Второго января я начала не с посуды, а с контейнеров. Посуда стояла на столе, на подоконнике, на табуретках и даже на стиральной машине в ванной: кто-то догадался отнести туда стопку тарелок, когда в кухне кончилось место. За ночь она никуда бы не делась. А вот контейнеры, я знала это заранее, исчезнут. Я открыла шкафчик над холодильником, где они стоят один в другом, а крышки лежат отдельно, и пересчитала. Из двенадцати осталось пять.
Значит, семь вчера увезла Тамара. В них были оливье, холодец, селёдка под шубой, запечённое на противне мясо, два куска пирога и что-то ещё, чего я уже не помнила. Костина сестра всегда собирала «детям, они же толком не поели» и хлопотала так искренне, что останавливать её было неловко. Потом контейнеры жили у неё до следующего сбора, а некоторые не возвращались совсем. Мелочь. Я же сама каждый раз говорила: берите, не пропадать же.
Я закрыла шкафчик и оглядела кухню, как когда-то весной оглядывала поле: сколько дней уйдёт на какую работу. Я полтора года на пенсии, а привычка осталась. Посуда на шестнадцать человек займёт часа четыре, если делать перерывы для спины. Две скатерти надо замочить, ту, что залита вином, отдельно. Вымыть полы в большой комнате и на веранде, где курили мужчины, хотя в нашем доме никто не курит. Сложить раскладной стол и десять складных стульев и отнести в сарай. Стулья я купила лет десять назад, когда своих стало не хватать, и с тех пор между праздниками они стояли в сарае, как запасной полк.
Костя спал. Вчера, проводив последних гостей, он вынес к калитке два мешка мусора и, кажется, искренне считал, что сделал свою часть. Будить его я не стала. Надела старый фартук, налила в таз горячей воды и начала с бокалов, пока руки не устали.
Шестнадцать лет назад, когда мы достроили этот дом в Сосновке, первый Новый год я устроила сама. Мне хотелось, чтобы все увидели печь, веранду и кухню, где наконец можно развернуться. Людмила Петровна ходила по комнатам, трогала подоконники и говорила, что дом получился «на вырост». Мне было приятно. Через год она позвонила в середине декабря: «Ну что, у Миры собираемся?» Тогда это ещё был вопрос. Ещё через год спрашивать перестали. Новый год, Пасха, майские, Костин день рождения, иногда и её собственный, потому что «у меня в двушке на всех не развернёшься». Я не спорила. Мне правда нравилось, когда в доме тесно и шумно.
Я сама не заметила, когда праздник стал заканчиваться для всех в восемь вечера, а для меня на третий день.
Вчера всё было как обычно. Свекровь приехала первой, к полудню, хотя звали к двум. Сняла пальто, вымыла руки и переставила на столе мои салаты: «Этот ближе к мужчинам, они его едят, а шубу к нам». Потом рассадила гостей. Тамару с Демьяном посадила рядом с собой, их взрослых детей с половинами напротив, Костиных двоюродных подальше, Костю во главе стола, а меня с краю, у кухни. «Тебе же бегать», — сказала она. Это была правда, я и бегала. Первый тост тоже подняла она: за семью, которая держится вместе, и за мать, которая всех собирает. Все выпили. Я тоже.
А вечером, когда гости потянулись в прихожую, она взяла меня за локоть:
— Мира, не провожай, у тебя тут дела.
И кивнула на стол. Тогда я решила, что она меня бережёт: зачем хозяйке толкаться в прихожей среди шуб. Тамара уже стояла одетая, с двумя пакетами, из которых торчали мои крышки.
К обеду я перемыла бокалы, тарелки и половину кастрюль и позвонила Тамаре. Не ругаться, а напомнить про контейнеры.
— Ой, Мир, привезу, конечно! — Она говорила на бегу, за спиной у неё гудел пылесос. — Холодец у тебя, слушай, это что-то. Демьян полночи ел. В следующий раз всё соберу и привезу, честно.
— Тамара, останься на Пасху после стола. Хоть на полчаса. Мне одной уже тяжело.
— Конечно, о чём речь, — ответила она так быстро, что я поняла: забудет.
После разговора я ещё постояла у окна. Ссориться не хотелось. Хотелось придумать что-нибудь простое, чтобы в следующий раз было легче, и я придумала: одноразовые тарелки под салаты и большой таз у кухонной двери, куда каждый сам ставит грязное. Как на даче, по-простому, никто не обидится. Тарелки я купила заранее, в феврале: плотные, с бортиком, не какую-нибудь дешёвку.
Пасху мы отмечали двенадцатого апреля. Подоконники у меня в это время заняты рассадой, помидоры уже тянулись к стеклу, и гости ставили рюмки между горшками. Я встала в пять, поставила тесто, к одиннадцати накрыла стол, у кухонной двери поставила голубой таз, а рядом положила стопку одноразовых тарелок. Когда все расселись, я сказала, что сегодня у нас по-простому: поели, тарелку в таз, и мне не надо бегать. Демьян засмеялся: «Правильно». Тамарины дети закивали.
Людмила Петровна оглядела стол.
— Это что, столовая? — спросила она весело, на всю комнату. — Мирослава, Пасха всё-таки. Доставай сервиз, не позорься.
Кто-то хмыкнул. Я посмотрела на Костю, а Костя разглядывал кулич. Спорить при всех, в праздник, из-за тарелок? Я представила, как это будет выглядеть, и пошла за сервизом. Одноразовые тарелки так и пролежали стопкой на холодильнике. Таз через час кто-то задвинул под лавку, чтобы не мешал ходить.
Около четырёх я понесла на кухню блюдо из-под холодца, обернулась и увидела, что Тамара привстала и собирает тарелки со своего края. Свекровь, не поворачивая головы, положила ладонь ей на запястье и что-то сказала. Тамара засмеялась и села. Слов я не слышала. Подумала: ну конечно, «сиди, отдыхай». И снова отметила про Тамару то, что отмечала уже много раз: обещать она умеет.
К половине восьмого дом опустел. Костя вынес мусор и уснул перед телевизором. Я мыла до часу ночи, а утром не смогла разогнуться. Поясница у меня больная ещё с полевых лет, наклоны ей вредны, и в этот раз она отыгралась за все праздники сразу. Два дня я ходила по дому боком, держась за мебель, и домывала кастрюли по одной: утром и вечером. Рассаду пора было пикировать, а я смотрела на неё с дивана. На третий день я сидела на табуретке у раковины, отчищала противень и думала, что мои простые придумки обходятся мне дороже той работы, от которой должны были избавить. Тарелки купила, таз выставила, Тамару попросила, а в итоге всё равно оказалась на табуретке, только теперь с больной спиной.
Через неделю я позвонила Тамаре. Контейнеры так и не вернулись, и повод был удобный.
— Тамара, ты обещала остаться на Пасху.
— Мир, так я же хотела! — Голос у неё сразу стал обиженным. — Ты же видела, я начала собирать. Мама не дала.
— Как это не дала?
— Ну как. Сказала: не лезь, Мира у себя на кухне никого не терпит, она потом всё за всеми перемывает, только хуже сделаешь. Она всегда так говорит. И на Новый год, и на майские говорила. — Тамара помолчала. — Мне что, против мамы идти? Раз ты сама так хочешь.
— Я никогда так не говорила.
— Ну я-то откуда знаю. Мама сказала, я и не лезу. — Она вздохнула. — И ещё говорит, что тебе это полезно. На пенсии засиживаешься, а тут хоть подвигаешься.
Я сидела на той самой табуретке у раковины, и холод кафеля под ногами вдруг стал очень ощутимым.
Тамара не собиралась мне ничего открывать. Она оправдывалась: ей нужно было, чтобы её вечные ранние уходы были не её виной. Но из этого оправдания выходило то, чего я не видела шестнадцать лет. Все эти годы за моим столом сидели люди, которые были уверены, что уважают мою причуду. Для них таз у двери и тарелки с бортиком были не просьбой, а чудачеством хозяйки, которое мать разрешила не замечать. Пока свекровь рассказывала всем, как устроен мой дом, любая моя затея была обречена. Её бы просто вежливо задвинули под лавку.
Хитрить дальше не имело смысла. Говорить надо было не с гостями, а с той, кто их рассаживает. И до праздника, а не после.
Свекровь позвонила сама, двадцать седьмого апреля, ближе к вечеру.
— Мира, на Девятое у вас, как всегда. Тамаре я сказала, двоюродным сказала. Мясо пусть Костя возьмёт у того армянина на рынке, в прошлый раз жёсткое было.
— Людмила Петровна, — сказала я, — у нас можно. Но по-другому.
В трубке стало тихо.
— Это как же?
— После стола все остаются и убирают вместе. Если все, то минут на сорок. И вы больше никому не говорите, что я не люблю, когда мне помогают. Я люблю.
— Кто тебе такое сказал?
— Тамара.
— Тамара, — повторила она тем тоном, каким говорят о плохой погоде. — Тамара наговорит. Никто тебя никогда не заставлял, Мирослава. Сама звала, сама накрывала. Я думала, тебе это в радость.
— Мне в радость накрывать. А не отмывать потом три дня одной.
— Ах вот как. — Голос у неё стал твёрже. — Значит, гостей у тебя посуду мыть заставлять. Как в пионерлагере, по дежурству. Нет уж, я людей на дежурство ставить не стану, у нас так не принято. Не хочешь — не надо. У меня соберёмся.
— У вас шестнадцать человек не поместятся.
— Я в этой двушке на двадцать человек столы накрывала, когда ты ещё в школу ходила. Принимать людей я умею, ещё и тебя поучу. Стулья только дашь.
— Стулья дам. И пирог испеку, если хотите.
— Пирог я свой испеку, — сказала она и положила трубку.
Костя узнал обо всём от матери раньше, чем от меня. Вечером он вошёл, не разуваясь постоял в прихожей и сказал:
— Мама звонила. Говорит, ты её из дома выставила.
— Я её не выставляла. Я сказала, на каких условиях готова принимать гостей.
— Мир. — Он сел на обувную лавку, как будто устал. — Ну один раз уберёшь. Мать в возрасте, у неё в квартире не развернуться, ей тяжело.
— А мне легко?
— Тебе тоже тяжело, я знаю. Но она старая.
— Костя, а ты хоть раз оставался у раковины? Хоть на одном празднике?
— Ты же не просила.
— Я просила Тамару. При тебе, на Пасху. Ты рядом сидел.
Он промолчал. Потом спросил, надо ли ему звонить матери. Я ответила, что не надо, я уже всё сказала. Он посидел ещё, кивнул неизвестно чему и ушёл в гараж. Уже из двери сказал, что стулья отвезёт.
На следующий день позвонила Тамара. Голос у неё был такой, будто она звонила из горящего дома.
— Мир, ты что маме устроила? Она у себя на шестнадцать человек собралась! В двушке! Ей семьдесят семь лет!
— Можно у нас. Если все останутся помогать. И ты тоже.
— Да она не согласится, ты что, маму не знаешь?
— Знаю. Поэтому я и сказала ей, а не тебе.
— Ну вот и будет у себя. А кто там потом убирать будет, а?
Я промолчала. Тамара, кажется, сама расслышала свой вопрос и быстро попрощалась.
Восьмого мая Костя с Демьяном в два захода отвезли к свекрови раскладной стол и десять стульев. Пятиэтажка, четвёртый этаж, лифта нет. Костя вернулся красный и сказал, что мама уже два дня готовит и отправила его в магазин за второй бутылкой подсолнечного масла.
Девятого мы приехали к двум. Большую комнату я узнала не сразу. Стол раздвинули на всю длину вдоль окна, мой раскладной приставили к нему углом, и проход к балкону остался шириной в одного человека, если идти боком. Из серванта достали хрусталь. На свекрови была светлая блузка с брошкой, которую я видела только на свадьбах. Лицо у неё было торжественное и слегка воспалённое, как после бани.
— Мирослава, тебе туда, к окну, — сказала она. — Сегодня ты гость, отдыхай.
От кухни меня отделяли две спинки стульев и Демьян. Я села. Пирог я всё-таки испекла, яблочный, и поставила его на подоконник, рядом с её пирогом с капустой. Она посмотрела на мой пирог, ничего не сказала и переставила его на холодильник.
Застолье пошло как обычно, только тесно. Хозяйка всё время поднималась, протискивалась к кухне, возвращалась с новым блюдом и опять поднималась. Никто ей не помогал. Все давно знали: хозяйка бегает, гости сидят. Тамара смеялась, рассказывая что-то про работу. Демьян вспоминал деда, Тихона Ивановича, и все замолчали, когда он поднял рюмку. Потом свекровь подняла свою:
— За тех, кто умеет принимать людей у себя.
И посмотрела через стол на меня. Я выпила. Тост был хороший, если не думать, кому он адресован.
Около шести я собрала тарелки со своего края и понесла их на кухню. Так делает любой гость, когда видит, что хозяйка не успевает. В коридоре свекровь встала у меня на пути, взяла тарелки и сказала:
— Поставь. Я сама. У меня свой порядок.
Я поставила. Слова были те самые, которые шестнадцать лет звучали за моей спиной от моего имени. Я ничего не сказала и вернулась на место у окна.
Тамара с Демьяном ушли первыми, в половине восьмого: Демьяну завтра рано на дачу. Тамара поцеловала мать, взяла два пакета с собой и, уже в дверях, посмотрела в сторону кухни с выражением, которого я у неё раньше не видела. Потом разошлись двоюродные. Мы с Костей уходили последними, около девяти. Он вынес три мешка мусора, вернулся за четвёртым. Я заглянула на кухню.
Кухня у свекрови шесть метров. Посуда стояла везде, где могла стоять: в раковине, на плите, на табуретке, на крышке стиральной машины, в тазу на полу. Сверху лежали стопкой мои стулья, которые уже убрали из комнаты, чтобы освободить проход. Людмила Петровна стояла у раковины, рукава блузки закатаны, брошка всё ещё на груди.
— Я предлагала, — сказала я.
— Предлагала она. — Свекровь не обернулась. — Идите, идите. Я привыкла.
В машине мы молчали до самой развилки на Сосновку. Потом Костя сказал:
— Может, надо было остаться.
— Может, — ответила я. — Только она сказала, что сама.
Утром, в начале десятого, позвонила свекровь.
— Мира, приезжай. Посуды гора, руки уже не поднимаются. Ты всё равно дома сидишь.
— Людмила Петровна, вчера я предлагала. Вы сказали, что справитесь сами.
— Вчера был праздник. А сегодня я тебя прошу.
— Нет.
Пауза была длинной. Я слышала, как у неё в квартире капает кран.
— Запомню, — сказала она.
Я сказала Косте, что мама звала и что я не поеду. Он посмотрел на меня, потом в окно, потом сказал:
— Я съезжу.
— Съезди.
Вернулся он в четвёртом часу и долго мыл руки. Потом рассказал, что к раковине она его не пустила: мужик посуду не моет, он её бьёт. Он вынес остатки мусора, разобрал наш стол и сложил стулья в прихожей, протёр там пол, где она попросила, и сходил в аптеку за пластырем. А она всё это время мыла, сидя на табуретке у раковины, и через каждые полчаса мерила давление.
— Тамара завтра обещала приехать, — сказал Костя. — На часик.
Я знала, каково это — на табуретке у раковины, со спиной, которая уже не разгибается. Мне было её жалко, по-настоящему, до тяжести в груди. И я не поехала. Я пикировала рассаду, которая ждала с Пасхи, и между стаканчиками поглядывала на телефон. Больше он в тот день не звонил.
Тамара позвонила в четверг. Голос у неё был не горящий, а очень усталый.
— Я в понедельник у мамы до вечера проторчала, а не на часик. Сковородки от жира, хрусталь этот, его же руками. Плиту оттирали. Она давление мерила, я ей таблетки давала. Мир, слушай. — Она помолчала. — Давай в следующий раз у тебя. Я останусь мыть, честно. И Демьяна оставлю. А с мамой… с мамой ты уж сама.
— Контейнеры привези, — сказала я.
— Привезу. В субботу.
В субботу она привезла семь контейнеров, ещё два старых, про которые я давно забыла, и один новый, из магазина, с наклейкой: взамен того, что, по её словам, куда-то задевали дети. Она поставила пакет на стол и не стала проходить в комнату.
— Июнь, Костин день рождения, — сказала я. — Приезжайте. Если остаёшься, значит, остаёшься. До последней тарелки.
— Останусь, — сказала Тамара. — Я в понедельник на всю жизнь насмотрелась.
Я поставила контейнеры в шкафчик над холодильником и пересчитала. Тринадцать. Новый не подходил по размеру к остальным и лёг сверху, на крышки.
За стульями мы поехали двадцать третьего мая. Две недели они простояли в прихожей у свекрови: Костя всё не мог выбрать время, а я не торопила. Мы поднялись на четвёртый этаж, Костя позвонил.
Людмила Петровна открыла в фартуке. Квартира пахла хлоркой и чем-то ещё, сладким, наверное, вареньем. Стулья стояли вдоль стены, сложенные, и каждый был протёрт до блеска, даже резиновые набойки на ножках. Стол был обёрнут старой простынёй и перевязан бечёвкой. На двух пальцах правой руки у неё были пластыри.
— Забирайте, — сказала она. — Протёрла. А то скажешь потом, что у меня грязь.
— Не скажу.
Костя взял стол и стал спускаться. Мы остались вдвоём: я на пороге, она в прихожей между стульями.
— Спина у меня неделю не разгибалась, — сказала свекровь, глядя не на меня, а на стулья. — Тамарка тебе, поди, доложила.
— Доложила.
— Ну и довольна?
— Нет, — сказала я. И это была правда.
Она посмотрела на меня внимательно, как смотрела в мой первый Новый год на подоконники, проверяя, хорошо ли сделано. Потом взяла верхний стул и протянула мне.
— На Костин день рождения у вас?
— У нас.
— Я приду. Салат свой привезу. — Она помолчала, держа второй стул за спинку. — И фартук свой возьму. У тебя фартуки одни тряпки.
— Берите, — сказала я. — После торта и начнём.
— Посмотрим, — ответила она и отдала мне второй стул.
По лестнице я несла по одному, держась свободной рукой за перила: спина помнила апрель. Костя поднимался навстречу за следующими, и мы расходились на площадках боком. На последнем заходе свекровь придержала дверь, пока я выходила, и закрыла её сразу, как только я ступила на лестницу. Ни «до свидания», ни «спасибо за стулья» она не сказала, и я тоже.
Внизу я открыла багажник и пересчитала стулья. Десять. Все на месте.
— Свекровь решила, что мой дом — это её ресторан, а мои деньги — её юбилей! А муж молча жевал холодец!