ну ты ж в ней живёшь. Тебе ж никто не мешает жить. Это ж на потом. Когда тебя… ну, ты понимаешь.
Я понимала. Толя считает, что меня когда-нибудь не станет, а квартира останется. Кому? Детей нет. Значит, надо заранее раздать. Чтобы не пропало.
– Толя, – сказала я. – Ты свою квартиру бережёшь на свою пенсию. А мою раздаёшь на свою совесть.
Он отвернулся к стене. Я лежала и смотрела в потолок. На потолке была трещина, тонкая, как Енисей на карте. Папа её замазывал каждый год. После папы никто не замазывал.
Детская на Взлётке
В субботу я поехала к Толиной однушке на Северное. Сама. Хотела посмотреть. По-хорошему. Чтобы понять.
Однушка была на четвёртом этаже панельки. Квартиранты, молодая пара, открыли мне, удивились. Я сказала, что жена хозяина, проверить счётчики. Они пустили. Квартира хорошая, после ремонта. Толя его делал три года назад. Я помню, он тогда занял у меня сто тысяч на плитку. Так и не отдал. Я не напоминала.
Вечером я сказала Толе:
– Толя. Я была в твоей однушке. Хорошая. Подари Стёпе её. Я тебе помогу с пенсией, если что. Мы ж вместе. Две пенсии, моя зарплата, справимся.
Толя долго молчал. Сидел на кухне, крутил в руках кружку.
– Эль. Ты не знаешь. Я Стёпку бросил, когда ему семь было. Ушёл к другой. Потом и от той ушёл. Стёпка рос с матерью, в бараке в Ачинске. Я алименты платил, но так, сколько выходило. Я его не видел лет десять. Он меня нашёл сам, когда ему двадцать было. Пришёл и сказал: пап, я тебя не виню. А я знаю, что он винит. И я хочу ему что-то дать. Настоящее. Не алименты. Чтобы у него было то, чего у меня не было для него.
Голос у Толи сорвался на «для него». Он поставил кружку. Отвернулся к окну.
Мне стало его жалко. Очень. Шесть лет живём, и я не знала, что Стёпа рос в бараке.
– Толя. Я понимаю. Но дай ему своё. Не моё.
Он ничего не ответил.
***
В следующее воскресенье Стёпа с Дашей пришли к нам снова. Толя позвал, сказал: «Посидим просто». Даша, пока я накрывала на стол, пошла по квартире. С телефоном. Фотографировала.
Я зашла в маленькую комнату. Мамину. Там у меня стоит мамина швейная машинка «Подольск», комод, книжный шкаф. Я там шью по вечерам.
Даша стояла посреди комнаты с рулеткой. Мерила стену у окна.
– Даша. Ты что делаешь?
Она вздрогнула.
– Ой. Тётя Эля. Я просто. Анатолий Петрович сказал, тут детская будет. Потом. Когда. Ну, для малыша. Я смотрю, кроватка влезет или нет.
– Какая детская, Даша?
– Ну, он сказал, вы согласитесь. Что квартира всё равно потом Стёпе. Что вы просто сейчас упрямитесь.
Она стояла с рулеткой, беременная, в розовой кофте. Ей двадцать пять. Смотрела на меня испуганно, как ребёнок, которого застали в чужом шкафу.
Я вышла из комнаты. Толя сидел на кухне, резал хлеб.
– Толя. Ты Даше сказал, что тут будет детская?
Толя положил нож.
– Ну сказал. А что? Это ж правда. Потом.
Кроватка в прихожей
Через две недели, в пятницу, я пришла с работы в седьмом часу. Замёрзшая, после проб с Енисея. Открыла дверь.
В прихожей стояли две большие коробки. На одной была нарисована детская кроватка. На другой комод с пеленальным столиком. Рядом стояли две спортивные сумки. Из кухни доносились голоса.
На кухне сидели Толя, Стёпа и Даша. Пили чай.
– Эль, – сказал Толя. – Ты только не кипятись. Стёпку с Дашей из общаги попросили. Хозяйка комнату продаёт. До марта им съехать. Даше рожать. Пусть у нас поживут. До родов. Ну и после, пока малой маленький. В маминой комнате. Машинку твою я на балкон переставлю.
Я стояла в дверях кухни в пуховике, с сумкой, в которой звякали пустые стеклянные бутылки для проб.
– Толя. Ты меня спросил?
– Эль, ну я ж говорю: ты не кипятись. Ситуация такая.
Даша смотрела в чашку. Стёпа смотрел на отца.
– Пап, – тихо сказал Стёпа. – Ты сказал, тётя Эля в курсе.
Толя покраснел.
– Ну, в курсе почти.
Стёпа встал.
– Даш. Пойдём. Я так не могу.
– Сидите, – сказал Толя. – Куда вы пойдёте? Ночь.
Стёпа и Даша переночевали в маминой комнате. На раскладушке. Коробки с кроваткой так и стояли в прихожей. Я легла в спальне. Толя пришёл через час. Лёг на край кровати, спиной.
***
Ночью я не спала.
Думала: может, я правда упрямая? У Даши в марте ребёнок. Им некуда. Общагу продают. Толя хочет сыну то, чего не дал в детстве. Моя мама бы пустила. Мама всех пускала. А у меня своих детей нет. Кому я оставлю квартиру? Племянникам в Дивногорске? Они мне раз в год звонят. А тут внук будет. Пусть не мой, но Толин.
А с другой стороны. Меня ни разу не спросили. Ни разу за полтора месяца. Сначала треть при детях за столом. Потом Даша с рулеткой. Потом коробки в прихожей. Каждый раз «ты не кипятись». А у Толи стоит своя однушка с квартирантами. И Толя её бережёт. На свою пенсию. А мою квартиру раздаёт. На свою совесть.
Может, я злюсь не на Стёпу, а на то, что «у тебя всё равно детей нет»? Что это первое, о чём Толя подумал, когда считал. Что меня можно не считать, раз у меня никого. Я так и не поняла про себя.
Я вспомнила, как в прошлом феврале брала пробы из проруби на Енисее у Октябрьского моста. Минус тридцать. Рядом, метрах в двадцати, сидел старик с удочкой. Каждый день. Я его каждый раз видела. Однажды спросила: «Клюёт?» Он сказал: «Нет. Я не за рыбой». Я спросила: «А за чем?» Он сказал: «Жена тут в шестьдесят девятом провалилась. Сижу». Я больше не спрашивала. Каждый раз ему кивала. Не знаю, к чему.
Впрочем, не о том речь.
Утром я позвонила Толиным квартирантам. Номер у меня был с того раза, когда я смотрела счётчики. Спросила вежливо, сколько у них осталось по договору. Девушка сказала: до тридцатого ноября, они как раз съезжают, в Новосибирск переводят мужа, хозяину уже сказали. Хозяин, сказала девушка, говорил, что будет новых искать.
Тридцатое ноября. Через три недели.
Я сказала себе: три недели. Пусть Стёпа с Дашей у нас поживут три недели. Пусть Толя ищет. Если найдёт другой выход, хорошо. Если нет, я скажу.
Толя за три недели ничего не нашёл. Не искал. Повесил на стену в маминой комнате Дашины фотографии с УЗИ. Машинку «Подольск» вынес на балкон. Я её в первый же вечер занесла обратно. Толя вынес снова. Я снова занесла. На третий раз он махнул рукой.
Стёпа эти три недели почти не разговаривал. Уходил рано, приходил поздно. Даша сидела в маминой комнате, гладила живот и смотрела в окно. Один раз, когда Толи не было, сказала мне на кухне:
– Тётя Эля. Простите. Я не хотела так. Я думала, вы правда согласны.
Тридцатое ноября
Тридцатого ноября вечером я сказала Толе. На кухне. Стёпа и Даша были в маминой комнате, дверь закрыта.
– Толя. Твои квартиранты сегодня съехали. Однушка свободна.
Он поднял голову.
– Откуда знаешь?
– Позвонила им. Три недели назад.
Толя положил вилку.
– И что?
– А то, Толя. Переезжайте туда. Ты, Стёпа, Даша. Однушка твоя. Хочешь сыну дать то, чего не дал, вот и дай. Своё. Живи с ним. С внуком. Помогай. А в мою квартиру без моего согласия больше никто не въедет. И доли тут никто не получит.
Толя смотрел на меня так, будто я его ударила.
– Ты меня выгоняешь?
– Нет, Толя. Я тебя не выгоняю. Я тебе предлагаю пожить в твоей квартире. С твоим сыном. Ты шесть лет у меня. Поживи у себя.
– А мы? Мы с тобой?
– А мы с тобой муж и жена. Приезжай ко мне по выходным. Или я к тебе. Если захочешь.
Дверь маминой комнаты открылась. В коридоре стоял Стёпа. Слышал.
– Пап, – сказал он тихо. – Тётя Эля права. Поедем в твою.
Толя встал. Пошёл в спальню. Хлопнул дверью.
***
Они переехали третьего декабря. Стёпа заказал «Газель». Грузчики вынесли коробки с кроваткой, спортивные сумки. Толя собрал свои вещи в два чемодана. Удочки взял. Инструменты взял. Гитару, на которой он по вечерам играл мне «Миллион алых роз», оставил. Висит на стене в спальне.
Даша на пороге обняла меня. Неловко, животом.
– Тётя Эля. Спасибо. Правда.
Стёпа пожал мне руку. Как мужчина мужчине. Ничего не сказал.
Толя прошёл мимо. Не посмотрел.
Прошло три месяца.
Даша родила в марте. Мальчика. Назвали Петей, в честь Толиного отца. Стёпа прислал мне фотографию. Маленький, красный, в голубом конверте. Я распечатала и поставила на комод в маминой комнате, рядом с машинкой.
Толя живёт в однушке на Северном. Со Стёпой, Дашей и Петей. Тесно, говорит Стёпа. Четверо на тридцати двух метрах. Толя спит на кухне на раскладушке. Стёпа говорит, отец каждую ночь встаёт к Пете, укачивает, хотя Даша не просит. Стёпа говорит: «Тётя Эля, я его таким никогда не видел».
Ко мне Толя приезжает по субботам. Не каждую. Сидим на кухне, пьём чай. Разговариваем про погоду, про Петю, про его давление. Про квартиру ни слова. В субботу вечером он уезжает обратно на Северное. Говорит: Пете завтра на прививку. Или: Даша одна не справится.
Мы так и не развелись. И не помирились. Живём как соседи по разным квартирам.
Пенсию Толя теперь не получает от квартирантов. Получает свою, обычную. Стёпа говорит, отец ворчит, но не жалуется.
А гитару свою он так и не забрал. Висит в спальне. Я её не трогаю. Иногда вечером смотрю на неё и вспоминаю «Миллион алых роз». Толя пел её фальшиво, на третьем куплете всегда сбивался. Я смеялась. Сейчас бы тоже смеялась.
Вот и спрашиваю вас. Квартира у меня от родителей, задолго до брака. Муж предложил оформить треть на своего сына от первого брака, потому что у меня своих детей нет, а свою однушку при этом сдавал. Сын с беременной женой уже въехал ко мне без моего согласия. Я отправила мужа с сыном жить в его квартиру. Правильно ли я сделала, или надо было отдать пасынку хотя бы треть, раз у меня всё равно никого нет?
Все текстовые материалы канала являются объектом авторского права. Запрещено копирование, распространение (в том числе путем копирования на другие ресурсы и сайты в сети Интернет), а также любое использование материалов данного канала без предварительного согласования с правообладателем. Коммерческое использование запрещено.
— А вас никто не звал к нам в гости, Евгения Петровна! Сами выйдете или вам помочь? И то, что тут живёт ваш сын, не делает скидки