– Фартук на гвоздике, Инночка. Курицы в раковине, картошка под столом. Гости к пяти.
Раиса Фёдоровна сказала это из прихожей, не оборачиваясь: поправляла перед зеркалом кудри. Кудри я сама ей накрутила в четверг, после смены. Кофточка на ней была новая, сиреневая, с перламутровыми пуговицами.
Накануне вечером она позвонила Вадиму и позвала нас посидеть. Придут девочки с завода, соседка снизу, Тоня с мужем. Я стояла рядом с мужем и слышала каждое слово:
– Только ничего не несите. Я ничего особенного не готовлю, посидим по-простому.
Я и пришла посидеть. В руках у меня был торт «Птичье молоко» в прозрачной коробке, на мне – выходная блузка.
Кухня у свекрови крошечная, хрущёвская, на четвёртом этаже. В раковине лежали две сырые курицы. Под столом – сетка картошки, рядом свёкла в земле, банка селёдки, майонез, лук. На подоконнике стопка тарелок, которые ещё надо было протереть. А на гвозде у плиты висел фартук с подсолнухами. Его Раисе Фёдоровне подарили на заводе, когда провожали на пенсию, и, сколько я помню, надевала его только я.
– Стоп, – сказала я. – Вы же вчера говорили, что ничего особенного не готовите.
– Так я и не готовлю, – удивилась она. – Курица с картошкой. Шуба. Что тут особенного?
– А кто будет готовить?
Она наконец обернулась. Посмотрела на меня, потом на торт.
– Инночка, ну у тебя руки быстрые. А у меня колени. Я ж по-простому, не ресторан.
– Нет. Я пришла в гости. Вот торт.
Я поставила коробку на подоконник, рядом с тарелками. Свекровь кивнула, будто я сообщила ей прогноз погоды, и ушла в комнату раздвигать стол.
Вадим сидел там же, на диване, и смотрел в телефон. Мужу пятьдесят один год, но рядом с матерью он почему-то всегда садится с краю, как гость.
– Вадим, иди сюда.
Пришёл, увидел курицы и потёр шею.
– Инн, давай без этого. Ну что тут, на час работы.
– На час? Две курицы, шуба и пюре на одиннадцать человек.
– Я помогу.
Помогать он не умеет. Это знают все, включая его самого.
В четыре позвонили в дверь. На час раньше. Я услышала, как Раиса Фёдоровна пропела в прихожей:
– Проходите, проходите, у нас всё почти готово!
У нас. Почти готово. А что мне было делать – уйти и оставить людей с сырой курицей? Я убрала торт в холодильник, сняла с гвоздя фартук и включила духовку.
***
Пока закипала вода, я искала майонез и заметила на холодильнике длинный чек из «Ленты», прижатый магнитом с надписью «Анапа». Внизу итог: семь тысяч с копейками. Я ещё подумала, что пенсия у свекрови, выходит, неплохая. Мысль была мелкая и даже злорадная, и я её отогнала.
У плиты и у раковины я простояла шесть часов, с трёх и до ухода последних гостей. Свекровь заходила на кухню раза четыре: попробовать, подсказать и унести готовое блюдо.
– Лука в шубу побольше, Тоня любит с луком.
– Так добавьте сами.
– Так у меня колени, Инночка.
И уходила. А из комнаты каждый раз доносилось одно и то же.
– Раюша, ну ты волшебница! – это Тоня, Антонина Сергеевна, ей семьдесят три, и голос у неё такой, что слышно на лестнице. – Когда ты всё успела?
– Да ничего особенного, Тонечка.
Я стояла в дверях кухни с полотенцем на плече. Тоня меня видела и даже помахала мне вилкой, на которой был кусок моей курицы. В ушах у неё болтались серьги в виде вишенок, красные, блестящие, совершенно детские. Почему-то они мне запомнились лучше всего того вечера.
Вадим ко мне так и не пришёл. Один раз заглянул, взял из холодильника минералку и шепнул:
– Все довольны.
Когда гости разошлись, я вымыла последнюю тарелку и сняла фартук. Свекровь стояла в прихожей, уже в халате, и складывала в пакет остатки торта – моего, «Птичьего молока» – для Тони.
– Раиса Фёдоровна, больше так не будет, – сказала я. – Если зовёте гостей и нужна помощь, говорите честно. И не накануне вечером. Я работаю по субботам.
– Ой, обидчивая какая. – Она завязала пакет узлом. – Я к тебе со всей душой, а ты сразу в позу.
– Я не в позе. Я с обеда на ногах.
Она пожала плечами и пошла на кухню включать чайник. Разговор был окончен – для неё.
В машине Вадим молчал до самого моста. Потом сказал:
– Ну видишь, все довольны.
– А ты видел, кто готовил?
Он не ответил. Ныла поясница, пальцы пахли луком, и сколько я их потом ни мыла, запах держался до утра.
В половине двенадцатого ему пришло голосовое. Он включил его на громкую связь, не подумав.
– Вадик, Инночке спасибо передай, все хвалили. Тоня через субботу опять придёт, и соседка с мужем просятся. Ты Инночке скажи, чтоб запомнила.
Восемь человек, не больше
В среду я поехала к свекрови сама. Без Вадима: при нём она сразу становится обиженной, и разговор уходит в песок.
По дороге купила ей таблетки от давления и деревенский творог.
– Лекарства ещё есть? – спросила я в прихожей. – Карта работает?
В июне, когда у неё разболелись колени, я сделала ей дополнительную карту к своему счёту – на аптеку и такси до поликлиники.
– Работает, работает, – отмахнулась она. – Проходи, чего в дверях встала.
На кухне висел календарь из аптеки, и на нём до сих пор был март. Я не спрашивала почему.
– Раиса Фёдоровна, давайте договоримся, чтоб без обид. Раз в месяц – пожалуйста. Но предупреждать за неделю. Меню вместе. Продукты ваши. И гостей человек восемь, больше на этой кухне не сготовишь.
– Я тебя что, в рабство взяла? – Она отодвинула творог. – Я тебя в гости зову.
– В гости к плите не зовут.
– Я с вашей Дашкой три года сидела, пока ты на свои курсы бегала. Я тогда тебя спрашивала, удобно мне или нет?
Даше теперь двадцать шесть, она в Казани, и про те годы мне напоминают раз в полгода. Сидела – правда. Благодарна я – тоже правда. Только Даша тогда в садик ещё не ходила, а мне сейчас сорок восемь, и одно из другого никак не вытекает.
– Я не спорю. Я прошу: раз в месяц и столько гостей, сколько я одна успею накормить.
Она не ответила. Посмотрела в окно, на полуголый тополь. Потом заговорила совсем другим голосом, тише и ниже:
– Когда Коля был жив, у нас по субботам дверь не закрывалась. Он сам гостей звал, сам и картошку чистил. – Помолчала. – А теперь я телевизор погромче делаю. Чтоб голоса были в квартире.
Свёкра не стало два года назад. За всё это время я ни разу не слышала, чтобы она говорила о нём так – без вздохов на публику, обыкновенно. Она сидела, сцепив пальцы на клеёнке, и я увидела, какие у неё стали тонкие запястья.
– Ладно, – сказала она наконец. – Раз в месяц. Как скажешь.
Домой я ехала и ругала себя, что вообще затеяла этот разговор. Одинокая женщина, семьдесят один год. Ну постою я у плиты раз в месяц – развалюсь, что ли?
***
Вторая суббота пришлась на конец сентября. Через три недели, а не через месяц, и предупредила она за четыре дня, а не за неделю. Я не стала придираться. Наивная.
Суббота в салоне – мой лучший день, и я поменялась с Кариной: ей двадцать семь, ей нужны выходные, а мне – свекровь. У меня в субботу была полная запись, у неё во вторник – пара стрижек. Разница почти девять тысяч.
Приехала я к десяти утра со своей синей формой для пирога и капустой, нашинкованной дома. Меню обсудили заранее: курица, два салата, пирог.
В половине третьего, когда пирог остывал под полотенцем, свекровь пересчитывала вилки.
– Четырнадцать, – сказала она вслух и полезла в сервант за ещё одной.
– Стоп. Почему четырнадцать?
– Ну Тоня с мужем. Ну соседка с мужем. А её сестра одна не ходит, только с внучкой. Не выгонять же людей, Инночка.
– Мы же договорились, Раиса Фёдоровна.
– Ну договорились. А люди-то идут.
Вторая курица нашлась в морозилке, «на всякий случай». Я дожарила её, когда гости уже сидели за столом.
Сама я сидела с краю, ближе к кухне, и то и дело вставала. Раиса Фёдоровна разрезала пирог.
– Раюша, а по какому рецепту? – спросила Тоня.
– По маминому, – ответила свекровь. – Мама моя так пекла. А Инночка у меня по головам мастерица, у плиты я её до сих пор учу. Правда, Инночка?
Все посмотрели на меня и заулыбались. Как на ученицу, которая хорошо себя вела.
Я положила вилку.
– Пирог пекла я. С самого утра. И курицу, и оба салата. Рецепт из интернета, Раиса Фёдоровна, я вам его ещё прошлой зимой показывала.
Стало очень тихо. Кто-то из мужчин хмыкнул. Тоня вертела в пальцах вишенку на серьге.
– Ой, началось, – сказала свекровь, не глядя на меня. – Ну пекла, пекла. А кто тебе показал, как тесто раскатывать?
– Инн, давай без этого, – сказал Вадим вполголоса и под столом тронул меня за колено.
Я встала, ушла на кухню, сняла фартук с подсолнухами и повесила на гвоздь. Синюю форму с последним куском пирога оставила на столе – не до неё было. Вызвала такси.
Через Волгу ехали в дождь. На мосту, у самых перил, стоял рыбак в брезентовом плаще, с зонтом, у которого одна спица торчала вбок. У папы был такой же, мама всё грозилась его выкинуть. Папы давно нет, а зонт до сих пор стоит у неё в прихожей. Впрочем, не о том речь.
Вадим вернулся в одиннадцатом часу и стоял в прихожей, не снимая куртки.
– Мама на следующую субботу позвала двоюродных из Галича, – сказал он. – Человек двадцать. Говорит, ты в курсе.
Чек под магнитом
– Нет, – сказала я свекрови в воскресенье утром, по телефону. – В субботу я работаю. Готовить не буду. Ни у вас, ни у себя.
– Ну и не надо, – ответила она неожиданно легко. – Справимся.
И положила трубку первой.
Всю неделю я ждала подвоха, и в пятницу вечером он явился: Вадим втащил в прихожую три тяжёлые сумки из «Ленты».
– Мама просила, – Вадим даже не разулся. – Ты ж вечером дома. Холодец на ночь поставь, салаты нарежь, а пирог утром до работы успеешь.
– Я ей сказала – нет. И тебе говорила.
– Инн, ну куда я это дену? Там двадцать человек едут, некоторые с ночёвкой.
– Отвези обратно.
– Она уже спать легла.
Курица и свиные ножки до утра пропали бы. Я стала убирать покупки в холодильник и на дне последней сумки нашла чек. Длинный, как тот, на «Анапе». Двенадцать тысяч триста. А внизу мелким шрифтом: оплата картой, последние цифры – сорок четыре семнадцать.
Это была моя карта. Та самая, дополнительная, на аптеку и такси.
Уведомления по этой карте я отключила ещё летом: аптека по мелочи несколько раз на дню, телефон пищал без конца. Счёт был отдельный, мы туда с весны откладывали на балкон, мастер ждал предоплату к ноябрю. Зачем заглядывать в копилку, которую не трогаешь?
Открыла банк в телефоне.
Пятница, начало сентября, «Лента» – семь тысяч с копейками. Тот самый чек на холодильнике. Пятница перед второй субботой – супермаркет и рынок. Сегодняшняя пятница. Аптека – пару раз, на смешные суммы.
Свекровь покупала продукты для своих гостей с моей карты. А готовила из них я.
Я села на табуретку в прихожей и посчитала на калькуляторе. Пять недель. Три субботы, если считать завтрашнюю. Тринадцать часов у плиты за две прошедшие, не считая посуды. Почти девять тысяч, которые ушли Карине вместе с моей субботой. И двадцать три тысячи восемьсот с балконного счёта.
– Ты знал? – спросила я.
Вадим взял у меня телефон, листал, и лицо у него было как у человека, который ищет в выписке ошибку банка.
– Нет. Она говорила, Жанна её возит и Жанна платит. Инн, честно.
Он тут же позвонил матери. Она ответила со второго гудка – значит, не спала.
– Мам, ты Инниной картой за продукты платила?
Что она ответила, я не слышала. Но разговор через полминуты закончил не Вадим.
***
Жанна позвонила минут через пятнадцать. Сестра Вадима, на шесть лет его моложе, живёт в соседнем со свекровью доме, водит машину и ни разу за эти недели не пришла на кухню хотя бы почистить картошку. Спина у неё, видите ли.
– Инн, ты как маленькая, – начала она без всякого «здравствуй». – Ну купила мама продуктов. На семью ведь, не себе. Из-за двадцати трёх восьмисот такой концерт устраивать.
Я молчала. Вадим матери сумму не называл. А сама я узнала её час назад и никому, кроме калькулятора, не говорила.
– Стоп. А откуда ты знаешь сумму?
Тишина. У Жанны в трубке бубнил телевизор.
– Ну. Я её возила. По пятницам. Мама сказала, ты разрешила.
– И ты не спросила у меня.
– А я что, в каждую вашу копейку лезть должна? Ты как маленькая, честное слово. Свои же люди.
– Ты стояла рядом на кассе и видела, чьей картой она платит.
– Видела, не видела. Мама сказала – можно.
И бросила трубку. Вадим сидел на кухне, положив обе ладони на стол, и смотрел на них, пока я не выключила верхний свет.
Ночью я не спала. Около двух встала, достала свёклу и поставила вариться. Стояла над кастрюлей и думала.
Ей восьмой десяток. Пенсия – я даже не знаю какая. Колени. Пустая квартира и телевизор погромче. Карту я дала сама и сказала тогда: на что нужно. А может, гости ей нужнее таблеток? Кто я такая, чтобы решать за неё? И что я сделаю завтра – приду с этими сумками и при людях начну считать её курицу?
Может, я и правда мелочная. Мама сказала бы: Инка, не жмись.
Я выключила газ. Свёкла так и осталась полусырой.
Дело было уже не в курице. Я думала, свекровь хитрит со мной по мелочи: «ничего особенного», «у нас почти готово». А она знала, что я плачу за её праздник дважды – руками и деньгами. И Жанна знала.
Утром, до работы, я заблокировала дополнительную карту: пара кнопок в приложении и код из смс. Счёт мой, и закрыть выданную к нему карту я могу когда захочу. Вадим уехал к матери ещё раньше – раздвигать стол.
В салоне Карина распечатала мне выписку на администраторском принтере. Ничего не спросила, только подвинула вазочку с конфетами.
Гостей Раиса Фёдоровна ждала к тому же часу, что и в сентябре. Последнюю стрижку я отдала Карине, в начале четвёртого была дома, а в половине пятого уже ставила сумки в багажник такси. Все, кроме свёклы.
Ничего особенного
Дверь открыла не свекровь, а незнакомая женщина в зелёном берете. В прихожей горой лежала обувь, сверху – чьи-то резиновые сапоги с прилипшим кленовым листом. Из комнаты гудело: родня из Галича приехала полным составом, Тоня уже смеялась на всю квартиру.
Раиса Фёдоровна выскочила навстречу в новой кофточке, на этот раз голубой.
– Наконец-то! Холодец где? Неси на кухню, Инночка, быстро, люди с дороги.
Я прошла на кухню и поставила сумки на стол. Курица, свиные ножки, картошка, лук, майонез. Всё сырое, как было куплено. Рядом поставила коробку с тортом – тем же «Птичьим молоком», из того же магазина у остановки.
Свекровь заглянула в сумки, потом на меня. Она не поняла. Честно не поняла: подняла курицу за крыло, словно проверяла, не перепутала ли пакет.
– Это что?
– Ваши продукты, Раиса Фёдоровна. Вы же ничего особенного не готовите. Вот и я не стала.
– Ты с ума сошла? Там полная комната!
– Я в гости пришла. Торт вот принесла.
Я открыла сумочку, достала сложенную выписку и прижала её к холодильнику тем же магнитом с «Анапой». Старый чек из «Ленты» всё ещё висел под ним, только пожелтел по краю.
– Карту я сегодня утром заблокировала. Там все пятницы, с сентября.
Читать она не стала. Положила курицу обратно на стол и опустилась на табуретку у плиты – медленно, придерживаясь за край столешницы. Какое-то время сидела, глядя на эту курицу. Губы у неё шевелились без звука. Потом она взяла с подоконника овощечистку и протянула мне.
– Почисти хоть картошку. Потом поговорим.
Я не взяла. Рука с овощечисткой так и висела в воздухе, пока в дверях не появился Вадим.
Он увидел сумки. Увидел листок на холодильнике, подошёл, прочитал – я видела, как он ведёт глазами по строчкам сверху вниз.
– Мам, – сказал он. – Ну мам.
– Что «мам»? Я для кого стол собираю? Для себя?
Больше он ничего не сказал. Ни «Инн, давай без этого», ни «не позорь мать». Постоял и вышел к гостям.
Тоня возникла в дверях почти сразу. Вишенки в ушах качались.
– Раюша, а горячее скоро? Мужики уже по второй.
Она посмотрела на сумки, на свекровь, на меня. На листок под магнитом смотреть не стала, хотя он висел прямо у неё перед носом. Что я ей ответила, не помню. Кажется, ничего.
Я пошла в комнату, села с краю стола и разрезала свой торт на всех. На столе были нарезка, хлеб, огурцы из банки и Тонины пирожки – она, оказывается, всегда что-то приносит с собой. Галичская родня сначала переглядывалась.
– А ты, значит, Вадикова? – спросила меня женщина в зелёном берете. – Раиса говорила, ты у неё по готовке мастерица.
– Говорила, – ответила я и положила ей кусок торта.
– Может, пиццу закажем? – спросил кто-то из мужчин и полез в телефон.
Скоро с кухни потянуло жареным луком. Я заглянула: у плиты, засучив рукава, стояла Тоня, а свекровь сидела на той же табуретке и чистила картошку над миской, поставленной на колени.
– Раюша, нож держи от себя, – говорила Тоня. – Ничего, сейчас по-быстрому сообразим.
На меня они не посмотрели. Через час я ушла. В прихожей, пока я обувалась, свекровь сказала из кухни громко, на всю квартиру:
– Видите, какая у меня невестка. Пришла на всё готовое.
***
К концу октября стало понятно, что это надолго.
Раиса Фёдоровна мне не звонит. Вадиму звонит каждый день, а про меня спрашивает в третьем лице: «она там как». Тоне и соседкам рассказала, что я швырнула ей на стол сырую курицу при гостях. Не швыряла. Но спорить с подъездом я не пойду.
Вадим ездит к ней по воскресеньям один. Возвращается к вечеру, ужинает молча и рассказывает про её давление и про то, что в подъезде наконец поменяли лампочки. Один раз, выключая в коридоре свет, сказал куда-то в стену:
– Я правда не знал про карту.
И ушёл спать.
Денег свекровь не вернула. Я не просила. Мастер по балкону ждать не стал, взял другой заказ, и стеклить мы теперь будем весной, если будем. Бельё сушу в комнате, на сушилке.
Моя синяя форма для пирога так у неё и осталась. Вадим дважды обещал забрать и дважды забыл.
На прошлой неделе позвонила Жанна, впервые после той пятницы.
– Мать на старости лет из-за трёх сумок перед всей роднёй опозорила. Довольна?
Я не ответила, и она отключилась.
А в субботу свекровь выложила в семейный чат фотографию: стол, гости, Тоня с рюмкой. И в углу кадра, у плиты, Жанна в фартуке с подсолнухами.
Как по-вашему, надо было возвращать ей сырые продукты прямо при гостях – или правильнее было просто не приехать в ту субботу, и пусть бы объяснялась с роднёй сама?
Откуда у неё дом в элитном посёлке? Ты же выгнал её ни с чем! — вопила свекровь.Она же ушла с одним старым чемоданом.