Два чемодана Вадим занёс первыми. Потом вкатил в прихожую коляску со своей матерью и только после этого посмотрел на меня.
– Мама поживёт у нас. Стас не может.
Свекровь сидела в осеннем пальто, застёгнутом не на те пуговицы, и прижимала к животу синюю папку на молнии. Колесо коляски наехало на коврик и собрало его гармошкой.
– Кто это решил? – спросила я.
– Я решил. Ну а куда её, Инн?
– Домой. Ты утром сказал: забираю из больницы и везу домой. Дом у неё на Липовой горе.
– Одна она там не сможет.
В конце сентября Зоя Аркадьевна поскользнулась у себя в ванной. Шейка бедра, операция, больница. Ей семьдесят девять, и врачи сказали, что она ещё легко отделалась.
А весной, на Пасху, прямо за куличом, она объявила, что подарила свою трёшку младшему. У нотариуса всё оформили, Стас расписался, ключи у него. Вадим тогда встал из-за стола и ушёл курить на лестницу. Мне свекровь объяснила сама, спокойно, как рецепт пирога: у Вадика жена с квартирой, а Стасику с детьми надо подниматься.
Квартира, где мы живём, и правда моя, от мамы. Двушка на Брагине, четвёртый этаж. Большая комната наша, маленькая – мастерская. Мне пятьдесят шесть, я портниха и после закрытия ателье шью на дому: подгонка, шторы, платья на выпускные и свадьбы.
– Трёшка теперь Стасова, Вадим. Вот пусть Стас и думает.
– У Стаса двое мелких и ипотека. Жена с младшим дома сидит.
– А ты через день в рейсе. С ней кто будет? Ночью кто будет?
– Ты ж дома работаешь.
Он сказал это без злости, обычным голосом, каким говорят про погоду. И пошёл в маленькую комнату. Там у окна стоял манекен в примётанном платье цвета чайной розы – заказ к свадьбе, примерка назначена на завтра. Вадим обхватил манекен поперёк и понёс в прихожую. Подол зацепился за дверную ручку, и я услышала, как лопнула нитка.
– Вадим, это заказ. Завтра примерка.
– Примеришь на кухне, делов-то.
– На кухне? Сестре невесты? Между плитой и холодильником?
– Инн, ну не начинай. Человек после операции.
Он поставил манекен в угол у вешалки, лицом к стене, и пошёл вниз за остальными пакетами. Телефон я достала прямо там, в прихожей.
***
Стасу я позвонила по громкой связи, чтобы слышали оба. Стас младше Вадима на двенадцать лет, ему сорок шесть, и со всеми он разговаривает на ходу.
– Инн, давай без нервов, – начал он вместо «здравствуй». – Это ненадолго. Мама встанет – вернётся к себе.
– Мама приехала с двумя чемоданами. Это ненадолго?
– Там зимнее. Ноябрь скоро.
– Приезжай в субботу. Распишем, кто с ней когда. Сиделку пополам.
– В субботу у младшего утренник. И какая сиделка, у меня платёж двадцатого.
– Тогда завтра я везу её к тебе.
– Выписку почитай. Её трясти нельзя. Всё, Инн, мне некогда.
Вадим стоял в дверях кухни и всё слышал.
– Ну что, поговорила?
– Поговорила. Твой брат велел её не трясти.
– Вот и не тряси. Переночуем, а там видно будет.
Выписка лежала на тумбочке под зеркалом. Я прочитала её стоя. Вверху фамилия, внизу рекомендации: контрольный осмотр травматолога на дому через месяц, до осмотра никаких поездок, ходунки только по квартире.
Ходунки Вадим принёс со второго захода, вместе с пакетом из аптеки.
Постелили мы ей на моей тахте в мастерской. Ткани я сложила в коробки и задвинула под раскройный стол. Пока Вадим пересаживал мать из коляски, она не выпускала папку из рук.
– Папку мою не трогай, синюю. Там всё моё. И ключи от дома мне под подушку. Вон, на шнурке, с уточкой.
Деревянную уточку Стас выпилил ещё в школе, на трудах. Клюв у неё давно отбит.
Свекровь устроилась, подтянула одеяло к подбородку. Я присела на край раскройного стола.
– Зоя Аркадьевна, а вы сами-то к нам хотели?
– Мне куда скажут, туда и еду. Я теперь не хозяйка, я ж не барыня. Мне бы чаю, Инночка. И форточку прикрой, сквозит.
Ночью она звала меня три раза. В полночь – пить. Потом – повернуть на другой бок. Под утро – потому что приснилось, что у неё дома пожар и горит герань на окне. Вадим спал: ему с утра в рейс.
Ближе к пяти я перестала ложиться. Села на кухне подшивать вручную тот самый подол, при лампе над плитой. Шов получался кривой, я распарывала и шила снова.
А в девять в дверь позвонили. Я совсем забыла: на это утро стояла примерка. Сестра невесты, розовое платье и большое зеркало – в той самой комнате, где теперь лежала свекровь.
Примерка при свекрови
Заказчица, совсем молоденькая, мерила платье у меня на кухне, между холодильником и столом. Зеркало я сняла в ванной, ей оно было по пояс, и она приседала, чтобы увидеть подол.
– Инна! Инночка! – донеслось из комнаты. – Кто там у тебя?
– Заказчица, Зоя Аркадьевна. Сейчас подойду.
– Повернуть меня надо. И пусть дверь не открывают, дует.
Я повернула. Вернулась. Подколола бок. Свекровь позвала снова, уже насчёт чая, а потом спросила на всю квартиру:
– Это сколько ж ты за такое платье берёшь? Я в её годы себе сама шила, на «Зингере».
Девочка покраснела до ключиц.
– Я, наверное, в другой раз.
– Подождите, тут же булавки.
– Ничего, я осторожно.
Переоделась она быстрее, чем я успела их вынуть, и пообещала позвонить. Вечером написала: ткань заберёт, дошьют в ателье, там спокойнее. Предоплату попросила вернуть. Я вернула в ту же минуту, по номеру телефона.
А что я могла ей ответить? Что у меня за стенкой свекровь после операции и это ненадолго?
За следующие недели так ушло шесть заказов. Кому-то я отказала сама – некуда было посадить человека. Кто-то позвонил, услышал, как меня зовут из комнаты в который раз за полчаса, и пообещал перезвонить. Не перезвонил. По моим расценкам – двадцать шесть тысяч, если считать по-честному.
Вадиму я попробовала об этом рассказать вечером, когда он вернулся из рейса.
– Да отложи ты эти платья. Это ж не работа, подработка. Мама важнее.
Сказал и пошёл в мастерскую расставлять на моём раскройном столе мамины лекарства и тонометр. Выкройку, приколотую к ткани, он сгрёб одной охапкой и закинул на шкаф. Булавки посыпались на ковёр.
Я собирала их магнитом до ночи. Не помню уже, сколько их было, целая коробка, наверное. Помню только звук: каждая щёлкала о магнит.
В ателье, где я проработала почти до самого закрытия, была закройщица, которая держала булавки во рту, штук по десять сразу, и при этом спорила с заказчицами. Мы её боялись, а директор звал профессором. Ладно, это я не к тому.
Соседка через площадку, Люба, бывшая процедурная медсестра, на второй же день показала мне, как подтягивать свекровь простынёй, а не за руки. Любе шестьдесят восемь, и спина у неё крепче моей.
– Слушай сюда. Сорвёшь поясницу – будет у вас тут двое лежачих.
Свекровь в те дни часто вспоминала свою герань. Красная, на кухонном окне, отросток ещё от её матери. Кто её там польёт. Синюю папку она так и держала под подушкой, вместе с ключами.
Сколько ещё так? Этого мне никто не говорил.
***
К субботе я решила договориться по-хорошему. Взяла старую выкройку, перевернула и на обороте расписала неделю: будни до обеда – я, вечера – Вадим, выходные – Стас. Ночная сиделка – пополам на двоих сыновей. Внизу – сколько это стоит, по объявлениям.
Стас приехал не в первую субботу и не во вторую, а в третью. С пакетом мандаринов, в куртке, которую он, зараза, так и не снял, пока сидел.
Лицо у свекрови стало другое, мягкое.
– Стасик пришёл.
Он прочитал мой лист прямо у неё в комнате, стоя, не поднимая глаз.
– Инн, давай без нервов. Ночная сиделка – это под сорок тысяч в месяц. Откуда у меня?
– А трёшка?
– Трёшка – мамино решение. Тебя оно не касается.
– Меня касается мама на моей тахте. Вместо моей работы.
– Квартирой меня не попрекай. Мама сама так захотела.
Вадим подпирал косяк и крутил на пальце обручальное кольцо.
– Ну а куда, Инн. Потерпим ещё.
Стас поцеловал мать в макушку и уехал, не пробыв и часа. Мой лист остался на кухонном столе, под мандариновой шкуркой.
Ночью Вадим вышел курить на балкон. Я вышла следом, накинула его куртку поверх халата. Внизу кто-то заводил машину и никак не мог завести. Он заговорил, не оборачиваясь:
– Она мне ни разу не сказала, что я молодец.
Я ждала. Он затянулся и долго не выпускал дым.
– Я в армию уходил – она Стасика на ёлку повела, билеты пропадали. Отец провожал. А на первый мой рейс пирожков напекла. С капустой. Один раз за всю жизнь.
Голос у него сел, но не от злости. Вадиму пятьдесят восемь, и он с рассвета отсидел за рулём, до Москвы и обратно.
– Но она мать, Инн. Куда я её дену.
Я забрала у него сигарету и затушила о перила. Сама бросила сто лет назад.
Утром свекровь вытащила из-под подушки ключи с уточкой.
– Инночка, съезди ко мне. Шаль пуховую привези, холодно у вас. И герань забери, пропадёт.
В понедельник я поехала на Липовую гору.
Смотрины на Липовой горе
Ключ с уточкой повернулся вхолостую: дверь была не заперта. В прихожей стояли чужие белые кроссовки, пахло хлоркой.
– Вы от Станислава? – Из кухни вышла девушка лет тридцати с планшетом. На запястье у неё болталась резинка для волос с зелёной бусиной. – Он говорил, сегодня никого не будет.
– Я невестка хозяйки. А вы кто?
– Агентство. Показываем квартиру.
В большой комнате парень с девушкой мерили рулеткой простенок под шкаф. Ковёр свекрови лежал свёрнутым у батареи. Её вещи – коробки, узлы, торшер с бахромой – были стащены в дальнюю комнату и закрыты дверью. Парень держал рулетку неправильно, лента у него всё время гнулась, и мне по привычке захотелось подойти и показать.
– Заезд с первого числа, – объяснила риелторша, раз уж я спросила. – Договор на одиннадцать месяцев, тридцать восемь тысяч плюс залог. Собственник предоплату уже взял.
– Здесь прописана его мать. Она сейчас у меня, после больницы. Он вам это говорил?
Девушка перестала улыбаться.
– Нам сказали, квартира свободна.
– Уточните у него ещё раз.
Парень смотал рулетку. Шаль я нашла в шифоньере, в пакете с нафталином. Герань стояла на кухонном окне, засохшая по краям. Рядом с горшком лежала детская соска, голубая. У этих ребят детей не было, Стасову младшему пятый год. Чья она и откуда там взялась, я так и не узнала. Сунула её зачем-то в карман плаща.
***
Свекровь не дала мне даже разуться.
– Герань забрала? А то они поливать не станут.
– Кто – они, Зоя Аркадьевна?
Она посмотрела на меня и сразу отвела глаза – на стену, где раньше висели мои лекала. Пальцы стали собирать пододеяльник в складку.
– Стасик ещё в больнице сказал, – ответила она наконец. – Сдам, говорит, пока ты у Вадика. Платёж у них большой. А тебе там лучше будет, Инна присмотрит. Я ж не барыня, Инна. Куда мне было? Он ещё про пансионат говорил. Что там тоже хорошо.
Она отвернулась к стене. Шея под седым пучком оказалась совсем тонкой.
Значит, знала. Все эти недели знала и звала меня по ночам. Противно было, если честно.
– Папку дайте.
Она достала её из-под подушки без спора. Договор дарения лежал сверху, в прозрачном файле. Внизу второй страницы была строчка, которую я перечитала несколько раз: за дарителем сохраняется право пожизненного проживания и регистрации в указанной квартире.
– Нотариус это читала, – проговорила свекровь в стену. – Вслух. Стасик кивал.
– Вы домой хотите? Только честно.
Она помолчала.
– Хочу. Стасик обидится.
Ночью на кухне я всё посчитала на последней странице тетради для заказов. Четвёртую неделю свекровь лежит в моей мастерской. Каждую ночь я встаю к ней по три раза. Шесть заказов ушли в другие руки, это двадцать шесть тысяч. Ещё восемь тысяч – аптека и всё для ухода. А Стас за эти же недели нашёл людей, которые будут платить ему тридцать восемь тысяч в месяц за её дом.
Вадим пришёл после полуночи. Я рассказала, пока он ел. Он дожевал и положил вилку.
– Ну сдаёт. Ипотека у него. Маме у нас хорошо.
– Кто это решил, что ей у нас хорошо? Ты её спрашивал? Тебе Стас вообще говорил, что сдаёт?
Он полез за телефоном и тут же убрал его обратно в карман. Стас ему ничего не говорил.
– Не лезь в Стасовы дела, Инн.
Я не спала. Лежала и считала уже не деньги. А может, пусть сдаёт? Стасу правда тяжело, у него дети. Свекровь мне никто, а мужу мать. Дотерплю до весны, заказчицы вернутся. И кто я такая, чтобы решать, где ей лежать?
В четыре я встала и вышла в прихожую. Манекен стоял у вешалки, Вадим повесил ему на плечо мой плащ. Я сняла плащ и вернулась в кровать. Злая, и на себя тоже.
Сделать что-то раньше было нельзя, и дело не в терпении. В выписке ясно написано: до осмотра никаких поездок. Осмотр в среду. Жильцы в субботу. Между ними оставался один четверг.
Утром я позвонила в дверь напротив. У Любы на подоконнике сохли апельсиновые корки – от моли, она их всю жизнь сушит.
– Слушай сюда, – сказала Люба, когда я договорила. – Есть Римма. У моей сватьи полгода ходила. Не пьёт, руки хорошие.
Римме я позвонила тут же, не выходя от Любы. Ей пятьдесят четыре, голос низкий, говорит коротко. Будни, с девяти до обеда. Цену она назвала такую, что я села на Любину обувную полку. На первый месяц хватало ровно тех денег, что я с весны откладывала на новый оверлок.
– Адрес какой? – спросила Римма.
– Липовая гора. В четверг к десяти сможете?
– Смогу.
В среду пришла врач из поликлиники, посмотрела свекровь и разрешила выходить с ходунками. Вечером Вадим уехал на рейс до Вологды, с ночёвкой. Я ему ничего не сказала. Нарочно.
Обратно с теми же чемоданами
В четверг я застегнула на свекрови пальто, на этот раз как положено. Чемоданы собрала с вечера, те самые. Папку она держала сама.
Таксист, пожилой, в кепке, довёл её до машины под локоть, я несла ходунки. Всю дорогу свекровь держала на коленях горшок с геранью и смотрела в окно. Один раз спросила:
– А Вадик знает?
– Узнает.
– Заругается он на тебя.
– Пусть.
Больше она не спрашивала. А я смотрела в другое окно и думала: а если он после этого не вернётся домой?
Римма ждала у подъезда, высокая, в пуховике до пят, с огромной сумкой, из которой торчал пучок укропа. Вдвоём мы подняли свекровь в лифте на её этаж. Ключ с уточкой я вставила в замок, и дверь в этот раз оказалась заперта, как положено.
– Разберёмся, – сказала Римма в прихожей и первым делом спросила, где у свекрови кастрюли.
Коробки мы разобрали за час. Ковёр раскатали. Торшер с бахромой поставили на место, у кресла. Свекровь села в это кресло у окна и положила ладони на подлокотники.
– Дома.
И больше ни слова. Римма присела перед ней на корточки, чтобы быть вровень.
– Зоя Аркадьевна, я Римма. Буду у вас с утра до обеда. Чай вам какой?
– Крепкий. С сахаром.
– Значит, крепкий.
Стас приехал около часу дня. Видно, собирался до субботы вывезти мамины коробки в гараж: в руках у него был рулон мусорных мешков. Он остановился в дверях.
– Это что?
– Мама дома, – ответила я. – Давай без нервов, Стас.
Рулон выскользнул у него из пальцев и укатился под обувницу. Поднимать он не стал.
– В субботу люди заезжают. Я деньги взял. А ты в мою квартиру чужого человека привела!
– Я привела твою маму. В её дом.
– Она не просила.
– Просила, Стасик, – донеслось из комнаты.
Он сглотнул и перевёл глаза на меня.
– Есть договор с людьми. Я им что скажу?
– Скажи правду. Внизу второй страницы. Там и твоя подпись есть.
Я протянула ему договор. Он читал стоя, потом сел на низкую табуретку для обуви, колени выше локтей, и читал ещё. Из комнаты подала голос свекровь:
– Стасик, я дома. Я тут прописана.
Он поднял голову. Посмотрел на меня, на Римму, которая резала укроп на маминой кухне, на мамины тапки у порога. Открыл рот и закрыл.
– Мам, ты бы хоть позвонила.
– А ты бы хоть спросил.
Потом он вышел на площадку, и через дверь было слышно, как он говорит в телефон: «Нет. Не получится. Верну, всё верну».
Домой я ехала на автобусе. Облегчения не было. Было жалко оверлок.
Вадим позвонил в одиннадцатом часу вечера, из Вологды. По первой же фразе я поняла, что Стас дозвонился ему раньше меня.
– Ты мать мою вывезла, пока меня нет?
– Она поехала сама. Спроси её.
– Сама. Месяц лежала – и сама. Ты её чужой тётке сплавила, Инн. Она тебе что плохого сделала? Я тебя по-человечески просил: потерпи.
– Я терпела. Осмотр был вчера.
– Ты хоть понимаешь, как это выглядит? Сын в рейсе, а невестка мать из дома выставила.
– Не из дома, Вадим. Домой.
– Ну а куда ей теперь? К Римме твоей?
– Она дома, Вадим. Римма до обеда, вечером ты, если захочешь.
– Я на трассе, Инн. Мне утром назад ехать.
Он подышал в трубку и отключился, не попрощавшись.
***
К концу ноября всё вроде бы улеглось, если это можно так назвать.
Стас вернул жильцам деньги. Мне он с того четверга не звонит, а родне сказал, что я отобрала у него квартиру, – это мне передала Вадимова тётка из Рыбинска. Квартира как была его, так и осталась.
Вадим из рейса поехал не домой, а к матери. Через день заехал за бритвой и рубашками, собирал их в прихожей.
– Я у мамы поживу пока.
– Надолго?
– Как пойдёт.
Теперь он ночует у неё четыре ночи в неделю, днём там Римма. Со второго месяца он платит ей сам, из своих. Стас не дал ни рубля.
Со мной Вадим разговаривает про хлеб и про счётчики. В воскресенье мы обедали молча, и это было ещё не самое плохое воскресенье. Деньги на оверлок ушли, пара постоянных заказчиц так и осталась в ателье.
Соска до сих пор лежит в кармане плаща. Чья она – не знаю.
Свекровь звонит мне сама, раз в несколько дней. Ходит уже с палочкой, голос бодрый. В последний раз сказала:
– Чужая женщина мне кашу варит, Инна. При двух живых сыновьях.
Манекен снова стоит у окна в маленькой комнате, на нём новый заказ, а на дверной ручке до сих пор болтается обрывок той розовой нитки.
— Три года терпела унижения в чужом доме, пока случайно не узнала правду у нотариуса! — закричала невестка, размахивая документами о наследстве!