– Я твоим родителям ничего не должен, Вера. Вот вообще ничего.
Вадим сказал это, не поднимая глаз от тарелки, и подцепил вилкой последнюю котлету. Я как стояла у плиты с половником, так и осталась стоять.
– А я твоей маме была должна?
– Ты сама вызвалась. Я тебя не просил.
Вот тут он на меня посмотрел. Спокойно так, даже с удивлением: чего, мол, завелась на ровном месте.
Мама позвонила за час до ужина. В посёлке под Костромой, в доме, где я выросла, встал котёл. Отец ставил его, когда я в восьмой класс ходила, тридцать лет назад. Два дня он с ним возился сам, потом вызвал газовую службу, и мастер сказал: ремонтировать нечего, теплообменник прогорел, менять целиком. С установкой выходило около девяноста тысяч. У родителей на книжке лежало двадцать. А на дворе октябрь, по ночам уже минус.
– У нас на вкладе сто шестьдесят, – сказала я. – Возьмём семьдесят, к весне верну. У меня частные заказы пошли, ты знаешь.
– Это Сонины деньги. На первый курс, если на бюджет не пройдёт. Мы договаривались.
– Договаривались. А у моих в доме плюс двенадцать.
– Пусть Андрей скинется. Это и его родители, если ты забыла.
Про брата он сказал правильно, тут не поспоришь. Андрей живёт в Нижневартовске, у него ипотека и трое детей, а родителям он звонит по праздникам. Но правильно – это одно. А котёл – другое.
Я положила половник на подставку. Аккуратно, чтобы не брякнуть.
Год назад, в сентябре, его маме позвонили из «службы безопасности банка». Нина Савельевна, учительница математики на пенсии, женщина, которая в магазине пересчитывает сдачу до копейки, за один вечер оформила кредит на триста пятьдесят тысяч и перевела всё на «безопасный счёт». Заявление в полицию написали, дело завели и приостановили. Банк ответил коротко: кредит ваш, платите. Восемнадцать тысяч в месяц, двадцать пятого числа, два года подряд. Пенсия у неё двадцать одна тысяча.
Тогда я и сказала: беру на себя. Зарплата Вадима уходила на машину и коммуналку, а у зубного техника с хорошими руками и своими клиентами заработок нормальный. Двенадцать платежей уже ушло с моей карты. Двести шестнадцать тысяч. Я ни разу ему этим не попрекнула. До этого вечера.
– Я год плачу за твою маму, Вадим. И ни слова тебе не сказала.
– Вот и сейчас не говори. – Он отодвинул тарелку. – Я тебе за маму спасибо сто раз сказал. Но это не значит, что теперь всю твою родню будем из общих денег тянуть.
– Всю родню? Это котёл. Один.
– Сегодня котёл, завтра крыша. Я твоего отца знаю, этот котёл ещё десять лет назад менять надо было. Я ему говорил.
И ушёл в комнату. Телевизор сделал погромче.
Соня выглянула из своей двери, посмотрела на меня, на сковородку и ничего не спросила. Закрыла дверь обратно. Семнадцать лет, всё уже понимает.
***
В субботу я поехала к родителям одна, на автобусе. Вадим сказал, что у него смена. Может, так оно и было.
В доме стоял тот холод, какой бывает только в остывшей деревенской избе: холодный не воздух, а стены. Мама ходила в двух кофтах и в отцовских шерстяных носках. В большой комнате тарахтел масляный обогреватель, второй грел кухню. Отец сидел у разобранного котла на табуретке, в ватнике, и протирал тряпкой какую-то железку. На телевизоре, как всю мою жизнь, лежала вязаная салфетка, а на ней пластмассовая орхидея. Мама каждую весну моет её с мылом. Зачем – понятия не имею.
– Зря приехала, – сказал отец вместо «здравствуй». – Мы сами.
– Как сами, пап?
– Обогреватели есть. Перезимуем.
– А за свет потом сколько придёт, ты считал?
Он не ответил. Сложил тряпку вчетверо и положил на колено.
На кухне мама налила мне чаю и заговорила шёпотом, хотя отец давно глуховат:
– Вадима не трогай. Не хотим мы, чтобы из-за нас у вас.
– Мам, Андрею звонила?
– Звонила. Обещал пятнадцать тысяч с аванса. У них Мишка опять с ухом лежал, в больнице.
Пятнадцать с аванса да двадцать на книжке. До девяноста – как до Нижневартовска пешком.
Я позвонила Вадиму из сеней, там связь лучше. Не просила, а спросила прямо: как он себе это представляет в январе, когда минус тридцать? Холодно, отец упрямится, мама ходит в носках. Он помолчал. А потом неожиданно ответил:
– Ладно. Я Серёгу попрошу, он газовщиком двадцать лет отработал. В следующую субботу съездим, посмотрим. Эти из службы любят новое продавать, у них с этого процент.
Я хотела сказать, что смотреть там нечего, мастер всё уже посмотрел. Но промолчала. Он сам предложил поехать. Сам. Это было уже что-то.
– Хорошо. В субботу.
За стенкой отец опять загремел железом.
Когда чинить уже нечего
Серёга всю дорогу щёлкал семечки и складывал шелуху в пустую пачку из-под сигарет. Аккуратный мужик, ни одной шелушинки на коврик. Вадим вёл молча, даже радио не включал.
У поворота на Сусанино стояла женщина с тыквами, а рядом к забору была привязана коза. Белая, бородатая, смотрела на машины, как контролёр в трамвае. Мне в детстве до слёз хотелось козу. Я даже имя ей заранее придумала, Марта, и целый год клянчила, пока отец не сказал: будешь сама доить в пять утра – купим. Я подумала и расхотела. Впрочем, не о том речь.
Отец встретил нас у калитки уже не в ватнике, а в куртке, побритый. С Вадимом он всегда держался чуть торжественно, как с начальством. Пожали руки, постояли, поговорили про зимнюю резину и про то, что дорогу опять не сделали.
Потом мужчины ушли в котельную, а мы с мамой остались на кухне. Мама поставила греться щи и всё выглядывала в окно, будто оттуда что-то можно разглядеть. На подоконнике у неё в газетке сохли семена бархатцев. Она их собирает каждую осень и каждую весну забывает посадить.
Полтора часа их не было. Слышно было, как Серёга что-то объясняет, отец переспрашивает, а Вадим говорит: «Подай на семнадцать». Нормально говорит, без раздражения, как дома давно не разговаривал. Отец потом шепнул мне в коридоре, что зять у меня рукастый. И сказал это так, будто давно хотел, да повода не было.
Вышли все трое с одинаковыми лицами.
– Ну? – спросила я.
Серёга вытер руки о тряпку и показал на пальцах размер.
– Дыра в теплообменнике вот такая. Заварить, конечно, можно. Только я такое подключать не буду. Рванёт – мне сидеть, а вам хоронить. Менять надо.
Мама охнула и пошла разливать щи. Вадим вышел на крыльцо курить и курил долго, две подряд, хотя с весны вроде как бросал. Я смотрела на него через стекло веранды. Стоял ссутулившись и смотрел на огород, где под плёнкой доживали отцовские кабачки.
За столом говорили про всё, кроме котла.
***
Обратно ехали затемно. Серёгу высадили у его подъезда, и в машине стало совсем тихо.
– Ну, – сказала я. – Теперь видишь?
– Вижу.
– И что?
– А то. Сонины трогать не дам.
Я этого ждала, поэтому сказала то, что придумала ещё утром:
– Хорошо. Тогда так. Котёл я беру на себя, оформлю рассрочку на своё имя и буду платить сама. А маминых восемнадцать – давай пополам. Ты девять, я девять.
Он долго не отвечал. Включил поворотник, перестроился, выключил.
– У меня нет лишних девяти тысяч каждый месяц, Вера. Ты же знаешь, сколько я получаю.
– Знаю. А у меня лишние восемнадцать, по-твоему, были?
– Ты сама.
– Ещё раз скажешь «сама» – выйду на светофоре.
Больше он этого не сказал. Но и ничего другого не сказал. Доехали молча.
Дома он сразу ушёл в душ, а я разбирала пакет, который мама сунула мне в дорогу: банка огурцов, шерстяные носки для Сони и три яйца, завёрнутые в газету. Одно, конечно, треснуло.
В среду ударил мороз, ночью минус восемь, а к выходным обещали и все двенадцать. В половине второго ночи зазвонил телефон, мама. Голос ровный, а слова торопятся: два обогревателя разом старая проводка не выдержала, выбило пробки, сидят в темноте, отец с фонариком полез к щитку.
– Он там цел?
– Да включил уже. Теперь один обогреватель греет, второй убрали. Ты спи, дочка, я так просто.
Так просто. В половине второго ночи.
Я растолкала Вадима и пересказала. Он сел на кровати, потёр лицо ладонями.
– Ну пусть тогда к нам переезжают на зиму. Соня к нам перейдёт, а им её комнату.
– Отец дом не бросит, ты его знаешь. Трубы перемёрзнут, к весне там жить будет нельзя.
– Тогда я не знаю, Вера.
И лёг лицом к стене.
Я ушла на кухню и просидела там до четырёх, с остывшим чаем. Думала: может, он прав. Андрей мог бы и поднапрячься, не развалился бы. Отцу и правда десять лет твердили про этот котёл. А я сижу и пересчитываю каждый перевод за его мать, как ростовщица. Противно, если честно, стало от самой себя. Открыла на телефоне сайт банка, посмотрела, дадут ли мне кредит без мужа. Дадут, конечно. Только у меня уже один чужой висит.
Утром пришло сообщение от Нины Савельевны: «Верочка, в воскресенье зайду, пирогов напеку. И тетрадку принесу, хочу тебе показать».
Какую ещё тетрадку, я не поняла. Перезванивать не стала.
Двенадцать строчек в клеточку
Нина Савельевна пришла в воскресенье к двенадцати, с блюдом пирожков под полотенцем. Вадим с утра уехал подменить кого-то на смене, Соня сидела у себя в наушниках. Мы были вдвоём.
Свекровь у меня маленькая, аккуратная, пахнет от неё всегда земляничным мылом. Берет снимает последним, уже разувшись, и кладёт на полку так бережно, будто он стеклянный. Садится на краешек табуретки, словно зашла на минуту. Даже если сидит три часа.
– Вот, – сказала она и положила на стол школьную тетрадку в клеточку, в зелёной обложке.
На первой странице её учительским почерком, ровным, с наклоном, шли строчки. Дата, сумма, и в конце каждой одно слово: «Верочка». Двенадцать строчек. Под последней черта, проведённая по линейке.
– Я всё записываю, – сказала она. – Чтобы не забыть, кому обязана. Ты не думай, Вера, я не для красоты. Я верну. Когда-нибудь.
– Нина Савельевна, уберите.
– Нет, ты посмотри. Учительскую привычку не вытравишь.
Я посмотрела. Потом закрыла тетрадку и отодвинула к окну. Свекровь вздохнула и взялась разливать чай, как у себя дома. Она всегда так делает, и мне это всегда нравилось.
Про котёл я ей ничего не рассказывала. Она сама спросила, как мои, и я ответила коротко: зимуют. Она покивала. А потом, уже за вторым пирожком, просияла:
– А Вадик-то у нас какой молодец. Мотор себе купил наконец, лодочный. С премии. Весной с Серёжей на рыбалку собрались. Я так рада, Верочка, он же всё в дом, всё в дом, себе ни нитки.
Я наливала себе чай и не заметила, как он полился через край, на блюдце, на клеёнку.
– С какой премии?
– Ну как с какой. С квартальной, в сентябре. Девяносто тысяч, он мне сам хвастался.
И тут она увидела моё лицо. Поставила чашку. Пальцы у неё мелко затеребили край полотенца.
– Ой. Он что, тебе не сказал? Верочка, я, может, путаю что-то. Я старая, я путаю.
Засобиралась она почти сразу. Берет надела ещё на кухне, в коридоре долго не могла попасть ногой в сапог. Я проводила её до лифта, вежливо, честное слово, даже пакет с пустым блюдом донесла. Тетрадка так и осталась на подоконнике.
***
Запасные ключи от гаража висели в прихожей на крючке, рядом с рожком для обуви. До гаражного кооператива пешком минут пятнадцать.
У ворот меня облаяла сторожевая собака, рыжая, толстая, по кличке Пенсия. Сторож когда-то объяснял Вадиму, почему Пенсия: пришла сама и уходить не собирается. Я тогда смеялась.
В гараже пахло бензином и прошлогодней картошкой. На стене висел календарь с девушкой на мотоцикле, за какой-то давно прошедший год. В углу, под старым брезентом, стояла коробка. Внутри, ещё в заводской плёнке, лежал лодочный мотор. Чек был прилеплен скотчем к боку коробки: восемьдесят четыре тысячи, двадцать девятое сентября.
За две недели до того, как в машине мне сказали, что лишних девяти тысяч нет. Дура я была, что не спросила про квартальную раньше.
Я села на старую покрышку и сидела, пока не услышала, как подъехала наша машина. Кто ему позвонил, мать или сторож, я так и не узнала.
Вадим встал в проёме ворот. Свет падал ему в спину, лица почти не было видно.
– Девяносто тысяч, – сказала я. – В сентябре. А в октябре у тебя нет лишних девяти.
– Нет лишних. Премия разовая. Её могло и не быть.
– Премия, Вадим, такие же общие деньги, как моя зарплата. По закону, между прочим. Той самой зарплатой я год платила за твою маму.
Он долго молчал. Смотрел не на меня, а на мотор.
– Ты знаешь, как это? – сказал наконец. – Каждое двадцать пятое мать звонит. Не тебе. Мне. «Передай Верочке спасибо». Мне – передай. Я год тебе в глаза нормально не смотрю. Я мать сам вытащить не смог, жена вытащила. – Голос у него сел, и он отвернулся к этому дурацкому календарю. – Я один раз хотел. Одну вещь. Свою.
Я посмотрела на его ботинки. Зимние, третий сезон, подошву он сам переклеивал в феврале. И я почти сказала: ладно. Чёрт с ним, с мотором.
– А котёл пусть Андрей покупает, – добавил он. – Я туда больше ни копейки.
Я встала с покрышки.
– У тебя лодки даже нет.
– У Серёги есть.
Зачем человеку мотор без лодки, я так до конца и не поняла. Может, это вообще было не про рыбалку.
Ночью я открыла банковское приложение. Автоплатёж: двадцать пятое число, восемнадцать тысяч, получатель Нина Савельевна. Внизу серая кнопка «Отключить». Я нажала. Телефон спросил, уверена ли я.
До двадцать пятого оставалось шесть дней.
Двадцать пятое число
Утром я положила телефон рядом с его чашкой, экраном вверх.
– Я отключила платёж за маму.
Он прочитал. Поднял глаза.
– Ты что творишь?
– Слушай, я один раз скажу. До двадцать пятого у моих должны быть деньги на котёл. Семьдесят тысяч. Откуда возьмёшь – твоё дело: мотор, вклад, у Серёги займи. Будут деньги – двадцать пятого платёж уйдёт, как всегда. Не будут – не уйдёт. Ни в этом месяце, ни потом. Будешь платить за маму сам.
– Ты мать мою в заложники берёшь.
– Я перестаю платить чужой кредит. Я его не брала, я не поручитель, меня в этом договоре вообще нет. Имею право.
– Не сделаешь. – Он даже усмехнулся. – Ты маму любишь.
– Люблю. Посмотрим.
Эти дни мы прожили, как два квартиранта у одной хозяйки. Он ел, мыл за собой тарелку, уходил, приходил, спал лицом к стене. Про деньги ни слова. Я ждала. На работе запорола коронку: керамика треснула при обжиге, такого со мной лет пять не было. Лариса, которая с утра до вечера держит включённым своё «Ретро ФМ», посмотрела на меня через стол и выключила его.
В пятницу вечером Соня встала в дверях кухни.
– Мам. Ты правда не заплатишь за бабу Нину?
– Правда.
– Она же ни при чём.
– Знаю.
Соня постояла, ушла к себе и прикрыла дверь. Тихо, не хлопнула. Лучше бы хлопнула.
Двадцать пятого платёж не ушёл. Вадим пришёл поздно и ничего не спросил. Я ничего не сказала. Лежала до трёх и слушала, как у соседей сверху кто-то ходит туда-сюда по коридору. Тоже, видно, не спалось.
Двадцать шестого, в восемь утра, позвонила свекровь.
– Верочка, мне банк сообщение прислал. Просрочка, пишут. Я что-то не так сделала? Ты на меня обиделась? Из-за мотора, да?
– Вы ничего не сделали, Нина Савельевна. Спросите Вадима.
Она помолчала.
– Хорошо, Верочка.
И положила трубку первой. Я так и сидела в коридоре, в одном сапоге.
В тот же вечер Вадим погасил матери просрочку со своей карты. Потом съездил в гараж, сфотографировал мотор и выставил на «Авито». Назавтра приехал покупатель из Ярославля и забрал за шестьдесят восемь тысяч. Ещё через час мне написал отец: «Вера, Вадим прислал семьдесят тысяч. Это что?»
Вадим вошёл на кухню и положил передо мной свой телефон, с тем же переводом на экране.
– Довольна? Теперь включай обратно.
***
– Не включу.
Он не сразу понял.
– Ты сказала: будут деньги – платёж уйдёт.
– Я сказала: до двадцать пятого. Двадцать пятое прошло. Мамин кредит теперь твой.
Он смотрел на меня долго. Потом вышел на балкон и стоял там без куртки, пока Соня не позвала ужинать. С того месяца он взял субботние смены и платит сам. Ни разу не опоздал. Ни разу об этом не заговорил.
Нина Савельевна пришла ещё один раз, в начале ноября. Пальто не сняла, берет тоже.
– Я думала, ты от души, Вера, – сказала она в прихожей. – А ты, выходит, в долг давала. Я верну. По три тысячи с пенсии.
Ни одного перевода по три тысячи так и не пришло. А тетрадку свою она не забрала. Лежит у меня на подоконнике под кактусом, я её не открываю и выкинуть не могу.
Котёл поставили шестого ноября. Я поехала к родителям одна, на автобусе. Вадим сказал, что у него смена. Может, так оно и было.
В доме было тепло. Мама ходила в одной кофте, орхидея на телевизоре стояла свежевымытая, хотя до весны далеко. Отец вывел меня на крыльцо. Курить ему мама не разрешает, так он просто стоит с незажжённой сигаретой.
– Тепло, дочка. Вадиму спасибо передай.
Передай. Я даже вздрогнула.
– Нина Савельевна матери звонила, плакала, – сказал он, не глядя на меня. – Зря ты так со сватьей. Она-то чем виновата?
Я не ответила. Он и не ждал, сунул сигарету обратно в пачку и ушёл в дом. Андрей свои пятнадцать тысяч, кстати, так и не прислал. Я не спрашивала.
Дома теперь тихо. Вадим на днях сам, без просьб, поменял прокладку в кране в ванной, тот капал полгода. Сказал «готово» и ушёл. Разговариваем вежливо, как соседи по купе. Про мотор ни разу. Кто из нас тогда первым произнёс слово «долг», я уже не помню. Но оно с нами так и живёт.
Котёл мои получили, кредит Нины Савельевны платит её сын. Всё вроде по справедливости. Только свекровь мне больше не звонит, а отец в каждом разговоре теперь спрашивает, как там сватья.
Вот и спрашиваю вас. Вы бы отключили тот платёж, зная, что первой по нему ударит не муж, а его пожилая мать? Или был другой способ до него достучаться?
— Где тебя носит? У меня мать голодная сидит, — визжал муж в трубку. От ответа Светы он онемел