Она лежала в маленькой комнате на нашем диване, укрытая моим клетчатым пледом. В коридоре стояли три чемодана, ходунки и пакет с больничными тапками. На самом большом чемодане болталась выцветшая бирка из Анапы, ещё с того лета, когда свекровь ездила туда с подругой.
Я так и стояла в куртке. С пакетом, в котором были кефир и полкило фарша на котлеты.
– Олег. На кухню.
Он пошёл не сразу. Сначала поправил матери подушку, потом подвинул ходунки ближе к дивану. Я закрыла за нами дверь и спросила прямо: почему со мной никто не поговорил?
На столе лежала больничная выписка, сложенная вчетверо. Я развернула её, пока он искал слова. Ходьба с ходунками, лестницы ограничить, контроль у хирурга через шесть недель после операции.
– А что говорить? – Олег развёл руками. – Маму сегодня выписали. Стас позвонил в обед, Алёна в слезах, Тимка ночами орёт. И у них пятый этаж без лифта. Ты её по той лестнице потащишь?
– У Стаса её квартира, – сказала я. – Бывшая её. Она её Стасу подарила, вот Стас пусть и ухаживает.
– Вер, ну ты сейчас считать будешь, кому что подарили?
Буду. Ещё как буду.
Полтора года назад Зинаида Фёдоровна оформила на младшего сына свою трёшку. Как положено, у нотариуса. Олег тогда сам сказал: мне не надо, у нас есть. У нас – это двушка моих родителей, доставшаяся мне по наследству. Стас с семьёй вскоре бросил съёмную и переехал к матери. Все были довольны, все хвалили свекровь за мудрость.
А в середине сентября она поскользнулась у них в ванной. Перелом шейки бедра, операция, двенадцать дней в больнице. Теперь ходунки и учиться ходить заново.
– Я с восьми до трёх в процедурном, – сказала я. – Ты на сменах. Кто ей днём воды подаст?
– Ну ты же раньше меня приходишь.
– Нет, Олег.
Он посмотрел так, будто я при нём пнула собаку.
– Нет – это как? На улицу её выставить?
– На улицу никто не выставляет. Пусть живёт, пока хирург не разрешит ей лестницу. В тот же день едет к Стасу. Я это говорю сегодня, чтобы потом никто не сказал, что не знал.
Олег долго молчал. Потом взял со стола мой фарш и зачем-то убрал его в морозилку, хотя я собиралась крутить котлеты. Я так и не поняла, зачем он это сделал.
– Ладно, – сказал он. – Там видно будет.
Из комнаты позвали тонко, по-больничному:
– Олежек, мне бы попить.
Он сорвался с места, как мальчишка. Через стенку я слышала, как он говорит ей вполголоса:
– Не обращай внимания, мам. Устала она.
Вот это «видно будет» я потом вспоминала много раз. И «устала она» тоже.
***
Утром в процедурном было как всегда: очередь с семи сорока, жгуты, пробирки, бабульки с направлениями. Одна принесла на анализ крови банку малинового варенья, перевязанную капроновым чулком, и всё время держала её на коленях, как кошку. Кому несла – не знаю. Не мне.
В перерыв я вышла на крыльцо и набрала Стаса.
– Вер, привет, – голос бодрый, на фоне кто-то визжит. – Как мама? Устроилась?
– Устроилась. На моём диване. Стас, давай сразу. Когда хирург разрешит ей подниматься по лестнице, я её привезу к вам.
Он засмеялся. Нехорошо так, через нос.
– Куда ты её привезёшь? Ты у нас была? Тут дурдом. Кирюхе двенадцать, Мишке семь, Тимка зубами мается, Алёна на таблетках. Мама у вас хоть выспится.
– Это её дом. Был.
– Вер, ты не понимаешь. Мы тут друг у друга на головах. Кирюха с Мишкой в проходной, Тимка с нами, у мамы своя. Им уроки негде делать.
– Стас, я не спрашиваю, удобно ли вам. Я говорю, как будет. Хирург разрешит лестницу – и я её привезу.
– Квартира – это мамино решение, – отрезал он. – Ты тут вообще при чём? Ты ей невестка, не дочь.
– Вот именно, – сказала я. – Не дочь.
Не помню уже, кто первым произнёс это слово – «досматривать». Олег вечером на кухне или Стас тогда по телефону. Кто-то из братьев. Но прилипло оно сразу, как жвачка к подошве.
– Слушай, ну кому её ещё досматривать, как не тебе? Ты ж медик, у тебя руки, – Стас говорил уже мягче, по-свойски. – И потом, она сама к вам хотела. Ты что, не знаешь?
В трубке заревел ребёнок, Стас крикнул куда-то в сторону «Алён, возьми!» и отключился.
Что значит – сама хотела, я тогда не поняла. Переспросить не успела: напарница высунулась из двери и замахала мне, что пришли на уколы и очередь уже до лестницы.
Счёт, который никто не просил
К середине октября у меня завелась тетрадка в клеточку. Обычная, школьная, с котёнком на обложке – другой в ларьке не было.
Туда я записывала всё. Сиделка Раиса, которая приходила в мои рабочие дни, когда у Олега смена: тысяча восемьсот рублей за день. Аптека. Поручень в ванную и стул для душа, без которых свекровь мыться отказывалась, и правильно отказывалась. Две с половиной недели вышли так: двенадцать тысяч шестьсот за Раису, девять тысяч четыреста аптека, пять тысяч поручень со стулом. Двадцать семь тысяч.
Для нас с Олегом это не катастрофа. Но и не мелочь, если у медсестры в поликлинике зарплата сорок с небольшим.
Вечером я сфотографировала страницу и отправила Стасу. Написала коротко: «Это за две с половиной недели. Предлагаю делить на двоих братьев, без меня. Я и так рядом с ней каждый вечер».
Он прочитал через минуту. Ответил через час. Пять тысяч переводом и подпись: «Вер, больше правда нет. У Тимки зубы, у Кирюхи кроссовки, Алёна в декрете».
Я сидела и разглядывала эти пять тысяч. Потом пошла к свекрови.
Она смотрела сериал на моём старом планшете, громко, с подушкой под спиной. Раиса научила её садиться самой, и она этим гордилась. Раиса вообще была громкая, бывшая санитарка из областной больницы, и звала свекровь «барышней». Свекрови нравилось.
– Зинаида Фёдоровна, а где ваша пенсионная карточка?
– У Алёны. А что?
– Двадцать две тысячи в месяц. Это ваши деньги, на вас. Давайте заберём карточку, будет на лекарства и на Раису.
Она медленно положила планшет на одеяло. Сериал продолжал кричать.
– У Стасика трое детей, – сказала она раздельно, как ученице. – Трое. А ты пришла мои копейки считать? Я всю жизнь детям отдавала и сейчас отдам. Не тебе указывать, куда мою пенсию.
– Я не указываю. Я спрашиваю, почему за вас плачу я.
– А потому что ты в семье, – отрезала она и снова взяла планшет.
Логика у неё была железная, и самое противное, что по-своему честная. Своё она отдала тем, кому считала нужным. Чужого не просила. Просто была уверена, что я – не чужое.
Олег, когда пришёл, посмотрел на перевод от брата и сказал только:
– Ну что ты её дёргаешь. Пусть. Я тебе с зарплаты отдам.
– Мне не надо с твоей зарплаты, Олег. Это и так наши общие деньги. Мне надо, чтобы Стас понял.
– Стас не поймёт, – сказал он. – Он с детства такой. Ему всегда давали, а он брал.
Сказал и сам, кажется, удивился. Ушёл курить на балкон и долго там стоял, хотя курить бросил ещё весной.
***
Ночью она позвала меня около трёх. Не Олега – меня. Он спал, как всегда, лицом к стене и с открытым ртом.
Я помогла ей встать, подала ходунки. Потянулась к выключателю.
– Не включай, – сказала она быстро. – Не надо большой свет. Стыдно мне.
Мы шли до туалета в темноте, по полоске от ночника в коридоре. Она переставляла ходунки, я держала её за пояс халата. Целую вечность, а на деле минуты три.
Потом, уже на диване, она вдруг сказала, не глядя на меня:
– Я ж сама всю жизнь. Сама. Отец ихний ушёл, Олегу двенадцать было, Стасу два. Я на фабрике и полы мыть по вечерам. Никого не просила. А теперь вот, чужая женщина меня в уборную водит.
– Я не чужая.
– Ну так и я говорю, – усмехнулась она. Помолчала. – А ведь я с Дашкой твоей сидела, помнишь? Когда у неё ветрянка была. Ты на сутках, Олег в командировке, а я её зелёнкой мазала, она орала на весь подъезд.
Помнила. Даше было пять. Свекровь тогда приехала через всю Кострому с сумкой яблок и неделю жила у нас. Я об этом забыла начисто, а она нет.
Я поправила ей одеяло. Она поймала мою руку.
– Ты Олегу не говори про уборную. Не надо ему.
Я ушла к себе и до утра не спала. Лежала, смотрела в потолок. Может, это я дрянь? Сижу с тетрадкой и считаю, как в магазине, а она меня когда-то выручила и ничего не считала. Олег сопел рядом. Хотелось растолкать его и спросить, а сам он что думает. Не растолкала.
В пятом часу я вышла на кухню, налила воды и открыла тетрадку с котёнком. Взялась за страницу, чтобы вырвать. Подержала. Закрыла тетрадку и сунула её в ящик с полотенцами.
Утром свекровь, как ни в чём не бывало, попросила:
– Съезди в субботу к Стасу. Пальто моё зимнее привези, холодает. В шкафу оно, в моей комнате. И книжечку синюю, с телефонами, в тумбочке у кровати.
В моей комнате, сказала она. Я запомнила.
Кровать, заказанная в августе
В автобусе передо мной сидела девочка с белым бантом размером с кочан капусты. Я почему-то вспомнила, как мама завязывала мне такие же, капроновые, а я их ненавидела. В третьем классе один бант сорвало ветром с балкона, и он до весны висел на козырьке подъезда, серый от сажи. Мимо ходили, смеялись. Впрочем, не о том речь.
Пятый этаж Стасовой пятиэтажки я прошла с двумя остановками. Ступеньки высокие, перила липкие. Свекрови с её ходунками тут правда делать было нечего, тут они правы.
Открыла Алёна, с Тимкой на бедре. Волосы в хвост, футболка в пятнах от каши.
– Ой. Вера. Стаса нет, он на работе.
– Я за пальто, Зинаида Фёдоровна просила. И книжку синюю.
Она посторонилась. В прихожей стоял детский сапог, доверху набитый каштанами. Кто их туда насыпал и зачем, наверное, уже никто не помнил.
Дверь в комнату свекрови была приоткрыта. Я толкнула её и остановилась.
Стены светло-зелёные, свежие, ещё пахнут краской. Двухъярусная кровать, синяя, с лесенкой. На нижнем ярусе комком лежало одеяло с машинками, на верхнем – Кирюхин ноутбук. Ни шкафа, ни тумбочки, ни коврика с оленем, ни иконы в углу. Ничего.
– А где её вещи? – спросила я.
– На балконе, в коробках, – Алёна перехватила Тимку поудобнее. – Пальто там в пакете, сверху. Я сейчас достану.
– Когда вы успели?
Она пожала плечом.
– Да кровать мы ещё в августе заказали. Полтора месяца везли, как раз пока мама в больнице лежала, и привезли. Ну а что, комната же пустая стоит.
В августе. Упала свекровь в середине сентября. В августе она ещё жила в этой комнате, смотрела тут свой сериал и пила чай с сушками.
– Алёна. А в августе куда вы её собирались деть?
Она посмотрела на меня с удивлением. Честным таким, детским.
– Так она ж к вам собиралась. Ещё весной сама сказала: у Олега тихо, лифт, Вера медсестра, доживу там. Мы и решили детскую сделать. Вы что, не знали?
Я молчала. Тимка тянул ко мне руку с обслюнявленной сушкой.
– Вер, – Алёна вдруг села на край нижнего яруса, прямо на одеяло. – Я не железная. Я второй год нормально не сплю. У меня Мишка с логопедом, Кирюха с двойками, этот на руках. Я её не подниму. Я и себя-то не поднимаю.
Голос у неё сел не от злости. От усталости. Мне на секунду стало её жалко. На секунду.
Книжечку синюю я так и не нашла. Перерыла обе коробки на балконе: полотенца, слоники, вязанье, фотографии в конвертах. Книжки не было. Алёна сказала, не видела.
Уже в дверях, когда я завязывала пакет с пальто, она тронула меня за локоть.
– Вы только маме не говорите, что я сказала. Она просила, чтобы до поры никто.
***
Дома я повесила пальто на спинку стула напротив дивана. Свекровь сразу его узнала, обрадовалась.
– Зинаида Фёдоровна, – сказала я. – Вы ещё весной решили переехать к нам?
Она не стала отпираться. Это я в ней всегда уважала.
– Решила. А что такого? Олег старший. Старший сын мать берёт, так всегда было. А квартиру младшему, ему нужнее. У него трое, а вы с Олегом в своей живёте. Вам моя зачем?
– А меня спросить?
– Тебя-то что спрашивать, – она даже удивилась. – Ты жена.
Посидела, разгладила на одеяле складку. И добавила, глядя мне прямо в лицо:
– Не нравится – вези меня к Стасу. Ты ж не повезёшь. Ты у нас правильная.
– Повезу, – сказала я. – В тот день, когда хирург разрешит лестницу.
Вечером я рассказала Олегу про кровать и про весну. Он мыл одну и ту же тарелку минут пять.
– Ну мало ли что мама говорила весной, – сказал он наконец. – Она много чего говорит.
Больше ничего не сказал.
Утром, на свежую голову, я переспросила. Специально. Она хочет к Стасу? Всерьёз?
– Всерьёз, – сказала она. – Вези. Посмотрю я, как ты повезёшь.
Дальше я делала всё по порядку. Позвонила в поликлинику, к которой она прикреплена, – это у Стаса за углом, – узнала, как вызвать участкового на дом. Распечатала расписание таблеток и упражнения от реабилитолога. Нашла такси с водителем, который помогает таким пассажирам. Контроль у хирурга был назначен на пятницу через неделю. Стасу я написала: «В субботу после контроля, к одиннадцати, привезу маму. Это её решение, она сама скажет».
Стас ответил одним словом: «Смешно».
Олег прочитал переписку у меня через плечо. Положил телефон на стол экраном вниз.
– Я её не повезу, Вера.
– Тогда повезу я.
– Если ты это сделаешь, – сказал он очень тихо, – я поеду с ней.
Пять этажей без лифта
Хирург на контроле был тот же, что оперировал. Молодой, рыжий, с кружкой, на которой кот в очках. За весь приём он из неё так ни разу и не отпил.
– Ну что, Зинаида Фёдоровна, всё стоит как надо, – сказал он, глядя в снимок. – С тростью, с перилами, потихоньку – лестницу можно. Только не геройствуйте.
Свекровь кивнула и посмотрела на меня. Я тоже кивнула.
В субботу Олег встал в шесть. Молча собрал её чемоданы, все три, с той самой биркой из Анапы. Я сложила в отдельный пакет лекарства на две недели, распечатки и тетрадку с котёнком. Свекровь сидела на кухне в зимнем пальто, хотя до такси оставалось ещё сорок минут.
Водитель, немолодой и молчаливый, помог ей сесть и сам убрал трость. Ехали минут двадцать. По радио женщина рассказывала, как квасить капусту, чтобы хрустела. Никто не выключил.
У Стасова подъезда свекровь долго смотрела вверх, на свои бывшие окна.
Пять этажей. Олег с чемоданами ушёл вперёд, потом спустился и взял мать под руку с одной стороны. Я с другой. На каждой площадке она останавливалась и держалась за перила. Дышала. Мы ждали.
На третьем она вдруг взяла меня за рукав.
– Вер. Может, домой?
Домой. Она сказала – домой. Про мою двушку.
Я стояла на этой площадке, между чьим-то велосипедом и банкой с окурками, и правда не знала, что ответить. Можно было развернуться. Олег смотрел на меня так, что можно было.
– Зинаида Фёдоровна, – сказала я наконец. – Вы сами решили.
Она отпустила рукав.
– Решила, – сказала она. И пошла дальше. Ступенька, трость, ступенька.
Дверь открыл Стас, в домашней футболке. Увидел мать на площадке, и у него дёрнулось лицо, совсем как в семнадцать, когда я впервые пришла к ним и свекровь при мне отчитала его за двойку по химии. Двадцать семь лет прошло, а лицо то же.
За его плечом стояла Алёна с Тимкой.
– Вер, ты чё творишь? – Стас даже не поздоровался. – Мы ж нормально жили.
– Вы – нормально, – согласилась я и протянула ему пакет. – Здесь лекарства на две недели. Расписание по часам. Упражнения. Телефон участковой, она придёт в понедельник, я договорилась. И тетрадка.
– Это что, счёт? – Он вытащил тетрадку с котёнком, полистал.
– Нет. Возвращать ничего не надо. Это чтобы ты знал, сколько стоит месяц.
– Зверь ты, Вера, – сказал он негромко.
Свекровь прошла мимо нас в квартиру, постукивая тростью по линолеуму. Не обернулась. Ни на меня, ни на Олега.
Олег поставил чемоданы в прихожей и снял куртку.
– Я побуду, – сказал он мне. – Поезжай.
***
Первый снег в тот год лёг в конце ноября, сразу толстый и мокрый.
Олег приехал за зимними ботинками в воскресенье. Позвонил в дверь, хотя ключи у него есть. Это я отметила.
Живёт он у Стаса. Спит на раскладушке на кухне, взял отпуск, потом перешёл на ночные смены, чтобы днём водить мать по квартире. Рассказывал ровно, как сводку.
Мальчишек Стас перевёл в большую комнату. Двухъярусную кровать разобрали, она теперь стоит на балконе вместо коробок. Мать вернулась в свою комнату, к шкафу и иконе. Ходит с тростью до лавочки у подъезда и обратно.
– Мама про тебя не говорит, – сказал Олег. – Совсем. Как будто тебя не было.
– А Алёна?
– Алёна со мной не разговаривает. И со Стасом через раз.
Я протянула ему ботинки. Он сел на пуфик в коридоре и стал переобуваться прямо здесь, хотя мог бы и дома. Там, в смысле. У Стаса.
Хотелось спросить, знал ли он про весну. Про то, что мать собралась доживать у нас ещё до перелома, до всякой больницы. Он ведь звонил ей каждый вечер, двадцать семь лет подряд. Не спросила. Побоялась, что скажет «знал». И побоялась, что скажет «нет».
– Даша звонила, – сказал он уже в дверях. – Ей бабушка нажаловалась. Что ты её выставила, как кошку.
– Даша мне тоже звонила. Сказала: мам, ты, конечно, жёстко.
– А ты?
– А я ей сказала: приезжай, поживи с бабушкой месяц. Она не приехала.
Олег хмыкнул. То ли согласился, то ли нет.
– Я вернусь, Вер, – сказал он. – Наверное. Когда она совсем окрепнет.
Наверное. Дверь закрылась.
Клетчатый плед так и лежит на диване в маленькой комнате, я его не убираю, сама не знаю почему. А синюю книжечку свекрови так никто и не нашёл. Иногда мне кажется, что она её выбросила сама, ещё весной, когда всё решила.
Я отвезла свекровь к сыну, которому она подарила трёшку, в тот же день, как хирург разрешил ей лестницу. Даже после того, как на третьем этаже она попросилась домой. Как бы вы поступили на моём месте: оставили бы её доживать у себя, раз так решили муж и она сама, или уход должен идти туда же, куда ушла квартира?
— Отдайте свою двушку молодым, а сами переезжайте в однушку. Вам двоим хватит, — сватья распоряжалась чужим имуществом