– Рада, убери эту картонную мелочь. Здесь человеку жить надо, – сказала свекровь.
Людмила Трофимовна поставила в моей мастерской складной стеллаж и пристроила на нижнюю полку банки с черенками. Четырнадцать штук, я потом пересчитала. Макеты со стола исчезли, а раскройный коврик лежал в коридоре, и свекровь через него переступила.
Я заглянула в кладовую. Зелёный купол моего театра был прижат сумкой с тапочками и плечиками, а сбоку торчала колонна, переломленная у основания. Вчера вечером я её закончила. Одиннадцать дней работы: вырезать, вышкурить, расписать под мрамор.
– Вы зачем всё это сюда перенесли? Я работу ещё не сдала.
– Так я на три недели всего, пока у нас в доме стояки меняют. Тут светло, окно на юг. Вот здесь и буду спать.
– Спать вы будете в гостевой, – сказала я. – Там диван и шкаф. А здесь я работаю.
Мне тридцать восемь, я макетчица. Делаю архитектурные макеты для проектных бюро: микрорайоны, фасады, а теперь вот драмтеатр, который город собрался реставрировать. Эту трёшку в Арбекове я купила в мае девятнадцатого года, за два с лишним года до свадьбы: девятьсот тысяч своих, остальное ипотека. Третью комнату я сразу отдала под мастерскую. Кирилл, мой муж, привёз мать второго марта, в понедельник, с двумя сумками и этим стеллажом.
Спать Людмила Трофимовна ушла в гостевую. А стеллаж так и остался у моего окна.
– Черенкам свет нужен, – объяснила она. – Это же розы. К маю укоренятся, я их в товариществе по триста пятьдесят продаю. Больше, чем твоя картонка, между прочим.
Колонну я точила заново на краешке стола, потому что остальное место заняли банки. Сдать театр надо было десятого апреля.
Три недели кончились в конце марта. Стояки в её доме поменяли. А банок на стеллаже стало шестьдесят. Я как-то посчитала: двадцать одна тысяча за сезон, если все приживутся.
И вот в субботу, двадцать восьмого марта, я вошла в мастерскую и увидела, как Людмила Трофимовна режет на моём раскройном коврике плёнку для парника. Моим макетным ножом. Лезвие после плёнки затупилось так, что на оргстекле оставляло заусенцы. Горло стало сухим и шершавым, будто я целый день дышала пылью от шкурки.
Я не стала ничего говорить. Я взяла стеллаж с обоих боков, вместе со всеми банками, и понесла. Он был очень тяжёлый, вода плескалась, но я донесла его до гостевой и поставила к её дивану. Плёнку и парниковые дуги сложила сверху.
– Вот здесь вам жить надо, Людмила Трофимовна, – сказала я. – А там человеку работать надо. Дверь в мастерскую с сегодняшнего дня закрывается.
Она стояла в проходе с ножом в руке.
– Ты в сыновней квартире мне указываешь?
– В моей. Я её купила до свадьбы.
Свекровь ушла на кухню и включила телевизор на всю квартиру. А я вернулась к столу, положила коврик на место и первый раз за месяц поставила свой театр туда, где ему положено стоять. Купол пришлось подклеивать, но новая колонна уже держалась. Ночью Кирилл сказал в темноте:
– Потерпи до мая. Не больше.
– До мая, – сказала я. – А дальше?
Он не ответил.
Театр я сдала на девять дней позже срока. Из восьмидесяти пяти тысяч бюро удержало двадцать процентов. Семнадцать тысяч. Я их посчитала в автобусе, когда возвращалась из бюро, и всю дорогу молчала. Кирилл, когда я ему об этом сказала, только вздохнул.
– Рад, ну это же мама. Куда я её дену?
В мае Людмила Трофимовна никуда не уехала.
***
– Однушку я продала, – сказала свекровь одиннадцатого июня за ужином, накладывая Кириллу картошку. – Два миллиона сто. Деньги на книжке: сыну на машину, мне на похороны. Жить буду тут, места хватает. Пропишешь меня, Рада, на следующей неделе, Кирилл с нами съездит.
Я положила вилку. Накануне я вернулась из бюро и не нашла на лоджии свои материалы. Четыре листа оргстекла и пачку ПВХ, двадцать три тысячи шестьсот рублей, свекровь вынесла к мусорным бакам. Когда я спустилась, оргстекло кто-то уже унёс, а пачка ПВХ лежала в луже. «Там всё равно хлам стоял, а мне банки ставить некуда», – отмахнулась тогда свекровь. И стеллаж свой из гостевой в тот же вечер переставила на лоджию.
А моя папка с документами на квартиру лежала на кухонном столе, раскрытая. Копий договора купли-продажи у меня всегда было две. Осталась одна.
– Вы брали мои документы?
– Я только посмотрела, сколько ты за неё заплатила. Интересно же, – ответила она. – А копию, может, Кирилл взял. Он же муж, имеет право.
Кирилл жевал и смотрел в тарелку.
– Прописки не будет, – сказала я. – И к первому июля вы снимаете себе квартиру. Деньги у вас теперь есть.
– Рада! – Муж наконец поднял голову. – Куда ей идти? Она же продала!
– Она продала. Не я.
Свекровь тут же отодвинула тарелку, встала и ушла в гостевую, не доев. Кирилл пошёл курить на лоджию, к её банкам. А я сидела одна на кухне и думала о том, что за почти пять лет брака сказала этой женщине «нет» всего два раза. Оба этой весной. И оба раза муж встал не рядом со мной.
Первое июля прошло. Людмила Трофимовна не съехала, а Кирилл сказал, что мать на улицу выгонять не даст. Вызывать полицию на мать мужа я не стала. И она вдруг перестала спорить. Стала вежливой, звала меня Радочкой, мыла за мной чашки. Надо было тогда насторожиться. Но я очень обрадовалась.
***
Повестка пришла шестнадцатого июля. Истец: Людмила Трофимовна. Ответчик: я. Взыскание долга по расписке, один миллион восемьсот тысяч рублей.
К повестке была приложена копия расписки. Печатный текст на полстраницы: двадцатого мая две тысячи девятнадцатого года я будто бы получила от Людмилы Трофимовны в долг на покупку квартиры названную сумму и обязалась вернуть по первому требованию. Внизу стояла моя подпись. Очень похожая. С таким же хвостиком на последней букве, как в договоре.
Квартиру я купила двадцать третьего мая. С Кириллом мы познакомились в марте того же года, и его мать я видела тогда один раз, на Пасху, за столом с куличом. Ни рубля у неё я не брала, ни тогда, ни после. Ипотеку на миллион девятьсот пятьдесят мне выдал банк, и все платёжки лежали в той самой папке.
А вечером она, как обычно, налила мне чаю. Мы жили под одной крышей: я и женщина, которая подала на меня в суд.
В субботу, восемнадцатого, в её товариществе было отчётное собрание. Людмила Трофимовна там председатель, а протокол каждый год пишу я, у меня почерк ровный. Ехать я не хотела. Кирилл уговорил: «Мама после собрания с тобой поговорит. Может, это ошибка какая-то, уладим без суда». Сорок человек сидели на лавках у правления, я – за столом с блокнотом.
Людмила Трофимовна отчиталась про воду и про шлагбаум. Потом сняла очки.
– И про личное скажу, раз уж все свои. Невестка моя взяла у меня в долг на квартиру и не вернула. Всю мою однушку, считай. А теперь из этой же квартиры меня гонит. Пришлось в суд на неё подать, да. Вот она сидит, пусть людям в глаза посмотрит.
Все головы повернулись ко мне. Сарафан на спине мгновенно прилип к спинке стула. Анатолий Кузьмич с двадцать девятого участка, который мне каждый год давал укроп для салата, переспросил:
– Люда, ты ей прямо всю однушку отдала?
– Всю.
Сколько из этих людей запомнят меня такой? И скольким из них она потом расскажет, чем всё кончилось?
Я встала. Блокнот положила на стол.
– Раз уж при всех. В девятнадцатом году у Людмилы Трофимовны была пенсия и эта самая однушка, которую она продала только в этом июне. Откуда тогда миллион восемьсот? Где выписка со счёта? И если бы мне дали такие деньги, зачем бы я в том же мае брала в банке почти два миллиона? Ипотеку свою я покажу любому. А расписку мы отдадим эксперту, ходатайство я подам на первом же заседании.
Стало тихо. Анатолий Кузьмич снял кепку и почесал затылок.
– Люд, а правда, покажи выписку, – сказал кто-то с задней лавки.
– Собрание закрыто, – отрезала свекровь.
Разговаривать со мной после собрания она не стала. Домой я ехала на маршрутке одна, Кирилл остался «помочь маме с протоколом». Наверное, именно с протоколом. Я вышла на две остановки раньше и шла пешком вдоль Суры, и мне было одновременно страшно и легко, как при сдаче макета заказчику, когда переклеивать уже поздно.
Двадцатого августа судья назначила почерковедческую и техническую экспертизу. Сорок шесть тысяч за обе внесла я, потому что просила я. Кирилл в тот вечер положил передо мной лист.
– Подпиши мировое. Мама согласна на половину. Полквартиры на неё – и живём дальше, как жили.
– Половину моей квартиры за подпись, которую я не ставила?
Он забрал лист молча. Заключение эксперта пришло тридцатого сентября. Я прочитала его в канцелярии суда, стоя у окна, два раза подряд.
***
Четырнадцатого октября, в среду, судья огласила решение. Подпись на расписке выполнена не мной, а другим лицом с подражанием моей подписи. Текст и подпись нанесены на бумагу не ранее две тысячи двадцать пятого года. То есть расписку, датированную девятнадцатым, напечатали совсем недавно. В иске отказать. Сорок шесть тысяч за экспертизу взыскать с истицы. Материалы о подделке направить в полицию.
Кирилл приехал за матерью к концу заседания. Людмила Трофимовна в коридоре не плакала. Она развернулась к сыну и сказала на весь этаж:
– Ты же мне сам договор принёс! Ты сказал: вот дата, вот сумма, вот её подпись, всё тут!
– Мам, тише, – сказал Кирилл.
Значит, вторую копию взял всё-таки он. И отнёс матери вместе с образцом моей подписи на последней странице.
Дома свекровь прошла в гостевую и закрыла дверь. А Кирилл остановился в прихожей, не снимая куртку, и сказал ей через дверь:
– Мам, ты не собирайся пока. Рада остынет.
Пальцы закололо, как после десяти часов с макетным ножом, когда их уже не чувствуешь, а работу бросить нельзя. Остыну. Значит, она так и будет жить в моей гостевой, а я буду ждать следующей бумаги с моей подписью.
Я нашла в телефоне грузовое такси. Три тысячи за час, грузчики в стоимости. Приехали через сорок минут, двое, в одинаковых оранжевых жилетах. Я показала им стеллаж на лоджии, две сумки свекрови, коробки и парниковые дуги. Потом сняла с антресолей спортивную сумку Кирилла и поставила рядом.
– Куда везём? – спросил старший.
– Садовое товарищество «Приозёрное», участок двадцать семь. Там домик.
Людмила Трофимовна вышла из гостевой, когда грузчики несли стеллаж через прихожую. Вода из банок капала на плитку.
– Ты меня в октябре в летний домик? Меня, пожилую женщину?
– У вас два миллиона сто от однушки, – сказала я. – Снимите квартиру. Вместе с сыном.
Кирилл всё ещё стоял в куртке.
– А меня за что?
– За копию договора. Ты её принёс.
– Я три года ипотеку платил вместе с тобой! Из моей зарплаты тоже!
– Посчитай и подай в суд, – сказала я. – Только расписку не рисуй.
Старший грузчик кашлянул и попросил придержать дверь. Свекровь тут же сдёрнула с вешалки пальто, не попадая в рукав, и вышла первой, в тапках, а сапоги несла в руке. Кирилл взял сумку и пошёл за ней. Он не обернулся.
Когда машина во дворе завелась, я вернулась в мастерскую и села за стол. И поняла, что в квартире не работает телевизор, не капает вода и никто не зовёт меня Радочкой. Эта тишина была моей.
***
Отопление в нашем доме дали через два дня после суда. Три ночи Кирилл с матерью прожили в домике на обогревателе, потом он отвёз её к сестре в Кузнецк. Оттуда Людмила Трофимовна обзванивает всё товарищество и рассказывает, что невестка выставила её на мороз, а суд купила своими макетами для администрации. Анатолий Кузьмич позвонил мне сам, спросил, правда ли про экспертизу, и я прочитала ему заключение по телефону.
Кирилл ночует у напарника. Иск о разводе я подала пятнадцатого, в четверг. А вчера мне пришла копия его иска: о разделе. Он насчитал свою половину ипотечных платежей за три года нашего брака. Шестьсот десять тысяч. Он их не выдумал, ипотеку мы и правда гасили из одного кошелька, и я это знаю.
Из полиции пока не звонили.
Макет театра стоит под стеклом в холле городской администрации, пока сам театр закрыт на реставрацию. Колонна на месте. Я ходила смотреть на него одна, в будний день. Охранник прочитал мою фамилию на табличке, сверил с пропуском и спросил, не я ли это делала.
-Брат отказал мне в своей крови. Я отказала ему в родительском доме.