Два года назад, в ноябре, у Ирины и Никиты лопнул шланг стиральной машины. Ночью, пока они спали. Утром Ирина проснулась от звонка в дверь: на пороге стоял сосед снизу, в мокрых тапках, бледный от злости. У него обрушился натяжной потолок в двух комнатах, залило новый ламинат, испортило диван и телевизор.
Оценщик насчитал четыреста двенадцать тысяч. Сосед готов был идти в суд, но согласился подождать месяц, если ему возместят ущерб без разбирательств. Таких денег у них не было. Никита ходил по квартире, хватался за голову и повторял: «Ну и что теперь делать?» Ирина подумала один вечер и продала свою машину. Серебристую «Мазду», которую купила ещё до свадьбы и очень любила. Покупатель нашёлся за неделю. Соседу отдали всё до копейки.
— Ты у меня героиня, — сказал тогда Никита и обнял её. — Я тебе потом новую куплю. Вот увидишь.
Ирина не обижалась, что не купил. Она знала, сколько он зарабатывает.
Никита работал учителем физкультуры в школе. Тридцать восемь тысяч с классным руководством. Он любил свою работу, дети его любили, на школьных соревнованиях его класс всегда брал призы. Ирина гордилась им. Сама она работала ведущим андеррайтером в страховой компании, оценивала риски по крупным договорам. Получала сто сорок тысяч плюс годовую премию. Разница была большая, но её это не смущало. Она выросла в семье, где мама зарабатывала больше папы, и никогда не видела в этом ничего страшного.
Деньги они распределили сразу после свадьбы. Ирина платила за съёмную двушку на Береговой, тридцать пять тысяч в месяц. Покупала продукты. Оплачивала отпуск, раз в год, на море. Никита платил за коммуналку и бензин для своей старенькой «Лады», на которой ездил на работу и по делам. Всё остальное каждый тратил как хотел.
Так они жили пять лет. Без ссор из-за денег. Ирина считала это главным достижением своего брака.
Последние полгода Никита стал особенно ласковым.
Он приносил ей кофе в постель по субботам. Покупал цветы без повода: тюльпаны, хризантемы, один раз огромный букет пионов в декабре, неизвестно где найденных. Встречал с работы, если она задерживалась. Массировал ей плечи, когда она засиживалась вечером за ноутбуком.
— Ты у меня столько работаешь, — говорил он. — Я так тебе благодарен. За всё. Ты не представляешь как.
Ирина таяла. Она думала, что у них просто наступил хороший период. Что Никита наконец понял, сколько она вкладывает в семью, и оценил. Подруга Лена, услышав про пионы в декабре, сказала: «Слушай, береги такого. Таких больше не делают».
Ирина берегла.
Свекровь, Вера Павловна, жила одна в однокомнатной квартире на другом конце города. Работала до пенсии кассиром в универмаге, пенсию получала двадцать шесть тысяч. Ирину она с самого начала встретила настороженно. Не грубо, но с каким-то постоянным прищуром.
— Ирочка, а сколько ты сейчас получаешь? — спрашивала она на каждом празднике. — Сто? Больше? Ну надо же. А Никитушка-то у нас всё тридцать восемь. Несправедливо как-то, правда?
Ирина отшучивалась.
Особенно свекровь раздражали Иринины покупки. Новые сапоги, кожаная сумка, зимнее пальто. Вера Павловна осматривала каждую вещь и говорила:
— Ох, дорогая, наверное. Хорошо, когда деньги есть. Некоторые вот так не могут себе позволить.
В феврале Ирине сообщили, что по итогам года ей положена премия. Четыреста двадцать тысяч. Выплатят в марте, в первой декаде. Ирина пришла домой и рассказала Никите. Он подхватил её на руки и закружил по коридору.
— Иришка! Вот это да! Ну ты молодец! Это ж сколько всего можно сделать!
— Я на машину отложу, — сказала Ирина. — Наконец-то. Продам ещё немного со вклада, добавлю, возьму что-нибудь хорошее, не новое, но надёжное. Надоело на такси ездить.
— Конечно, конечно. Правильно.
Потом он ещё не раз возвращался к этому разговору. Ирина тогда не обращала внимания.
— Ирина, а премию точно в марте дадут?
— Точно.
— А какого числа? До восьмого или после?
— Не знаю, Никита. Вроде до десятого. А что?
— Да просто. Интересно. Подарок тебе на Восьмое марта хотел подобрать, вот и думаю.
Через неделю он завёл другой разговор. Вечером, за ужином, будто между делом.
— Ирина, слушай. А давай откроем общий счёт? Ну, семейный. Сейчас в банках такие есть, на двоих. Премию туда положишь, процент хороший. И мне удобно, если что, видеть, сколько у нас.
— Зачем, Никита? У меня вклад, там процент не хуже.
— Ну, чтобы вместе. Мы же семья. Что твоё, что моё.
— Пусть лежит, где лежит, — сказала Ирина. — Мне так спокойнее. Я же на машину коплю, мне снимать скоро.
Никита пожал плечами и больше не настаивал. Только на следующий день опять принёс цветы.
В начале марта Вера Павловна позвонила и пригласила их на ужин. В субботу, к шести.
— Посидим по-семейному, — сказала она. — Давно не собирались.
Ирина удивилась. Свекровь звала их к себе редко, раз в полгода, на дни рождения. Но поехала.
Квартиру свекрови было не узнать. Ирина остановилась на пороге комнаты. Вместо старого дивана с вытертыми подлокотниками стоял огромный угловой, светло-бежевый, с подголовниками и встроенными полочками. В углу, у окна, массажное кресло, чёрное, кожаное, с пультом на подлокотнике. На стене новый телевизор, большой, почти во всю стену. По полу тихо жужжал робот-пылесос. На кухне, куда Ирина заглянула, сияла новая варочная панель и встраиваемая духовка.
— Ничего себе, Вера Павловна, — сказала Ирина. — Вы ремонт сделали?
— Ну, обновила кое-что, — свекровь довольно улыбнулась. — Сколько можно на старом сидеть.
Стол был накрыт хорошо: салаты, запечённая курица, нарезка, вино. Говорили о погоде, о школе, где работал Никита, о соседке, которая разводилась. А потом, когда подали чай, Вера Павловна вздохнула и положила на стол стопку бумаг.
— Дети, у меня беда.
Это были графики платежей. Четыре кредита. Банк такой-то, мебельный магазин, магазин техники, кредитная карта. Ирина взяла листы и пробежала глазами. Угловой диван — девяносто семь тысяч, в рассрочку. Массажное кресло — сто двадцать. Телевизор, варочная панель, духовка, пылесос — ещё шестьдесят с чем-то. Плюс кредитка. Всего остаток по долгам — двести девяносто восемь тысяч.
— Платежи в месяц четырнадцать тысяч двести, — сказала свекровь. — А пенсия двадцать шесть. Вы понимаете? Мне жить не на что. Я уже два раза просрочила. Мне звонят каждый день.
— Вера Павловна, — осторожно сказала Ирина. — А зачем вы столько всего сразу взяли?
— Ну как зачем? Пожить хотелось по-человечески! Мне шестьдесят три года! Всю жизнь на кассе простояла, всю жизнь на старом диване просидела. Я что, не заслужила? Спина у меня болит, вот и кресло. А диван старый совсем развалился.
Никита сидел, опустив голову.
— Мама, — сказал он. — Я бы помог. Ты же знаешь. Но у меня тридцать восемь. Мне самому едва хватает. Бензин, коммуналка, телефон. Я правда не могу.
— Я знаю, сынок, — сказала Вера Павловна мягко. — Я знаю.
И перевела взгляд на Ирину. Долгий, внимательный взгляд, как будто считала что-то в уме.
— А вот Ирочка у нас хорошо зарабатывает, — сказала она. — Сто сорок, да, Ирочка? Банки таким дают под хороший процент. С такой зарплатой одобрят сразу.
Ирина не сразу поняла.
— Вера Павловна, вы о чём?
— Ну как о чём. Ты возьмёшь кредит. На триста тысяч. На себя. Закроешь мои долги разом. А потом будешь потихоньку гасить. Тебе это, с твоей зарплатой, ерунда. Тысяч десять в месяц. Ты даже не заметишь.
Ирина положила графики платежей на стол.
— Нет, Вера Павловна. Я не буду брать кредит на чужие покупки. Вы купили массажное кресло и угловой диван. Это ваше решение. Я за него отвечать не должна.
Свекровь побледнела, потом покраснела.
— Вот как ты заговорила. Чужие покупки. Я, значит, чужая? Возьми триста тысяч в кредит, раз муж мало получает! Семья должна помогать друг другу!
— Мама права, Ирина, — вдруг сказал Никита.
Ирина повернулась к мужу. Он смотрел на неё прямо, без смущения.
— Ну правда. У тебя зарплата сто сорок. А у меня тридцать восемь. Для тебя триста тысяч — это два месяца. Ну что тебе стоит? Маме правда тяжело.
Ирина смотрела на него и не узнавала.
Пять лет брака. Пять лет он ни разу не требовал от неё денег. Ни разу не попрекал её зарплатой, не завидовал, не сравнивал. И вот сидит за этим столом, у этого массажного кресла, и говорит: «Ну что тебе стоит».
Она вдруг почувствовала себя здесь чужой. Совсем. Как будто попала на семейный совет, где всё было решено до её прихода, и её позвали только затем, чтобы она подписала.
— Почему я должна оплачивать массажное кресло за сто двадцать тысяч? — спросила она. — Объясни мне, Никита. Почему?
— Потому что ты можешь! — Никита повысил голос. — А мама не может! Вот почему! Ты всегда такая правильная, такая расчётливая. Своё, чужое. Где твоё сердце, Ирина? Мама плачет, а ты калькулятор достала!
Вера Павловна действительно плакала. Тихо, промокая глаза салфеткой.
— Нам пора, — сказала Ирина и встала.
Обратно ехали молча. Никита вёл свою «Ладу», смотрел на дорогу, сжимал руль. Ирина смотрела в окно. Огни города, мокрый снег, рекламные щиты.
Дома, пока Ирина снимала сапоги, у него звякнул телефон. Он глянул на экран, быстро убрал его в карман. Ирина успела увидеть только начало: «Ну что, поговорил с ней? Ты обещал…»
Он продолжил с порога.
— Ты понимаешь, что ты сделала? Ты маму унизила! Она тебя как родную позвала, она тебе душу открыла, а ты? «Чужие покупки». Ты обязана поддерживать моих родственников! Мы семья! Это нормально, когда в семье тот, у кого больше, помогает тому, у кого меньше!
— Никита, я и так вкладываю в эту семью больше. Я плачу за квартиру. За продукты. За отпуск. Я свою машину продала, когда у нас соседа затопило. Помнишь?
— Ну, это другое.
— Чем другое?
— Ну… Это для нас было. А тут для мамы.
Он ушёл в комнату и включил телевизор. Ирина осталась на кухне.
Она сидела, держа в руках остывшую чашку, и вдруг вспомнила.
Пионы в декабре. Кофе в постель. Массаж плеч. «Я так тебе благодарен». Полгода. Ровно полгода, с сентября. К тому времени он уже знал о долгах матери.
«Ирина, а премию точно в марте дадут?»
«А какого числа? До восьмого или после?»
Ей вдруг стало холодно. Она поставила чашку на стол. Вспомнила точнее. Никита начал спрашивать про премию ещё в январе, до того, как ей объявили сумму. Он знал, что премия будет. Она сама говорила ему ещё осенью: в этом году, скорее всего, хорошая. И всю зиму он спрашивал, когда.
А Вера Павловна позвала их на ужин в первую субботу марта. За несколько дней до выплаты.
Ирина не спала до трёх.
Утром в воскресенье, когда Никита ещё спал, ей позвонила хозяйка квартиры, Тамара Викторовна. Голос у неё был извиняющийся.
— Ирина, простите, что в выходной беспокою. Мне тут из управляющей компании пришло письмо. У вас долг по коммуналке. Тридцать одна тысяча. За пять месяцев. Я думала, может, ошибка какая? Вы же всегда так аккуратно платили.
Ирина взяла ноутбук и зашла в личный кабинет управляющей компании. Пароль она знала, Никита когда-то сам ей сказал на всякий случай. Последний платёж был в сентябре. С октября — ни одного. Долг рос каждый месяц, с пенями.
Коммуналку платил Никита. Каждый месяц, тысяч шесть. Так договорились.
Она закрыла ноутбук и пошла в спальню.
— Никита. Проснись.
Он открыл глаза.
— Что?
— Почему мы пять месяцев не платим за коммуналку? Мне хозяйка звонила. Тридцать одна тысяча долга.
Никита сел. Помолчал. Потёр лицо.
— Ирина… Ну… Я маме переводил. Ей платить было нечем. Каждый месяц по шесть, по семь. Я думал, потом погашу.
— С какого месяца?
— С октября.
— То есть ты с октября знал про её долги?
Он опустил глаза.
— Знал. Она мне ещё летом сказала, когда кресло это брала. Я ей говорил, мама, не надо, но она уже подписала.
— А пионы? — тихо спросила Ирина. — Кофе в постель? «Я тебе так благодарен»? Тоже с октября?
Никита молчал.
— Ты обещал ей, что я помогу?
Он долго не отвечал. Потом кивнул.
— Ну… Я сказал, что в марте у тебя премия. Что ты закроешь. Мама сказала, лучше кредит, тогда премию не тронешь, на машину останется. Она же как лучше хотела. Я думал, ты согласишься. Ты же всегда соглашаешься.
Ирина стояла у кровати.
Больнее всего было даже не от вранья. Враньё она бы, может, пережила. Больнее было то, что он всё решил без неё. Сидел с матерью и делил её премию, которую она ещё не получила. Её работу, её ночи над договорами, её проверки, её нервы. Делил на мамины кредиты и мамины диваны. А потом вчера, за столом, сделал так, будто это она, Ирина, жадная и бессердечная. Будто это она виновата, что мама плачет.
— Хорошо, — сказала она. — Давай так. Если ты считаешь, что маме надо помочь, помоги. Возьми кредит сам. На себя. Триста тысяч. Твоя мама, твоё решение. Банк тебе даст, у тебя официальная зарплата.
Никита уставился на неё.
— Ты с ума сошла? У меня тридцать восемь! Если я возьму кредит, у меня платёж будет тысяч двенадцать! Мне на бензин не хватит! Я же тогда ничего не смогу! Это же весь мой бюджет!
— А мой бюджет?
— Ну у тебя же больше.
— То есть рисковать должна я. Потому что у меня больше. Отвечать перед банком, если что, тоже я. А ты будешь смотреть.
— Ну… Ну да. Так логичнее.
Ирина кивнула. Медленно, как будто соглашалась.
— Понятно, — сказала она.
Весь день она занималась делами. Перевела хозяйке тридцать одну тысячу за коммуналку со своей карты, с пенями. Написала: «Тамара Викторовна, долг закрыт. Больше не повторится». Позвонила маме в Ярославль. Хотела поговорить о ерунде, но мама сразу услышала по голосу.
— Ирина. Что случилось?
Ирина рассказала. Коротко, без подробностей: свекровь, кредиты, коммуналка, премия.
Мама долго молчала.
— Хочешь, я приеду?
— Не надо, мама. Я справлюсь.
— Я знаю, что справишься. Ты всегда справляешься. Я спрашиваю, хочешь ли ты.
Ирина подумала.
— Приезжай на майские. Просто так. Погуляем.
Потом она сходила в магазин. Приготовила ужин.
Никита весь день ходил за ней. То ласково, то сердито. Приносил чай. Пытался обнять. Говорил, что она всё неправильно поняла, что он хотел как лучше. Что мама старый человек.
Днём он сел напротив неё на кухне.
— Ирина, ну давай компромисс. Не триста. Двести. И не кредит, а из премии. Ты же всё равно получишь четыреста двадцать. Двести маме, двести двадцать тебе на машину. Возьмёшь подешевле. А я тебе буду возвращать. Каждый месяц. По три тысячи.
— По три тысячи, — повторила Ирина. — Это почти шестьдесят семь месяцев. Больше пяти с половиной лет.
— Ну да. Зато честно.
— А коммуналку за пять месяцев ты мне тоже по три тысячи будешь возвращать? Или её ты уже вернул маме?
Никита замолчал и ушёл в комнату. Через полчаса Ирина слышала, как он вполголоса говорит по телефону: «Мама, ну я стараюсь… Ну не получается… Ну она упёрлась…»
Больше Ирина в тот день о деньгах с ним не говорила.
Вечером, после ужина, она достала из шкафа его большой синий чемодан. Тот самый, с которым они ездили в Турцию прошлым летом. На её деньги.
Никита стоял в дверях спальни, держа в руках кружку.
— Ты что делаешь?
Ирина открыла его половину шкафа. Сложила свитера, джинсы, рубашки. Спортивные костюмы, в которых он ходил на работу. Кроссовки, две пары. Бритву, зубную щётку, шампунь. Зарядку от телефона. Его ноутбук.
— Ирина. Ты что, серьёзно?
Она застегнула чемодан. Выкатила в коридор, поставила у двери. Положила сверху, под ручку, квитанцию за коммуналку, которую распечатала днём.
— Это что? — спросил он.
— Твоя часть, — сказала Ирина. — Тридцать одна тысяча. Я её заплатила. Можешь не возвращать. Считай, это мой последний вклад в твою семью.
— Ирина, ну подожди. Ну давай поговорим.
— Мы поговорили. Вчера и сегодня. Я подаю на развод, Никита. Завтра. Квартиру я снимаю на себя, договор на моё имя. Тебе есть куда поехать. К маме. Там новый диван. Угловой. Тебе понравится.
Он стоял, держа в руках кружку, и смотрел то на чемодан, то на неё.
— Ты меня выгоняешь? Из-за кредита? Из-за какого-то кредита?
— Нет, — сказала Ирина. — Из-за пионов.
Он не понял. Она видела, что он не понял. Он моргнул, поставил кружку на тумбочку, надел куртку. Взял чемодан за ручку. Квитанция упала на пол, он поднял её, скомкал, сунул в карман.
На пороге он обернулся.
— Ты пожалеешь. Ты одна останешься. Кому ты нужна со своими деньгами.
— Ключи, Никита.
Он положил ключи на тумбочку рядом с кружкой и вышел. Ирина слышала, как он спускается по лестнице, не дождавшись лифта. Как внизу хлопнула дверь подъезда. Как во дворе завелась «Лада», чихнула, заглохла, завелась снова.
Она закрыла дверь на оба замка. Вымыла его кружку. Поставила в сушилку.
В половине двенадцатого телефон звякнул. Сообщение от Веры Павловны.
«Ирочка, Никита у меня. Что ты удумала?! Совсем с ума сошла?! Он мне всё рассказал. Ты понимаешь, что мне его теперь кормить?! У меня пенсия двадцать шесть, кредиты!!! Кредит когда оформишь???»
Ирина прочитала. Посмотрела на три вопросительных знака в конце.
Потом нажала на имя свекрови, пролистала вниз и выбрала «Заблокировать». Телефон спросил, уверена ли она. Ирина нажала «Да».
Положила телефон экраном вниз на тумбочку, выключила свет и легла посреди кровати. Раскинула руки. Впервые за пять лет никто не тянул на себя одеяло.
За окном шёл мокрый мартовский снег. В понедельник надо было подать заявление на развод. Во вторник поговорить с хозяйкой о продлении договора. А в среду, кажется, должны были прийти деньги.
— Три миллиона восемьсот? — переспросила Марина. — А вы взяли пять двести. И мой гараж тоже хотели заложить!