Часы в отцовской квартире остановились в марте. Большие, настенные, в деревянном корпусе, с маятником за стеклом. Отец сам собрал их когда-то из списанных деталей, когда ещё работал на часовом заводе, и сорок лет заводил по воскресеньям, ровно в девять утра. Ольга так и не смогла заставить себя открыть дверцу и тронуть ключ.
Последние три года она жила на два дома. Утром — работа в проектном институте, где она была ведущим сметчиком. Вечером — автобус через весь город, в Арбеково, к отцу. Сварить суп на два дня, разложить таблетки по ячейкам, помочь дойти до ванной. После тяжёлого нарушения кровообращения Николай Степанович ходил с палочкой и плохо управлялся левой рукой. Потом обратно, на Московскую, где они с Борисом жили восьмой год.
Борис был недоволен.
— Опять к отцу? Третий раз за неделю. Оля, у тебя вообще муж есть?
— Боря, ему тяжело одному. Ты же знаешь.
— Пусть сиделку наймёт. У него пенсия.
— Сиделка стоит сорок тысяч. У него пенсия двадцать шесть.
— Ну вот и не наша это забота.
Ольга не спорила. Она разрывалась между двумя квартирами и работой, приезжала домой к одиннадцати, утром вставала в шесть. Похудела на семь килограммов. Борис этого не замечал. Он замечал только, что ужин не всегда готов вовремя, а в субботу жены опять нет дома.
Однажды в феврале отцу стало плохо ночью. Он позвонил в половине второго, говорил с трудом. Ольга вызвала скорую на его адрес и разбудила мужа.
— Боря, отвези меня к папе. Пожалуйста. Такси сейчас не дождёшься.
Борис приоткрыл один глаз.
— Оля, мне в шесть вставать. Скорая же едет. Чем ты там поможешь?
Она поехала на такси, которое ждала двадцать пять минут на морозе. В приёмном отделении просидела до утра, держа отца за руку. Утром позвонила на работу, отпросилась. Борис позвонил в обед и спросил, где лежит его зарядка от телефона.
Отец замечал всё.
Однажды осенью, когда она меняла ему постельное бельё, он вдруг взял её за руку здоровой правой.
— Оленька. Сядь.
Она села на край кровати.
— Ты на себя посмотри. Ты же прозрачная стала. Ты всё мне, им, всем. А себе что?
— Папа, ну что ты.
— Я серьёзно. Ты обещай мне. Когда меня не будет, ты подумай о себе. Хоть раз. Не отдавай всё. Ни им, ни мне, никому.
— Папа, перестань.
— Обещай.
Она пообещала. Хотя совсем не представляла, как это — думать о себе. Она никогда так не жила.
— И ещё, — отец помолчал, подбирая слова. — Ты говорила, свекровь с вас за квартиру берёт. Десять тысяч.
— Ну, символически. За износ.
— За износ, — отец хмыкнул. — А ремонт ты там сама делаешь. И Борька твой зарплату матери носит. Оленька, я ничего не говорю. Это твоя жизнь. Но я на это смотрю и мне не по себе. Ты им не жена и не невестка. Ты им касса.
— Папа…
— Молчу. Только ты им про меня ничего не рассказывай. Что у меня есть, чего нет. Обещаешь?
Тогда Ольга не поняла, о чём он. Поняла позже, у нотариуса.
Отца не стало в марте, через две недели после его семьдесят девятого дня рождения. Ольга остановила часы сама, как он когда-то просил. Сказал: «Когда я уйду, останови. Потом заведёшь, когда будешь готова». И с тех пор не заходила в его комнату дальше порога.
В сентябре нотариус выдала ей свидетельство о праве на наследство. Двухкомнатная квартира в Арбекове, в панельном доме, где отец прожил тридцать пять лет. И деньги. Ольга знала, что отец откладывал, но не знала, сколько. Оказалось — три миллиона четыреста тысяч на трёх вкладах. Он копил всю жизнь: продал гараж, когда перестал водить, не ездил на курорты, носил одну куртку десять лет. И всё это время делал вид, что у него ничего нет, чтобы дочь не отказывалась от помощи.
Ольга долго сидела на лавочке у нотариальной конторы, держа на коленях папку с документами, и плакала.
Первой позвонила Любовь Петровна. Через три дня после нотариуса, хотя Ольга никому, кроме мужа, не говорила, что получила свидетельство.
— Оленька, — голос у свекрови был непривычно мягкий. — Как ты, деточка? Держишься? Ты, если что надо, звони. Мы же родные люди.
За восемь лет свекровь ни разу не назвала её «деточкой». И ни разу не позвонила просто так.
Борис после этого тоже изменился. Стал внимательным. Встречал с работы, приносил цветы, сам мыл посуду. Однажды вечером спросил, как бы между делом:
— Оля, а сколько там у отца на счетах-то было? Ну, примерно?
Она сказала. Он присвистнул.
— Ничего себе. А что ты думаешь с этим делать?
— Хочу купить своё жильё, Боря. Нам с тобой. Наконец-то.
— А папину квартиру?
— Пока оставлю. Не могу её продавать. Не сейчас.
Квартира на Московской, где они жили, принадлежала Любови Петровне, матери Бориса. Ей она досталась от её собственной матери. Сама свекровь жила в трёхкомнатной на Окружной, а эту двушку пустила сыну с невесткой после свадьбы.
— Живите, — сказала она тогда. — Но помните: квартира моя.
Об этом она напоминала постоянно. При каждом визите, а приезжала она каждую неделю. Когда Ольга хотела переклеить обои в спальне, свекровь сначала велела показать образцы, потом забраковала все три и выбрала свои — бежевые, в мелкий цветочек. Когда Ольга купила новый кухонный гарнитур, Любовь Петровна заставила переставить его, «как было у мамы». Когда Ольга повесила в прихожей картину, свекровь сняла её и сказала: «Дырки в стене не делай, это не твоя стена».
Ремонт за восемь лет Ольга делала трижды. Каждый раз за свои деньги. Каждый раз с разрешения.
Через неделю после разговора про наследство Борис пришёл с идеей.
— Оля, я тут подумал. Давай продадим папину квартиру. Добавим твои деньги. И купим большой дом. В Засечном, например. Там сейчас хорошие участки. Будем жить нормально, как люди, с огородом. Мама тоже сможет приезжать на лето.
— Боря, я же сказала. Папину квартиру я продавать не буду.
— Ну почему? Она старая, хрущёвка почти. Ты же там жить не собираешься.
— Может, и собираюсь.
Он нахмурился.
— Ладно. Не хочешь квартиру — понятно. А деньги? Ну давай хотя бы деньги вложим. В общее что-то. Мы же семья.
— Боря, я хочу оставить их на своё будущее. На наше. Купить своё жильё, когда найду подходящее. И чтобы была подушка. Я никогда в жизни не имела подушки.
Борис посмотрел на неё так, будто она сказала что-то неприличное. Потом встал и ушёл в комнату. Три дня он почти с ней не разговаривал. Отвечал односложно, ел молча, спать ложился, отвернувшись к стене. Только один раз, уже в темноте, сказал в стену:
— Мама, между прочим, считает, что ты должна поделиться. Не только со мной. С семьёй. Ты же в семье живёшь, не одна.
— Твоя мама знает про наследство?
Борис не ответил. Сделал вид, что спит.
А в четверг вдруг сказал:
— В воскресенье едем к маме. На ужин. Она всех зовёт.
— Всех — это кого?
— Ну, Глеба с Лизой тоже. Посидим по-семейному. Давно не собирались.
Ольга удивилась. Глеб, младший брат Бориса, приезжал к матери от силы раз в два месяца. Его жена Елизавета, кажется, вообще недолюбливала свекровь. Семейные ужины у них случались только на дни рождения, и то не всегда.
В воскресенье в квартире на Окружной был накрыт большой стол. Любовь Петровна встретила невестку у двери, обняла, поцеловала в щёку. Ольга не помнила, чтобы свекровь хоть раз её обнимала.
— Оленька, проходи, проходи. Как ты? Похудела совсем, бедная. Ну ничего, сейчас покушаешь.
Глеб с Елизаветой уже сидели за столом. Глеб, худощавый, в очках, неловко поздоровался. Елизавета, яркая, с длинными нарощенными ресницами, оценивающе осмотрела Ольгу с головы до ног и улыбнулась.
— Привет, Оля. Мы так рады тебя видеть.
Ольга тогда ещё ничего не поняла. Даже подумала, что, может, свекровь наконец решила относиться к ней по-человечески. После всего, что случилось с отцом.
Перед тем как сесть, Любовь Петровна налила всем по рюмке и встала.
— Давайте сначала помянем Николая Степановича. Хороший был человек. Пусть земля ему будет пухом.
Все выпили. Ольга тоже, и у неё защипало в глазах. Свекровь видела её отца два раза в жизни: на свадьбе и на одном дне рождения. Ни разу ему не позвонила за три года. Но всё равно было тепло оттого, что кто-то вспомнил.
Ужин был хороший. Голубцы, салаты, пирог с капустой. Любовь Петровна подкладывала невестке лучшие куски. Елизавета расспрашивала про работу и восхищалась её серьгами. Борис сидел рядом с матерью и улыбался. Глеб больше молчал и ковырял вилкой салат.
Между горячим и чаем Борис достал телефон и показал всем фотографии.
— Вот, смотрите. Это в Засечном. Участок двенадцать соток, дом двухэтажный, баня. Пять восемьсот просят. Я с хозяином уже созванивался.
— Ой, красота какая, — всплеснула руками Елизавета.
— Боря, — тихо сказала Ольга, — мы же это не обсуждали. Я сказала, что папину квартиру не продаю.
— Ну это так, на будущее, — отмахнулся он и убрал телефон.
Когда подали чай, Любовь Петровна отставила свою чашку и сложила руки на столе.
— Ну, дети. Раз уж мы все собрались, давайте поговорим о деле. Оленька, мы все тебе очень сочувствуем. Папа твой был хороший человек. Царство ему небесное. Но жизнь продолжается. И вот у тебя теперь наследство.
Ольга поставила чашку.
— Три миллиона четыреста, — продолжила свекровь, будто читала с бумажки. — Это немалые деньги. И я считаю, что в семье их надо распределить по-честному. Чтобы всем было хорошо.
Ольга посмотрела на мужа. Борис не отвёл глаз. Смотрел спокойно, даже немного торжественно. Значит, это он сказал матери точную сумму. Неделю назад, когда она сама ему назвала. И сегодняшний ужин — его идея. Вместе с мамой.
— Значит, так, — Любовь Петровна загнула палец. — Глебу с Лизой — половина. Миллион семьсот. У них ипотека, двенадцать лет ещё платить. Закроют — и будут жить спокойно. Это первое.
Глеб покраснел и пробормотал: «Мама, ну неудобно как-то». Мать на него даже не посмотрела.
— Дальше. Лизе — девятьсот тысяч на машину. У неё «Логан» совсем старый, она с ребёнком в садик ездит, ей нужна нормальная.
Елизавета радостно кивнула.
— Оля, ты не думай, — быстро добавила она. — Мы же не чужие. И тебе одной столько куда? У тебя же ещё квартира папина есть. Ты её сдавать можешь. А нам правда тяжело. У нас ребёнок.
Глеб дёрнул жену за рукав. Елизавета отмахнулась.
— Оставшиеся восемьсот, — свекровь загнула третий палец, — мне. Я вам восемь лет квартиру даю бесплатно. Мне зубы надо делать, и в санаторий хочу. Я заслужила. Вот так. Это справедливо. Борь, ты согласен?
— Конечно, мама, — сказал Борис. — Очень справедливо. Мы же одна семья. Оля, ну что ты смотришь? Мама всё правильно говорит.
Ольга сидела и смотрела на мужа. На его спокойное лицо, на его довольную улыбку. Он сидел за одним столом со своей матерью, братом и его женой, и вместе с ними делил деньги её отца. Отца, который носил одну куртку десять лет, чтобы дочери было на что жить. Отца, к которому Борис за три года не приехал ни разу.
Она почувствовала, как внутри поднимается что-то горячее и тяжёлое.
— Моё наследство — не кормушка для вашей семейки! — отрезала Ольга.
За столом стало тихо. Глеб замер с вилкой в руке. Елизавета перестала улыбаться. Кто-то в соседней квартире включил телевизор, и сквозь стену донеслась музыка из рекламы.
Любовь Петровна побледнела. Потом медленно выпрямилась.
— Ты как со мной разговариваешь? Ты за моим столом сидишь! Извинись немедленно!
— Не буду.
— Оля! — Борис повернулся к ней. — Ты что себе позволяешь?! Мама тебе восемь лет квартиру даёт! Бесплатно! Мы бы без неё по съёмным мотались! А ты жадничаешь! Неблагодарная!
— Бесплатно? — Ольга посмотрела на него. — Боря, давай я тебе напомню. Бесплатно — это как?
Она начала загибать пальцы, как только что свекровь.
— Первый ремонт, восемь лет назад. Проводка, сантехника, полы. Двести восемьдесят тысяч. Мои. Второй, через три года. Окна, все четыре, и балконная дверь. Сто девяносто. Мои. Обои в спальне, которые выбрала твоя мама. Сорок. Кухня, которую она велела переставить. Двести двенадцать. Ванная, плитка, новая ванна, бойлер. Триста. Тоже мои. Итого больше миллиона — миллион двадцать две тысячи. В чужую квартиру. С разрешения.
— Это для вас же, — фыркнула Любовь Петровна. — Вы там жили.
— Мы там жили. А квартира ваша. Вы сами мне это каждую неделю напоминаете.
Ольга повернулась к мужу.
— А ещё, Боря, продукты. Восемь лет почти всё покупала я. Коммуналку платила я. Твою страховку на машину платила я. Холодильник, стиральную машину, телевизор, диван — я. А твоя зарплата где? Ты же отдаёшь её маме. Почти всю. «На хозяйство», как ты говоришь. Какое хозяйство, Боря? Чьё?
Борис открыл рот. Закрыл.
— У меня одно пальто шестой год, — тихо сказала Ольга. — Я в нём к папе ездила. На автобусе. Через весь город. Пока ты дома сериалы смотрел. Ты к нему за три года ни разу не съездил. Ни разу. Даже когда он в больнице лежал.
Глеб опустил глаза. Елизавета смотрела в свою чашку.
Любовь Петровна встала из-за стола.
— Ну всё. Хватит. Раз ты такая, раз ты так со мной, — съезжайте из моей квартиры. Оба. Ты и твой муж. Я свою квартиру заберу. Посмотрим, как ты запоёшь, когда жить будет негде.
Борис испуганно посмотрел на мать. Потом на жену.
— Оля, ну погоди. Ну не надо так. Мама, сядь. — Он повернулся к Ольге и понизил голос. — Оля, ну отдай хотя бы половину. Ну миллион семьсот. Глебу на ипотеку. Это же брат мой. А остальное — как хочешь. Ну будь человеком.
Ольга посмотрела на него и вдруг всё поняла. Окончательно.
Он уже выбрал. Не сейчас, давно. Может, ещё тогда, когда отдал матери первую зарплату. Может, когда в первый раз сказал «у тебя вообще муж есть?». Он выбрал маму, брата, их ипотеки, машины и зубы. А она в этом выборе была кошельком. Тем, кто платит за ремонт, за продукты, за коммуналку. Тем, у кого теперь появились деньги, которые можно поделить.
Она достала телефон. Открыла банковское приложение. Пролистала историю на несколько лет назад.
— Боря. Посмотри сюда.
Он неохотно наклонился.
— Вот. Каждый месяц, восемь лет. Перевод Любови Петровне. Десять тысяч. С пометкой: «за квартиру». Мои переводы, Боря. Не твои. Твоя мама восемь лет брала с меня по десять тысяч в месяц. Ты помнишь? «Символически, за износ». Девятьсот шестьдесят тысяч, Боря. Это бесплатная квартира? Плюс ремонты на миллион двадцать две тысячи. Плюс коммуналка — ещё почти полмиллиона. Это два с половиной миллиона, которые я отдала в чужую квартиру. В квартиру, из которой меня сейчас выгоняют.
Борис смотрел на экран. Пролистывал. Месяц за месяцем, год за годом. Десять тысяч. Десять тысяч. Десять тысяч. Он, кажется, впервые видел эти цифры все вместе.
— Мама, — тихо сказал Глеб. — Ты что, правда с них деньги брала? Ты же говорила, они бесплатно живут.
— Это за износ! — вспыхнула свекровь. — Мебель изнашивается! Сантехника!
— Сантехнику я меняла, — сказала Ольга. — Всю. За свои.
Она убрала телефон в сумку и встала.
— Спасибо за ужин, Любовь Петровна. Голубцы были вкусные.
Она вышла в прихожую, оделась и ушла. Борис за ней не пошёл.
В такси пришло сообщение от Елизаветы: «Ну и сиди со своими миллионами. Одна». Ольга прочитала, подумала и не стала отвечать. Ответить было нечего: именно это она и собиралась сделать.
Ночь она провела в отцовской квартире. Впервые с марта. Легла на диван в большой комнате, не раздеваясь, укрылась старым пледом в клетку. Спать не могла. Смотрела на остановившиеся часы на стене и слушала, как в тишине гудит холодильник.
Стрелки показывали двадцать минут пятого. Она помнила, как в детстве отец сажал её на табуретку перед этими часами и давал подержать ключ. «Смотри, Оленька. Три оборота, не больше. Пружину не перетягивай. Часы как человек: если их всё время заводить до упора, они ломаются». Ей было лет шесть. Она тогда не понимала, о чём он. Сейчас понимала очень хорошо.
Под утро она всё-таки уснула. Ей снилось, что кто-то тихо ходит по кухне и ставит чайник.
Утром она поехала на Московскую собирать вещи.
Борис был дома. Взял отгул. Сидел на кухне, небритый, с кружкой холодного чая.
— Оля. Ты куда?
— В папину квартиру.
— Оля, ну не надо. Ну погорячились все. Мама вчера тоже перегнула, я понимаю. Давай всё спокойно обсудим.
— Мы вчера всё обсудили, Боря. Ты сказал, что делить моё наследство между твоей мамой, братом и его женой — это справедливо.
— Ну я не так имел в виду.
— А как?
Он не нашёл, что ответить.
Ольга достала из шкафа чемодан, начала складывать одежду. Борис стоял в дверях спальни и смотрел.
Через полчаса в замке повернулся ключ. Любовь Петровна вошла, как всегда, без звонка. Огляделась, увидела чемодан и поджала губы.
— Собираешься, значит. Ну-ну. Только гарнитур не трогай. И телевизор. И диван. Это теперь всё в моей квартире стоит, значит, моё.
— Я ничего крупного не беру, Любовь Петровна, — сказала Ольга, не оборачиваясь. — Только свои вещи.
— И смотри, чтобы обои не поцарапала, когда чемодан понесёшь.
Свекровь прошла на кухню, открыла холодильник, достала оттуда банку Ольгиного мёда и положила себе в сумку. Потом ушла, бросив сыну: «Вечером позвони».
Борис проводил мать до двери и вернулся.
— Ты что, разводиться собралась? Из-за денег?
— Нет, Боря. Из-за тебя.
— Да брось. Ну давай я маме скажу, чтобы она больше не лезла. Ну давай я Глебу скажу, что не надо. Давай всё как было.
— Как было — это я плачу за ремонт в маминой квартире, а ты отдаёшь маме зарплату? И десять тысяч «за износ» каждый месяц?
Он помолчал.
— Ну это мамина квартира. Её право.
— Её право, — согласилась Ольга. — Тогда давай так. Если ты хочешь, чтобы я осталась, верни мне хотя бы то, что я вложила в ремонт. Не всё. Хотя бы половину. Пятьсот тысяч. Ты же говоришь, что мы семья. Значит, это и твои ремонты тоже.
Борис вскинул голову.
— Ты с ума сошла? Откуда у меня пятьсот тысяч? И почему я должен платить за мамину квартиру? Это мамино. Всё, что в ней, — мамино. Ремонт тоже. Ты сама решила его делать.
— Вот видишь, — сказала Ольга. — Всё, что в ней, — мамино. Всё, что у тебя, — мамино. А всё, что у меня, — общее.
Она застегнула чемодан.
— Пока я ездила к отцу, ты меня упрекал. Спрашивал, есть ли у меня вообще муж. А сейчас, когда отца нет и у меня его деньги, ты вдруг стал внимательным. Цветы, посуда, «как ты, Оленька». Я дура, Боря. Я ведь поверила, что это ты из сочувствия.
Он молчал.
Ольга вызвала такси. Чемодан, две сумки, коробка с документами и ноутбуком. Кухонный гарнитур, телевизор и диван остались на Московской. Она решила, что не будет их забирать. Пусть остаются Любови Петровне. Вместе с бежевыми обоями в цветочек.
Ключи она положила на тумбочку в прихожей. Ту самую, над которой когда-то пыталась повесить картину.
Борис позвонил на третий день. Потом приехал сам, вечером, с тремя розами в целлофане.
— Оля. Мама больше не будет ничего просить. Я с ней поговорил. Возвращайся. Ну или давай я к тебе перееду, сюда. Тут места хватит.
Ольга стояла в дверях отцовской квартиры и не пускала его дальше порога.
— Сюда, Боря? В папину квартиру? К которой ты за три года ни разу не подъехал?
Он опустил розы.
— Ну я же не знал, что так всё…
— Ты знал. Ты просто думал, что я никуда не денусь.
Она закрыла дверь. Розы он оставил на коврике. Утром их уже не было: забрала, наверное, соседка.
В середине октября Ольга подала заявление о разводе. Борис сначала не соглашался, говорил, что она «истеричка» и «всё придумала». Но к началу ноября, когда понял, что она не передумает, сказал, что ему всё равно. Детей у них не было, совместной квартиры тоже. Делить, по большому счёту, было нечего: наследство по закону оставалось только её, а мебель в маминой квартире она забирать не стала. В начале ноября они подали совместное заявление в ЗАГС на Володарского.
Ровно через месяц, в первое воскресенье декабря, их развели. Борис пришёл один. Восемь лет назад они расписывались здесь же, в соседнем зале. Он поставил подпись, отдал ручку и сказал, глядя мимо неё:
— Мама просила передать, что ты ещё пожалеешь.
— Передай маме спасибо, — сказала Ольга. — За голубцы.
На работе Ольга спросила у знакомого юриста, можно ли вернуть деньги, вложенные в ремонт свекровиной квартиры. Юрист долго объяснял: теоретически можно попробовать через суд, как неосновательное обогащение. Но придётся доказывать каждый чек, срок давности по большей части платежей уже прошёл, а свекровь будет говорить, что ремонт делался для себя самих. Суд может растянуться на год, и не факт, что в её пользу.
Ольга подумала и решила не судиться.
— Пусть это будет цена, — сказала она юристу. — За то, что я восемь лет не хотела видеть очевидное.
Глеб позвонил ей через две недели. Неожиданно, поздно вечером.
— Оля, это Глеб. Ты извини, что так поздно. Я просто хотел сказать… Ну, в общем. Мне стыдно за тот ужин. Я маме сразу сказал, что не надо. Она не послушала. И Лиза… Ну, Лиза есть Лиза. Я ей объяснил, что так нельзя. Мы свою ипотеку сами закроем. Честно. Ты извини.
— Спасибо, Глеб, — сказала Ольга. И правда была ему благодарна.
Любовь Петровна, как ей потом рассказали, всем знакомым говорила, что невестка зажала наследство и бросила её сына. Борис переехал к матери на Окружную. А квартиру на Московской, с новым ремонтом, кухней и окнами, Любовь Петровна начала сдавать. Тридцать тысяч в месяц.
Ольга обживалась в отцовской квартире. Перебрала его вещи: одежду отдала в церковь, книги разложила на полках, инструменты оставила в кладовке.
В нижнем ящике письменного стола, под старыми квитанциями и гарантийными талонами, она нашла конверт. Обычный почтовый, без марки. На нём отцовским почерком, неровным, правой рукой после болезни, было написано: «Оле».
Внутри лежал маленький листок в клетку. Всего две строчки.
«Это тебе. Не на ремонт чужих квартир. Папа».
Ольга села на пол прямо у стола и долго не могла встать. Он знал. Он всё видел и всё понимал. И копил не просто деньги, а возможность для неё однажды уйти.
Листок она положила под стекло на письменном столе. Туда, где отец когда-то держал её детские фотографии.
Потом сделала небольшой косметический ремонт: побелила потолки, поменяла линолеум на кухне. Сама выбрала обои. Светлые, однотонные, без всяких цветочков. И никому их не показывала.
Деньги на вкладах она не тронула. Ни рубля. Перевела их на один счёт и назвала его: «Папино». Решила, что потратит, когда будет знать на что. Может, на свою квартиру. Может, на что-то совсем другое. Главное, что решать будет она.
Соседка по площадке, Валентина Ивановна, которая знала отца тридцать лет, однажды заглянула с банкой квашеной капусты.
— Я, Оленька, по воскресеньям слышала, как Николай Степаныч часы заводит, — сказала она, стоя в прихожей. — Через стенку. Ровно в девять — щёлк-щёлк-щёлк. Я по ним кашу ставила. А сейчас тихо. Непривычно.
— Я заведу, Валентина Ивановна. Скоро.
— Ты не торопись. Когда сможешь.
В первое воскресенье декабря Ольга проснулась рано. Долго лежала, глядя в потолок. Потом встала, подошла к часам на стене.
Ключ висел рядом, на гвоздике, как всегда. Она сняла его, открыла стеклянную дверцу. Вставила ключ в скважину и повернула. Раз. Другой. Третий. Пружина пошла туго, потом мягче.
Ольга перевела стрелки. Без пяти девять. Подождала. Ровно в девять тронула маятник пальцем.
Часы ожили. Маятник качнулся, вернулся, качнулся снова. В тишине пустой квартиры раздалось негромкое, ровное тиканье. То самое, под которое она засыпала в детстве.
Ольга закрыла дверцу и повесила ключ на гвоздик. Постояла, послушала. Часы шли.
После развода я сразу заблокировала дополнительную карту бывшего мужа. Он попытался оплатить ею банкет на юбилее матери