— Мы уже нашли тебе адвоката! — мама открыла дверь так быстро, будто всё утро стояла за ней. — Хороший, по семейным делам. У Люды племянницу вёл.
Я посмотрел на её домашние тапочки, потом на собственные мокрые ботинки.
— Мам, я за дрелью.
— Конечно, сначала вещи заберёшь. Проходи. Папа в комнате.
Из комнаты вышел отец, пожал мне руку и зачем-то похлопал по плечу. На столе лежали визитка, блокнот и печенье, которое мама доставала только для гостей.
— В час позвонишь ему, — продолжила она. — Я договорилась. Он сначала бесплатно выслушает, потом решите.
— С кем договорилась?
— С адвокатом. Ты меня слышишь вообще?
Я снял один ботинок. Второй снимать не стал.
— Мы с Катей поссорились вчера. Не разводимся.
Мама посмотрела на отца. Он опустил глаза, как человек, которому заранее велели не вмешиваться.
— Сегодня не разводитесь, завтра опять придёшь с чемоданом. Надо думать наперёд.
— Какой чемодан? Я домой ночевать пошёл.
— Ты мне написал, что больше не можешь.
Это я действительно написал. Вчера, сидя в машине у нашего подъезда. Ещё дописал: «Ей всё мало, что ни сделаю — не так». Мама ответила: «Приезжай». Я не приехал, но и не объяснил, что через десять минут поднялся домой.
— Погорячился, — выговорил я.
— Только не начинай теперь её оправдывать.
На кухне щёлкнул чайник. Отец потянулся к нему, хотя никто не просил. Я поставил снятый ботинок на пол.
— Дрель где?
— На балконе, — ответил отец. — Только аккумулятор я вчера поставил, ещё не снял.
— Подожди со своей дрелью, — мама отодвинула визитку ко мне. — Тут серьёзный разговор.
У нас с Катей тоже был серьёзный разговор. Только совсем не тот, который за ночь успела организовать мама.
Полтора месяца назад мы затеяли перестановку в детской. Дочь пошла в школу, старый низкий стол ей стал неудобен. Катя выбрала новый, я собрал его. Над столом оставалось повесить полку. Я обещал сделать это в ближайшие выходные.
В первые выходные поехал помогать отцу на дачу. Во вторые подменил товарища на работе. В третьи просто забыл. Вчера Катя позвонила мастеру. Я услышал цену и возмутился, что в собственном доме мне уже не доверяют два отверстия просверлить.
— Так просверли! — крикнула она. — Третий раз прошу!
— У меня инструмент не здесь.
— А забрать его полтора месяца нельзя было?
Я напомнил про собранный стол, про работу, про дачу. Катя спросила, почему у моих родителей любая просьба имеет дату, а у неё — «потом». После этого мы спорили уже обо всём сразу. Дочь закрыла дверь в свою комнату. Я вышел в машину и написал маме.
Сегодня утром мы почти не разговаривали. Я сам набрал отца, спросил, дома ли он. Решил забрать дрель, повесить полку, а потом уже нормально поговорить с Катей. Теперь стоял в коридоре, где меня готовили к разделу имущества.
— Мам, я инструмент заберу и поеду.
— Ты хоть сядь. Я не чужой человек, могу спросить, что случилось.
Я сел на край стула. Мама поставила передо мной чашку и сразу открыла блокнот.
— Квартира у вас в браке куплена. Тут понятно. Машина тоже. А дачные деньги, что мы давали, надо отдельно вспомнить.
— На какие дачные деньги?
— Когда участок продавали. Мы вам сто восемьдесят тысяч дали на первый взнос. Я всё помню.
— И мы их вместе тратили. Мам, закрой.
Она положила ладонь на страницу.
— Антон, один разговор ни к чему тебя не обязывает. Просто будешь знать, как себя защитить.
— От Кати?
— От ситуации.
Отец помешивал пустой ложкой чай. Я поймал его взгляд, но он снова отвернулся.
— Ты вообще слышала, из-за чего мы поссорились? — спросил я.
— Какая разница, из-за чего? Ты написал, что тебя не ценят.
Я взял чашку и тут же поставил: горячая ручка обожгла пальцы.
— Из-за полки. Я обещал её повесить и не повесил.
— Так могла спокойно напомнить.
— Она напоминала.
— Значит, не так напоминала, если до крика дошло.
С балкона донёсся короткий писк зарядного устройства. Отец слишком охотно поднялся посмотреть аккумулятор. Я остался перед маминым блокнотом и впервые заметил, что в нём уже написано имя моей дочери.
— А это что?
— По ребёнку вопросы. Когда видеться, как забирать. Я не хочу, чтобы она тобой манипулировала.
— Кто?
— Катя, кто же ещё.
Я подвинул блокнот обратно. Вчера вечером мне хотелось, чтобы хоть кто-нибудь признал меня правым. Вот мама и признала, целиком, вместе со всем, чего я ей не рассказывал.
— Ты Кате звонила?
Мама поправила ворот халата.
— Я по-человечески спросила, что происходит.
— Когда?
— Утром. Она не взяла. Я написала.
Я вытащил телефон. От Кати было одно сообщение, пришедшее сорок минут назад: «Антон, я твоей маме отвечать не буду. Разбирайся сам».
Ниже лежал пересланный текст: «Если решила разрушать семью, делай это честно. Ребёнком шантажировать не позволим. Антон уже консультируется».
Я прочёл два раза. Мама смотрела в окно.
— Я ещё ни с кем не консультировался.
— Будешь. Я потому и написала, чтобы она понимала.
— Что понимала? Что я собрался уйти?
— Что ты не один.
Я набрал Катю. Она ответила после длинных гудков.
— Что?
— Я у родителей. Мама сама это придумала. Я к адвокату не записывался.
Мама резко повернулась. Я поднял руку, попросил не перебивать.
— А сообщение ты ей сам дал написать? — спросила Катя.
— Нет. Я вчера ей пожаловался. В машине.
— Понятно.
По её голосу было слышно: ничего хорошего ей пока не стало понятно.
— Я наговорил лишнего. Что ты меня не ценишь. Про полку не объяснил.
— А про то, как я тебя четыре раза просила, тоже?
— Тоже.
Мама бесшумно сложила руки на груди. Отец вернулся с чемоданчиком, остановился у двери.
— Я сейчас дрель заберу и домой поеду, — продолжил я. — Ты дома?
— Я с Машей в библиотеке. Через час будем. Полку сегодня мастер должен был вешать, я пока не отменяла.
— Я сделаю.
— Ты уже обещал.
Мне захотелось спросить, зачем она специально так отвечает при маме. Потом вспомнил: она не знала, что мама слышит каждое слово.
— Тогда приезжай, и решим с мастером. Сам ему позвоню. Если за выезд уже надо платить — заплачу.
— Не надо сейчас ничего отменять за меня.
— Хорошо.
Катя помолчала.
— И маме объясни, пожалуйста, чтобы Маша этого не слышала. Она вчера и так испугалась.
Я пообещал и отключился. Мама немедленно потянулась к своей трубке.
— Ну я сейчас ей напишу, что вы помирились.
— Мы не помирились.
Она застыла.
— Ты же домой едешь.
— Да. Разговаривать. Можешь ничего ей не писать?
— Я только как лучше хотела.
— Знаю. Но про ребёнка ты написала зря.
Мама встала, стала собирать нетронутое печенье. Одну печенинку уронила, подняла и бросила в мусорное ведро, хотя пол был чистый.
— Теперь я виновата. Вчера мать хорошая, когда пожаловаться, сегодня опять плохая.
— Вчера я зря написал так, будто всё кончено. Надо было тебе сразу сказать, что я домой поднялся. Но адвоката я не просил.
— А если через месяц понадобится?
— Тогда сам найду.
— Ну конечно. Сам. Только потом не приезжай с пустыми руками, когда она у тебя всё заберёт.
Я поставил чашку в мойку и повернулся к отцу.
— Аккумулятор заряжен?
Он протянул чемоданчик, но ручку не отпустил.
— Подожди, бур там проверь. Я в гараж брал, мог выложить.
Мы вышли в прихожую, открыли чемоданчик на тумбе. Нужное сверло лежало на месте. Отец перебрал остальные, хотя хорошо видел, что я смотрю на него.
— Ты тоже думаешь, мне разводиться надо?
— Я не знаю, что у вас там.
— Маме это не мешает.
Из кухни донёсся звон посуды. Отец понизил голос.
— Ты матери поменьше на горячую голову пиши. Она ведь потом ночь не спит.
— Пап, а она Кате зачем про дочь пишет?
Он закрыл чемоданчик.
— Это зря, да.
— Скажи ей. Только от себя.
Мама появилась в дверях прежде, чем он успел ответить. В руке держала визитку.
— Возьми хотя бы. Не обязывает.
— Не возьму.
— Тебе трудно бумажку в карман положить?
Я уже надел второй ботинок. Отказ от бумажки выглядел нелепой борьбой за какую-то мелочь, и мне снова захотелось уступить, лишь бы выйти из дома без хлопка дверью.
— Ты человеку сама пообещала, что я позвоню. Сама отмени, пожалуйста.
Мама опустила визитку.
— Мне теперь ещё извиняться.
Отец взял бумажку у неё из руки.
— Любе я наберу. Всё, пусть едет.
В машине я написал Кате: «Выезжаю. Маму попросил больше не писать». Потом стёр слово «попросил» и набрал заново: «Объяснил маме, что мы решаем сами». Получилось слишком бодро. Я удалил вторую фразу целиком и оставил только время приезда.
У дома пришлось десять минут искать место. Когда поднялся, Катя уже переодевала Машу. Дочь увидела чемоданчик и спросила:
— Ты наконец полочку сделаешь?
— Постараюсь сегодня.
Катя посмотрела на меня через её голову. Я поправился:
— Сделаю. Если стену смогу нормально просверлить. Сейчас проверю.
Маша ушла доставать книги. Мы с Катей остались в прихожей, где не было места даже присесть вдвоём.
— Мастер в четыре, — напомнила она.
— Дай номер. Я спрошу, можно ли отменить.
— Ты сначала стену посмотри. Там не просто полку прикрутить. Я тебе крепления показывала.
Я хотел ответить, что разберусь без объяснений. Вместо этого открыл чемоданчик.
В детской на столе лежали кронштейны. Оказалось, один надо крепить совсем рядом с розеткой. Я помнил обычную полку с двумя уголками, которую мы обсуждали месяц назад, а Катя купила другую: узкую, с высоким бортиком, чтобы книги не падали на стол.
— Ты вот эту выбрала?
— Я присылала ссылку. Ты ответил: «Нормально».
Я достал телефон. Ответ действительно был. Под ним — фотография стены с рулеткой. Я даже не открыл её до конца.
Катя стояла в дверях. Мне стало неприятно оттого, что сейчас она увидит, как я начинаю оправдываться, и заранее приготовилась.
— Проводку тут надо проверить, — выговорил я. — У меня прибора нет. Пусть мастер приходит. Я не полезу наугад.
Она села на край кровати.
— То есть зря ездил?
— Не зря. Дрель дома будет. И я с ним останусь, сам разберусь, что куда.
— Я тоже могу остаться.
— Можешь. Только ты вчера собиралась на рынок. Ещё собираешься?
Катя посмотрела на часы. До рынка можно было успеть, если не ждать, пока я снова обижусь.
— Собираюсь.
Мастер пришёл к четырём. Я встретил его, показал стену. Он проверил место крепления, сдвинул полку на несколько сантиметров, объяснил, почему так будет удобнее. Я держал уровень, убирал пыль, искал подходящий удлинитель. Маша наблюдала из коридора и дважды спрашивала, когда уже можно ставить книги.
Когда дверь за мастером закрылась, вернулась Катя с тяжёлой сумкой. Я забрал сумку, отнёс на кухню. Она прошла в детскую и потянула полку на себя, проверяя, крепко ли держится.
— Нормально, — произнесла наконец.
Я сел напротив неё на стул дочери.
— Про вчера надо поговорить.
— Надо. Только я сейчас голодная и злая.
— Давай поедим.
— Давай. И телефон мамин убери, если она позвонит.
— Мой, — поправил я. — Телефон мой.
Катя посмотрела, как я выключаю звук и оставляю аппарат на подоконнике. Потом подала мне пакет с картошкой. Пока я чистил её, она рассказала, сколько ещё раз за последний месяц ждала моего «сейчас». Я не ушёл в машину, хотя несколько раз очень хотелось.
Свекровь купила билеты всем внукам, кроме моего сына, и потребовала наш микроавтобус. Я забрала ключи