— Ника, сейчас без двадцати три. Давай хоть до рассвета не будем устраивать трибунал.
— Трибунал? — она поднимает глаза, и пилка замирает. — Дорогой, трибунал будет у твоей Лидочки. Я просто предупреждаю, по-семейному.
Я стою посреди гостиной в куртке, которую так и не снял. В квартире пахнет ацетоном: Ника всегда делает маникюр, когда злится. Двадцать лет брака научили меня одному: чем тише она говорит, тем страшнее то, что за этим последует.
— При чём здесь Лида? Машину увели от дома Тимохи. Я заявление уже написал, мне в дежурной части номер талона продиктовали.
— Номер талона, — повторяет она с усмешкой. — Глебушка, ты реставратор часов, а не актёр. Врёшь ты плохо. Мой «Инфинити» цвета шампань — у твоей сестры. Ты сам ей ключи отдал.
— Зачем Лиде твоя машина? У неё свой «Гольф» и трамвай до школы.
— Затем, что ей всегда мало! — Ника встаёт, и полы шёлкового кимоно взлетают, как крылья. — Ты ей квартиру помог купить. Ты ей зубы оплатил. Ты к ней по четвергам ездишь полки вешать! А мне вешать некому?
Вот она, вечная пластинка, только сегодня её крутят на повышенной скорости. Лида младше меня на одиннадцать лет. Когда отец с матерью разбились на трассе под Буем, ей было четырнадцать, а мне двадцать пять, и с тех пор я ей и брат, и отец, и банкомат, и жилетка.
— Ника, ей тридцать восемь лет. Она логопед, учит первоклашек выговаривать «р». Ты правда думаешь, что она по ночам угоняет машины?
— Я думаю, что вы с ней сговорились. И знаешь, что я сделаю в десять ноль одну?
— Даже знать не хочу.
— А придётся, — она подходит вплотную, и я вижу, как дрожат её ресницы. — Я позвоню папе. Папа позвонит Звягину из областного управления. И твоя святая Лидочка поедет давать показания не как свидетель. Камеры, отпечатки, пропуск в мой гараж — поверь, найдётся всё.
Дверь в спальню закрывается с сухим щелчком, без хлопка. Ника никогда не хлопает дверями, она считает это дурным тоном. Она просто перекрывает воздух.
Я сажусь на подлокотник дивана и смотрю на свои руки. Эти руки умеют собрать «Павла Буре» девятьсот четвёртого года из горсти колёсиков. А вот сейчас не понимают, за что хвататься.
Я знаю своего тестя. Эдуард Ворсин, хозяин строительного холдинга «Северный кряж», человек, который здоровается с губернатором по имени. Если дочка попросит, он не станет разбираться, правда это или каприз. Он просто сделает звонок.
Лида не выдержит допросов. Она до сих пор плачет, когда в новостях показывают аварии на трассе. Я двадцать четыре года закрывал её собой от всего на свете, и теперь самая большая угроза для неё спит в моей собственной спальне.
Вы спросите: почему я не разбудил Нику и не поговорил по-человечески? Потому что у нас давно нет «по-человечески». Есть её приказы и мои объяснительные. Я набираю Тимоху.
— Ёлки-моталки, — хрипит в трубку Тимофей после седьмого гудка. — Глеб, ты на часы смотрел? Ты ж часовщик, тебе стыдно должно быть.
— Тим, прости. Беда. Вспомни, когда я к тебе за циферблатом заезжал, во дворе ничего странного не было? Люди, фургон, хоть что-то?
— Да какое там странное, у нас на Ткачей всё странное, — он шумно зевает. — Бабка с третьего этажа кота на поводке выгуливала. Слушай, а ты где встал-то?
— У арки, под тополем, как обычно.
— У арки? — Тимоха вдруг просыпается окончательно. — Глеб, так у нас же завтра полумарафон, «Костромская миля» или как её там. Вечером мужики в жилетах таблички вешали, что улицу перекрывают с шести утра. Я ещё подумал: кто не увидит, тот сам себе злобный буратино.
— Таблички? Там ничего не было, когда я приехал!
— Значит, повесили, пока ты у меня чай пил и про анкерный спуск рассказывал. Ты ж полчаса меня мучил, я чуть не уснул. Звони на штрафстоянку, гений.
Я благодарю его так горячо, что он смущённо бурчит: «Да иди ты». Внутри впервые за ночь что-то разжимается. Не украли, а просто увезли за неправильную парковку — какое счастье.
Ноутбук гудит, как старый холодильник. Я выписываю на листок номера всех городских площадок для эвакуированных машин. Их оказывается пять, и на трёх никто не берёт трубку.
На четвёртом звонке отвечает женщина. Голос у неё такой, будто она одновременно щёлкает семечки и смотрит сериал.
— Площадка «Заречная», Зинаида Пална слушает. Чего хотели в такой час?
— Добрый вечер… то есть доброй ночи. Ищу машину. «Инфинити» цвета шампань, номер «эм четыреста семнадцать», регион сорок четыре.
— Шампань, — повторяет она с удовольствием. — Красиво живёте. Щас гляну… Ага, есть такая красавица. Привезли в полночь с Ткачей, четырнадцать. Знак временного запрета, ремонт… нет, бегуны там у вас какие-то. Спортсмены.
— Слава богу! — вырывается у меня. — Можно я прямо сейчас приеду?
— Можно, — щедро разрешает Зинаида Павловна. — Постоите у ворот, подышите. Касса откроется в девять. Ключи, документы, оплата — всё в девять. Я тут сторожу, а не деньги принимаю.
— Зинаида Павловна, миленькая, мне к десяти машина нужна у подъезда. Это не каприз. Это вопрос… очень серьёзный вопрос.
— У всех серьёзный, — вздыхает она. — Вчера у одного тут свадьба горела, у другого тёща в роддоме. Тёща, понимаешь? В роддоме. Все врут красиво. В девять, мой хороший. И паспорт не забудь, а то вас много, а печать одна.
Короткие гудки. Площадка «Заречная» находится за Волгой, в промзоне. Если в девять откроют, если не будет очереди, если терминал не повиснет, если на мосту не будет пробки — я успеваю впритык.
Пойти сказать Нике? Я представляю её лицо: насмешливо поднятую бровь и фразу «Глебушка, ты сочиняешь». Она не поверит ни одному слову, пока не увидит машину своими глазами. Значит, остаётся одно: увидеть ей придётся.
Я так и не ложусь. Сижу на кухне, верчу в пальцах ключ от собственной мастерской «Маятник» и слушаю, как тикают настенные часы. Я сам их когда-то перебрал для Ники, на годовщину. Сейчас каждый их удар звучит как обратный отсчёт.
В половине восьмого я уже стою у ворот «Заречной». Небритый, в мятой рубашке, с документами под мышкой. Рядом топчется парень в спортивном костюме и шепчет в телефон, что «мама, я не виноват, оно само».
— Это вы ночью звонили? — из будки высовывается румяная женщина в пуховом жилете, с кульком семечек. — Шампань?
— Я.
— Ну и вид у вас, — сочувственно качает головой Зинаида Павловна. — Жена, что ли, машинка-то?
— Жена.
— Тогда понятно, — она протягивает мне кулёк. — Берите семечки, нервы успокаивает. Своему я всегда говорила: ты не машину спасаешь, ты себя спасаешь. Не послушал, ушёл к ней жить, к нахалке. Теперь звонит, плачет.
Без пяти девять открывается окошко кассы. Кассирша, девочка лет двадцати, долго ищет мою «шампань» в компьютере. Потом сообщает, что терминал «не видит банк».
— Как не видит? — у меня темнеет в глазах. — А наличные?
— Наличные можно. Штраф три тысячи, эвакуация четыре восемьсот пятьдесят, хранение девятьсот. Итого восемь семьсот пятьдесят.
У меня в кошельке четыре тысячи. Ближайший банкомат — у заправки, в километре. Я бегу по обочине промзоны, как на той самой «Костромской миле», и где-то на полпути начинаю смеяться вслух.
В девять тридцать восемь я сажусь за руль. Мост Ника всегда называет «вечной пробкой», и сегодня он оправдывает своё имя. Я стою, смотрю на часы на приборной панели и понимаю, что мне не страшно за себя, ни капли. Страшно за Лиду, которая сейчас ведёт урок и не подозревает, что её судьбу решают на мосту через Волгу.
В девять пятьдесят семь я заезжаю во двор на Набережной Черёмухи. Ставлю машину точно на её место, между столбиком и клумбой. Глушу мотор.
Ника стоит на лоджии третьего этажа, в белом махровом халате, со стаканом зелёного смузи. Она смотрит вниз, потом на экран телефона. Я почти уверен, что у неё там запущен таймер.
— Девять пятьдесят семь, — громко говорит она, перегнувшись через перила. — Три минуты в запасе. Повезло твоей сестре.
— Это не везение, Ника. Это Заречная штрафстоянка, банкомат у заправки и пробка на мосту.
— Подробности оставь для мемуаров, — она отпивает смузи. — Поднимайся. Поговорим.
На кухне Ника сидит, закинув ногу на ногу, и листает ленту в телефоне. На столе лежит её пилочка. Она даже не поворачивает головы, когда я вхожу.
— Ну вот, — произносит она, — оказывается, можешь, когда захочешь. Надеюсь, Лидочке ты объяснил, что второго раза не будет.
— Лида ни о чём не знает. Машину эвакуировали, потому что на Ткачей сегодня полумарафон. Вот квитанции. Вот чек. Вот талон из дежурной части.
Я выкладываю бумажки на стол одну за другой, как карты. Ника скользит по ним взглядом и даже не прикасается. Потом смеётся — коротко, неприятно, будто стекло скребёт.
— Глеб, квитанцию можно получить, если сам отогнал машину на стоянку. Ты меня держишь за дурочку? Она каталась ночью, а утром вы замели следы.
— Ты слышишь себя? — я стараюсь говорить ровно. — По-твоему, сорокалетний логопед ночью гонял на твоём «Инфинити», а потом договорился с эвакуатором, с городом и с бегунами?
— По-моему, у вас с ней слишком тёплые отношения для брата и сестры. Все это видят.
— Кто «все»?
— Все! Мама моя видит. Девочки из салона видят. Ты ей на день рождения кулон подарил, а мне — сертификат в спа, как секретарше!
Я стою и думаю: вот оно, настоящее дно. Двадцать лет я считал, что ревность — это просто характер, острый, как сквозняк. А это не сквозняк, это сырость, которая годами съедает стены изнутри.
— Ника, я задам тебе один вопрос. Ты извиниться не хочешь?
— Перед кем? — она искренне удивляется. — Перед тобой? Перед ней? За что, Глебушка? За то, что я защищаю своё имущество?
— За то, что ты всю ночь собиралась посадить невиновного человека. Пока я бегал по промзоне, ты лежала в спальне и выбирала, как подороже это обставить.
— Не утрируй. Я просто дала тебе стимул.
Слово «стимул» срабатывает, как пружина в старом механизме. Двадцать лет «стимулов», ультиматумов и проверок. Двадцать лет я объяснялся за каждый четверг, за каждый звонок сестре, за каждую купленную ей лампочку.
— Хватит, — я опускаюсь на стул напротив неё. — Теперь послушай меня, раз уж мы разговариваем. Я не ради твоего «Инфинити» не спал всю ночь, мне на эту машину плевать. Я не спал, потому что моя жена всерьёз собиралась сломать жизнь моей сестре. И ей было приятно об этом думать.
— Глеб…
— Нет, дай договорить. Лида — всё, что у меня осталось от родителей. Она мне пироги с капустой печёт, потому что мама так пекла. А ты ей ни разу за двадцать лет не позвонила просто так. Ни на один день рождения не пришла.
— Она меня не любит! — Ника наконец откладывает телефон. — Ты в курсе?
— В курсе. И знаешь, она права. Она давно поняла про тебя то, до чего я дошёл только сегодня ночью на мосту.
✅Также читайте:
Её сухая рука с перстнем тянется к моей голове, пальцы впиваются в косу, которую плели полтора часа. Рывок вниз — и я наклоняюсь, как школьница в коридоре гимназии. Шпильки звенят по паркету.
— Ниже голову перед старшими, — говорит свекровь почти ласково. — Теперь мы родня.
Восемьдесят гостей не дышат. А во мне включается то, что двадцать лет включается в операционной, когда пациент уходит. Холодная голова. Точные руки. Я знаю, куда нажать. И у меня есть ровно пять секунд, чтобы решить, кем я выйду из этого зала… (Читать рассказ)
Ника открывает рот, но не успевает ничего сказать. Я впервые в жизни её перебиваю. И впервые в жизни мне не хочется извиниться за это.
— Ты меня шантажируешь своим папой. Хорошо. Позвони ему. Только я ему тоже позвоню. И расскажу, что его дочь собиралась сфабриковать уголовное дело. С отпечатками, камерами и пропуском в гараж — я дословно помню, что ты обещала. Как думаешь, Эдуард Аркадьевич обрадуется, если об этом узнает его совет директоров?
— Ты не посмеешь, — шепчет она, и голос у неё вдруг становится тонким, детским.
— Посмею. Я, Ника, сегодня много чего посмел. Я посмел пробежать километр по обочине, чтобы снять наличные. Я посмел не позвонить сестре и не напугать её. А теперь я посмею кое-что ещё.
Я встаю, беру со стола свои квитанции и аккуратно складываю их в карман. Ключи от «Инфинити» оставляю рядом с её пилочкой.
— Ты куда собрался? — спрашивает она мне в спину. — Глеб! Я тебя спрашиваю!
— В мастерскую. Там у меня диван, чайник и тишина. А дальше посмотрим.
— Ты вернёшься, — говорит она уверенно. — Ты всегда возвращаешься.
— Всегда возвращался, — поправляю я. — Чувствуешь разницу во времени? Я часовщик, я такие вещи чувствую.
На улице пахнет мокрым асфальтом и тополиными почками. Я иду к остановке пешком, мимо её машины цвета шампань, и даже не оглядываюсь. В кармане вибрирует телефон: «Лидуся». Я сбрасываю и пишу сообщение: «Всё хорошо. Вечером заеду. Поставь чайник и не задавай вопросов».
Потом открываю заметки и пишу заголовок: «Сделка». Под ним перечисляю три пункта: юрист, вещи из шкафа, Лида. Я заключаю с собой договор, которого не заключал двадцать лет: никто больше не будет садиться мне на шею, прикрываясь словами о семье. Ни ультиматумами, ни папиными связями, ни красивым «я же тебя люблю».
Решение о разводе приходит не с грохотом, а тихо, как щелчок хорошо отлаженного механизма. Я знаю этот звук. Так встаёт на место колесо, которое долго болталось не там, где нужно.
– Карту я заbлокировала. Хотите шиковать – шикуйте на свою пенсию! – сказала Вера свекрови, когда та вернулась из санатория