– Твои родители – твои проблемы.
Вадим сказал это в прихожей, уже обутый, и крутанул на пальце ключи от машины. На кольце болталась деревянная рыбка с процарапанной ножом чешуёй. Папа вырезал её из липы, когда мы купили первую машину, подержанную «шестёрку», и Вадим тогда показывал эту рыбку всем мужикам в гаражах. Рыбка стукнулась о его ладонь и повисла.
Накануне вечером позвонила мама. Поскользнулась на мокром крыльце, сломала руку, гипс до локтя на шесть недель. Маме семьдесят девять, папе восемьдесят четыре, он ходит с палкой и одной рукой полено не поднимет. Живут они в посёлке, в семидесяти километрах от города, отопление печное. А на дворе октябрь, по ночам уже подмораживает. Кто им будет носить дрова?
Я попросила одну субботу. Отвезти меня, натаскать им дров в сени на неделю вперёд и вечером обратно. Мне пятьдесят семь, а прав у меня нет: в молодости не выучилась, потом всё было некогда.
– Я не спорю, я уточняю, – сказала я. – Ты отказываешь моим родителям в одной субботе?
– У меня суббота одна, и та с халтурой. – Он застегнул куртку до горла. – У них сын есть. Пусть Олег и едет.
– Олег на вахте, на Ямале. Ему оттуда до посёлка трое суток.
– Значит, пусть деньгами поможет. Инна, я тебе русским языком говорю: это не мои родители.
Вадиму шестьдесят, он электрик на водоканале, всю неделю по насосным и колодцам, и поясница у него болит по-настоящему. Это я знала. Но я тридцать с лишним лет пекла его матери пироги на каждый праздник и ни разу не сказала, что она мне не родня.
– А если бы с твоей мамой так?
– У моей мамы Марина под боком. – Он уже открыл дверь. – Всё. Мне к девяти на объект.
Сумку для родителей я собрала с вечера: банки с супом, хлеб, мамины таблетки, шерстяные носки для папы. Она стояла у порога. Вадим перешагнул через неё, не глядя вниз, и задел ботинком ручку. Банки звякнули. Дверь хлопнула, с косяка посыпалась побелка – этот косяк мы всё собираемся покрасить.
Я подняла сумку и проверила банки. Целые.
***
Автобус в посёлок уходил в семь десять. Билет я купила тут же, в телефоне: триста сорок рублей в одну сторону, два часа с остановками у каждой деревни. Субботнюю смену в ателье пришлось отдать напарнице вместе с заказами, а суббота у нас самый поток: люди несут подшивать брюки к понедельнику.
Напротив меня всю дорогу сидела женщина с ящиком рассады на коленях. В октябре. Что она собиралась сажать в октябре, я так и не поняла, а спросить постеснялась. От ящика пахло мокрой землёй, и женщина то и дело поправляла на нём газету. Ладно, это я отвлеклась.
Мама встретила меня на крыльце, рука на косынке, лицо виноватое. Папа стоял у поленницы, опирался на палку и примерялся к полену, которое ему было уже не поднять.
– Доча, ну зачем ты одна-то? А Вадик где?
– Работает.
Папа посмотрел на меня, кивнул и больше про Вадима не спрашивал.
– Ничего, дочка, перезимуем, – сказал он. Это у него на все случаи.
Олегу я позвонила из сеней. Брат на пять лет младше меня, ездит на вахту по месяцу. Не дозвонилась: связь у них там по расписанию. Через час пришло сообщение. «Разберусь». Одно слово.
К обеду я нашла Саньку, соседского внука. Ему двадцать, только из армии, работы пока нет, чинит всем подряд мопеды. Договорились так: утром и вечером он носит дрова и воду и смотрит, чтобы печь не выстыла. Две тысячи в неделю. Я перевела ему по номеру телефона за неделю вперёд.
– Нормально, тёть Инн, – Санька показал мне экран с уведомлением и сунул телефон в карман.
В обратном автобусе я достала свою тетрадку для мерок. В ателье я записываю туда обхваты, длины, кому сколько убрать в талии. Открыла чистую страницу в конце и написала: «Автобус туда-обратно. Санька, неделя». Зачем записала, тогда сама не знала. Привычка: у меня всё, что отрезано, должно быть записано.
В ноябре у меня по графику стояли две недели отпуска. Дотянуть бы до них, а там поживу при маме сама.
Дома Вадим смотрел футбол.
– Ну как там? – спросил он, не оборачиваясь.
– Мама в гипсе, папа у поленницы. Наняла парня, плачу ему две тысячи в неделю. Плюс автобус.
– Ну вот. Справилась же.
И прибавил звук, зараза.
Справилась. А если бы не справилась, тогда что? Я сложила пустую сумку вчетверо и убрала на антресоль. До следующей субботы.
А в среду снова позвонила мама.
– Доча, мне в четверг в район на снимок. Без снимка, говорят, гипс не снимут. Автобус туда утром, а обратно только на другой день. Как я доберусь?
Листок под ножкой стола
В тот же вечер я села за кухонный стол с листком и ручкой. Решила по-хорошему, без крика. Написала по пунктам, как пишу заказчицам квитанцию: что, когда и почём.
«Четверг – маму на снимок в район. Такси туда и обратно – тысяча восемьсот. Беру с общего счёта. Субботы мои, езжу сама, тебя не трогаю. В ноябре отпуск, там я при них сама».
Общий счёт у нас был накопительный, на имя Вадима. Каждый месяц я переводила туда со своей зарплаты по десять тысяч, он добавлял своё. Копили на другую машину: нынешней «Шкоде» шёл пятнадцатый год, и она подтекала маслом.
Вадим прочитал листок на вытянутой руке. Очки он не носит из принципа, хотя ценники в магазине давно читаю ему я.
– Общие деньги – на общее. Машину менять будем. А возить твоих на такси – это не общее.
– Я не спорю, я уточняю. А то, что я каждый месяц туда кладу, – общее?
– Это на машину.
– На которой ты моих родителей не повезёшь.
– Инна. – Он положил листок на клеёнку. – Я тебе русским языком говорю.
Тут зазвонил планшет: Денис, по видео, как каждую среду. Сыну тридцать один, он живёт в Петербурге, работает в логистике и звонит в одно и то же время, хоть часы сверяй. Вадим развернул планшет к себе.
– Скажи матери, что я не обязан чужих стариков по больницам катать.
– Пап, ну они не чужие. – Денис поморщился. – Мам, давай без драмы. Папа на объектах весь день. Вы оба по-своему правы, я не лезу.
Что я ответила сыну, не помню. Кажется, что-то про пятьсот рублей, которые он предложил скинуть на такси. Помню только, что Вадим всё это время смотрел не на экран, а на мой листок.
Денис отключился. Вадим взял листок, сложил его пополам, потом ещё раз и ещё. Наклонился и подсунул под ножку стола: тот у нас с лета качается на неровной плитке. Покачал стол ладонью. Стол стоял ровно.
– Вот. Хоть какая-то польза.
***
Ночью я не спала. Вышла на кухню попить воды, а там сидел Вадим, в темноте, одной рукой тёр поясницу, другой возил по клеёнке ключи. Рыбка цокала о стол.
Я включила свет над плитой, не верхний.
– Думаешь, я не помню? – Он не поднял головы. – Твой отец мне тогда на машину добавил. Без отдачи. Сказал: потом как-нибудь. А я и забыл, когда это «потом» было.
Он замолчал и посмотрел в окно, где ничего не было видно, кроме нашей же кухни. Голос у него сел, и это была не злость. Таким я его видела, когда хоронили его отца.
– Тогда отвези, – сказала я. – Один раз. В четверг.
– Не могу я в четверг, у меня смена. И в субботу не могу. Обещал уже. Человеку одному.
– Какому человеку?
– Инна, не дави. – Он встал и сунул ключи в карман. – У меня спина. У них сын. Всё.
В четверг я отпросилась с работы до обеда, отработать пообещала в воскресенье. Такси из посёлка в район и обратно, мама рядом на заднем сиденье, придерживает гипс здоровой рукой. В коридоре районной больницы стоял автомат с напитками, а в нём один томатный сок, целый ряд одинаковых бутылок. Снимок показал, что срастается правильно. Таксисту я перевела тысячу восемьсот.
– Доча, это ж деньги какие, – вздохнула мама уже у калитки.
– Нормальные деньги, мам. Заработаю.
– А Вадик что, совсем не может?
– Совсем, мам. Работа.
Мама поправила косынку здоровой рукой и смотрела на дорогу, пока такси не скрылось за поворотом. Врать я не умею, и она это знает с тех пор, как я в школе спрятала дневник в сугроб, а весной его нашёл папа.
Вечером я записала в тетрадку: «Такси, район». Выше стояли уже две строчки про автобус и одна про Саньку.
Так прошли ещё три субботы. На вторую Санька проспал. Я приехала, а папа стоит в дверях сарая с охапкой поленьев и делает вид, что так и задумано. Санька прибежал через четверть часа, красный, с мокрыми волосами.
– Тёть Инн, будильник, – и больше ничего объяснять не стал.
Я вычла у него сто рублей из следующей недели. Мелочно, знаю. Но вычла.
Олег молчал. Вадим уезжал утром на свою халтуру и возвращался к ужину, усталый, пахнущий монтажной пеной. Я не спрашивала: пена так пена, у электриков чего только не бывает. Что за человек такой, которому он обещал все субботы подряд? Об этом я тогда не думала.
А в последний вторник октября, ближе к полуночи, у Вадима зазвонил телефон. Звонила Марина.
– Маму на скорой увезли, – услышала я через всю кухню. – Воспаление лёгких. Вадик, приезжай.
Окна на четвёртом этаже
Антонина Павловна пролежала в больнице почти до середины ноября. Ей восемьдесят один, живёт она одна, в пятиэтажке на другом конце города, на четвёртом этаже без лифта. Вадим ездил к ней каждый вечер после смены. Я варила куриный бульон и отдавала ему в банке, завёрнутой в полотенце. Без всяких слов: свекровь есть свекровь, и мне в голову не приходило с ней считаться.
В понедельник после обеда мне на работу позвонила Марина. Она на четыре года младше Вадима, сидит на кассе в сетевом магазине у рынка и растит внука, пока дочь на сменах. Я как раз подшивала чужое свадебное платье, длинное, с хвостом, и держала булавки в губах.
– Инн, я тебе как женщина женщине, – начала она без «здравствуй». – Маму в пятницу выписывают. Врач сказал, полмесяца надо, чтобы рядом кто-то был. Вадик сказал, ты с понедельника у неё. Ключи я у соседки с третьего оставлю.
Я вынула булавки изо рта по одной.
– Какой понедельник? Мне никто ничего не говорил.
– Ну как же. У тебя отпуск с понедельника. Вадик сказал, ты всё равно дома сидеть будешь. А я не могу, у меня смены и внук. Да ты привычная, своих-то тянешь.
Я молчала, и Марина, видно, решила, что я сомневаюсь.
– И правильно он тебе тогда сказал. Твои родители – твои проблемы, у каждого свои. А маме хоть окна новые поставили, не дует теперь. Вадик в октябре все субботы там с монтажниками простоял. Сорок восемь тысяч с вашей копилки, между прочим. Мама тебе спасибо передаёт.
– Погоди. – Я положила последнюю булавку на стол. – Откуда ты знаешь, какими словами он мне это сказал?
На том конце было слышно телевизор: кто-то крутил барабан и громко называл букву.
– Ну. Рассказывал он. Мы ещё посмеялись тогда, что ты с сумками на автобусе, как челнок. Не посмеялись, а так. Ладно, Инн, мне на кассу.
Она отключилась. Я положила телефон на раскройный стол экраном вниз и вколола в подушечку все булавки разом, до самых головок. Сколько ещё людей знали эту фразу, кроме меня?
***
Вечером я дождалась, пока он поужинает. Пусть поест, на голодный желудок он вовсе глухой.
– Ты в октябре по субботам был у мамы? С окнами?
Вадим отодвинул тарелку.
– Марина звонила.
Это был не вопрос, и я не ответила.
– С общего счёта взял?
– Взял. – Глаз он не отвёл. – У неё в комнате с рам дуло, она в платке спала. Окна – это дом, Инна. Это не такси.
– Ты говорил – халтура. Человеку обещал.
– А это не работа? Я там каждую субботу на табуретке, с монтажниками, с откосами. – Он потёр поясницу. – И мама – это тоже человек.
– А мой отец с палкой у поленницы – это кто?
Он встал, поставил тарелку в раковину и ушёл в комнату. Через минуту там включился телевизор.
Ночью я сидела в ванной на краю ванны, с тетрадкой для мерок на коленях, и считала. Автобусы, Санька, два такси в район. Девятнадцать тысяч пятьсот восемьдесят рублей своих, живых. И шесть суббот, которые я вместе с заказами отдала напарнице. А с нашего общего, куда я клала каждый месяц, в те же самые субботы, пока я тряслась в автобусе с банками, ушло на его маму сорок восемь тысяч. Последнюю строчку я вписала отдельно и подчеркнула.
А потом я подумала про Антонину Павловну. Лежит в больничной палате и знать не знает, что её сын мне наговорил. Когда родился Денис, она месяц ездила к нам через весь город с малиновым вареньем и стирала пелёнки руками, потому что у нас сломалась машинка. Это было. Это никуда не делось.
Может, я сейчас ничем не лучше Вадима? Сижу на краю ванны и считаю, кто кому сколько должен, до копейки. И кого я этим накажу – его или старуху, которая спит в платке?
Я открыла переписку с Вадимом и набрала: «Ладно. Поеду». Палец завис над стрелкой. Не знаю, сколько я так сидела. Потом стёрла, по одной букве.
Пять недель я ничего не делала не потому, что терпела. Я думала, он правда устал: спина, насосные, суббота одна на всё. Я в это верила, пока не узнала про окна. Теперь верить было не во что.
Утром, до работы, я написала заявление на отпуск. С понедельника, как в графике. Заведующая подписала, не поднимая глаз от накладных: этот отпуск у меня с весны стоял. В обед я купила в телефоне билет в посёлок, на понедельник, на семь десять. Маме гипс снимать в среду. Это я знала ещё с того снимка.
Вечером Вадим сказал, глядя в телефон:
– В пятницу маму выписывают. В четверг сядем, поговорим. Я там всё расписал.
Слово в слово
В четверг он пришёл раньше обычного, вымыл руки и положил на клеёнку лист в клетку. На тот самый стол, под ножкой которого с октября лежал мой сложенный листок.
– Вот. Врач сказал, полмесяца. Лекарства по часам, давление утром и вечером, кормить, в магазин сходить. Ты с понедельника в отпуске, всё сходится.
Я взяла лист. Он расчертил его по дням, как я расчерчиваю выкройку. Его почерком, крупно, с наклоном: «Понедельник – Инна. Вторник – Инна. Среда – Инна». Я посчитала. Моё имя стояло двенадцать раз. Две субботы он отдал Марине. Себе Вадим оставил строку внизу: «Вечером – я, если смогу».
– Ты меня спросил?
– А что тут спрашивать? Это мать. – Он сел напротив. – Она тебе тридцать с лишним лет как родная была. Пироги твои ела, Дениса тебе вынянчила. Не хочешь сама – возьмём сиделку, две с половиной тысячи в сутки, пополам. Выбирай.
Среда стояла на листе ровно посередине. «Среда – Инна». В среду маме снимали гипс.
Врать не буду: этой минуты я ждала с того самого утра в прихожей. И сказать было приятно. Противно, если честно, до чего приятно.
– Твои родители – твои проблемы, Вадим.
Он не понял. Правда не понял, смотрел на меня и ждал, что я договорю.
– Что?
– Слово в слово. Твоё. А ещё у неё дочь есть, пусть Марина и сидит. Это тоже твоё, только тогда было про сына.
– Ты сейчас серьёзно? – Он упёрся ладонями в стол. – Она из больницы выходит. Она лестницу не одолеет.
– Я не спорю, я уточняю. Моя мама с гипсом до локтя дрова сама носила?
Я достала из сумки тетрадку для мерок и открыла на последних страницах.
– Вот мои субботы. Вот Санька. Вот такси. Это я заплатила сама. А вот это, – я провела пальцем по подчёркнутой строчке, – ты заплатил из наших. Пока я в автобусе ехала.
– Отпуск, – выговорил он хрипло. – У тебя же отпуск.
– С понедельника. Заявление подписано. Еду к своим: в среду маме гипс снимают, и дров на зиму надо сложить. Билет уже в телефоне.
Вадим сел на табуретку, потом встал. Взял свой лист, посмотрел на него, будто там могло что-то поменяться, и положил обратно. Открыл холодильник, закрыл, ничего не взяв.
Тогда я сделала то, за что меня потом ругали больше всего. Взяла телефон, набрала свекровь и включила громкую связь.
– Антонина Павловна, это Инна. Как вы там?
– Инночка, живая. – Голос у неё был слабый, но бодрый. – Вадик говорил, ты с понедельника ко мне?
– Не приеду я в понедельник. А почему – пусть вам Вадим объяснит. Это его слова, не мои.
Я протянула телефон через стол. Вадим смотрел на него и не брал. Потом взял, отключил громкую и прижал к уху.
– Мам. Мам, это я. Нет. Ничего не случилось. Я завтра приеду, объясню.
Из трубки было слышно, что она спрашивает, несколько раз одно и то же. Вадим положил телефон на стол экраном вниз. Ладонь он с него не убрал.
– Зачем ты маму в это втянула? – Голос у него сел совсем.
– Втянул её ты. Когда пообещал ей мой отпуск.
Он ушёл в маленькую комнату и закрыл дверь. Я осталась на кухне со своей тетрадкой. Чайник ставить не стала.
***
К концу ноября всё разошлось по углам.
Вадим взял неделю за свой счёт, неделю отгулов и прожил их у матери. Марина приходила по вечерам после смены. Антонина Павловна поправилась, ходит до почтового ящика и обратно. Мне она с того четверга не звонит. Вадим вернулся в воскресенье, повесил куртку на крючок и с тех пор спит в маленькой комнате. Разговариваем мы про квитанции и про то, кто купит хлеб. На общий счёт больше не переводит никто из нас.
Маме сняли гипс в среду, рука теперь ноет к погоде. Мы с Санькой сложили дрова в сарай до самого потолка, папа ходил вокруг с палкой и ворчал, что так плотно никто не кладёт.
– Ничего, дочка, перезимуем, – сказал он на прощание.
Денис позвонил один раз.
– Мам, давай без драмы. Но бабушке восемьдесят один.
И долго молчал в трубку. Теперь он пишет мне по субботам «мам, как ты» и звонит отцу.
Олег так и не перезвонил. Его «Разберусь» висит у меня в телефоне с октября, и что он там разобрал, я не знаю.
Марину я встретила у рынка. Она переложила пакет из руки в руку и сказала:
– Ты не Вадьку наказала. Ты старуху наказала.
Рыбку Вадим снял с ключей в тот же четверг, я нашла её утром на полке в прихожей и отвезла папе: теперь она висит у печки на гвозде, и на ней ключ от калитки.
Свекровь его слов не слышала – а вы бы поехали к ней на те две недели или, как я, отдали бы их своим родителям?
— Твоя мамаша уже обои в мою квартиру выбирает? Передай: пусть сначала себе жильё купит.