— Хожу, — сказала Анна. — Когда воду сливаю. Он тёплый.
— Он вонючий. Им ещё прежний хозяин печку топил.
— Паш, раз уж ты здесь. Насос в скважине надо поднять, он второй месяц воздух качает. Мастер приедет в субботу, но оголовок засыпан, его откопать надо. Там полметра, не больше. Поможешь?
Павел посмотрел на участок, ещё серый после зимы, на кучу прошлогодних листьев у забора и на лопату, которую Анна держала в руке.
— Дача твоя, сама и копай.
Он сказал это без злости, даже весело, и пошёл к машине. Её «Солярис» в эти выходные стоял в сервисе, поэтому Павел, раз в жизни и в виде исключения, сам довёз жену до участка. Обратно он уехал через двадцать минут: в Подольске его ждал футбол по телевизору.
Анна постояла, держа лопату. Потом сняла с гвоздя ватник, надела его и пошла копать.
***
Дачу в СНТ у деревни Луч Анна купила в четырнадцатом году, когда о Павле ещё и не слышала. Дом из бруса, печь-голландка, электрический котёл, скважина с насосом, баня с крохотным предбанником. За дом отдала всё, что накопила за десять лет работы в изысканиях, и ещё три года потом доводила до ума: меняла проводку и вместе с печником перекладывала дымоход. Расписались они с Павлом в семнадцатом, оба во второй раз. Квартира в Подольске была его, дача её, и это разделение долго казалось Анне удобным: каждый при своём.
Павел на дачу не ездил. Точнее, ездил раз в год, в сентябре, и увозил два ящика яблок, которые раздавал на работе со словами «с нашего сада». Сам в сад при этом не заходил дальше крыльца.
Оголовок Анна откопала за два часа. В субботу приехал мастер, мужчина лет шестидесяти с сыном, поднял насос, поменял обратный клапан и взял за работу четырнадцать тысяч пятьсот.
— Хозяин-то где? — спросил он, пересчитывая деньги.
— В Подольске.
— А копал кто?
— Я.
Мастер посмотрел на её ватник, потом на яму, кивнул и больше ничего не спрашивал.
В понедельник на объекте в Щербинке её напарник Костя, молодой, неразговорчивый, полдня таскал за ней штатив и наконец спросил:
— Анна Сергеевна, а вы чего так ходите? Будто спину сорвали.
— Скважину откапывала.
— Сами?
— Сама.
Костя подумал, установил отражатель на точку и сказал:
— Я бы помог. У меня лопата есть.
— Спасибо, Костя.
— Не, правда. Позовёте — приеду. Только в субботу, в воскресенье мать на рынок возит.
Анна засмеялась. Костя не понял почему, но тоже улыбнулся.
***
В июне потекла крыша над баней. Анна заметила это после первого же ливня: на полке в парилке стояла лужа, а с потолка капало ровно в ковш.
— Паш, в субботу приедешь? Там на крыше два листа поднять и герметиком пройти. Я одна лестницу не удержу.
— Ань, в субботу у Глеба день рождения. Ты забыла?
— А в воскресенье?
— А в воскресенье я после Глеба. Найми кого-нибудь. Ты ж там всех знаешь.
Анна наняла соседского парня Тимура, студента, который за три тысячи и обед полдня ползал по крыше и рассказывал про свою сессию. Крышу он сделал хорошо. Анна держала ему лестницу и слушала про сопромат.
В августе урожай был такой, что яблоки падали на дорожку и лопались. Кабачков Анна набрала два мешка и закатала прямо на даче три десятка банок огурцов, а яблоки сложила в ящики под навесом.
— Паш, приезжай в субботу на своей. У меня в багажник всё не влезет. Ящики с яблоками, банки, кабачки.
— Ань, ну это ж твоё. Ты и вози.
— Паш, ты в сентябре за яблоками всё равно поедешь. Так приезжай сейчас.
— В сентябре — это я за своими. А это твоё. Ты сажала, ты собирала.
Анна сделала три рейса на своём «Солярисе». В сентябре Павел за яблоками не поехал: Анна их уже привезла.
Вечером после третьего рейса она сидела на кухне в Подольске, среди ящиков, и перебирала яблоки: битые на повидло, целые в погреб к соседке по подъезду. Павел зашёл за водой и остановился.
— Ань, ты чего на меня обижаешься? Я ж в твоё не лезу. По-честному же.
— По-честному — это как?
— Ну смотри. Квартира моя. Ты в ней живёшь. Я тебя заставляю потолки белить? Не заставляю. Я сам всё делаю, сантехника вызываю, плачу. А дача твоя. Ты её до меня купила, ты её любишь, ты там копаешься. Я ж не прошу, чтобы ты мне яблоки возила.
— Ты их на работе раздаёшь.
— Ну раздаю. Мне ж приятно, что с нашего сада. Это ж не значит, что я должен там спину гнуть. Каждый при своём, Ань. Ты сама так хотела.
Он взял из ящика яблоко, потёр о рубашку и ушёл к телевизору. Анна подумала, что спорить ей не с чем: она действительно так хотела. Только в её «каждый при своём» яблоки с её сада на его работе почему-то не помещались.
***
В середине октября, в субботу, она поехала консервировать дачу на зиму. Это была работа на целый день, которую она за двенадцать лет выучила наизусть.
Сначала слила воду из системы. Надела ватник, на котором ещё весной сама поставила заплатку на локоть, раз уж он такой позорный, вышла к скважине, открыла кессон, перекрыла кран на подаче. Потом в доме открыла все краны, спустила воду из насоса и гидроаккумулятора, продула трубы. Потом вышла в сарай, где на стене висел электрический щиток, и выключила два автомата, насоса и котла. Котёл без воды включать было нельзя: если кто-нибудь случайно нажмёт кнопку, он сгорит. Поэтому автомат она каждый год выключала в сарае, а не на самом котле.
Потом закрыла баню. Ключ от бани был маленький, с потёртой головкой, и висел у неё не на общей связке, а на отдельном гвозде в доме, у двери, рядом с ватником. На общей связке висели ключи от дома, калитки и сарая. Банный ключ Анна держала отдельно с тех пор, как три года назад потеряла связку в листве и полдня искала её с фонариком.
Павел позвонил, когда она запирала сарай.
— Ань, ты где?
— На даче. Воду сливаю.
— А, ну давай. Хлеба купи на обратном пути.
Анна повесила ватник на гвоздь у двери, проверила, всё ли выключено, и поехала домой. Хлеб она купила.
***
В конце октября, за ужином, Павел отложил вилку и сказал:
— Ань, я тут подумал. Мне ж пятьдесят пять четырнадцатого. В субботу.
— Я помню.
— Давай на даче отметим. Дача общая. Баня, шашлык, все приедут. Красота. Я уже маме позвонил, Глебу, Оксанке. Толик с Машей тоже будут. Тётя Люба с дядей Гришей. Ну и дети, конечно.
— Сколько всего?
Павел посчитал на пальцах.
— Двенадцать. Ну, с нами четырнадцать.
— Паш, это в ноябре. Там дом на зиму законсервирован. Вода слита.
— Ну так включишь. Ты ж умеешь. Дача общая, Ань. Неужели ты родне не рада?
Анна посмотрела на мужа. Он сидел довольный, как будто уже стоял у мангала с шампуром, и ни разу за весь разговор её не спросил, можно ли.
— Ладно, — сказала она.
— Вот и отлично. Глеб мясо берёт, он на рынке знает, где хорошее. Оксанка салаты. Мама блинов напечёт, с мясом. А ты подготовь там всё, протопи, воду включи.
— Я буду гостьей, Паш. Это ж твой юбилей.
— В смысле — гостьей?
— В прямом. Ты позвал, ты и принимай.
Павел помолчал, потом засмеялся.
— Ну ладно. Принимаю. А ты что, вообще ничего не будешь делать?
— Салат свой привезу.
— И всё?
— И всё. Ключи от дома в ящике в прихожей, на связке.
— Да найду я, — сказал Павел и снова взялся за вилку.
Матери он позвонил тем же вечером, при ней, громко, с кухни.
— Мам, на юбилей ко мне на дачу. Да, в Луч. Ну на нашу, мам, какую ещё. Баня есть, протопим. Шашлык Глеб привезёт. Не, не надо ничего, всё будет. Ты блинов только. С мясом, как ты умеешь. Ага. Четырнадцатого, с утра выезжаем. Глеб тебя заберёт.
Анна сидела в комнате и слышала, как он говорит «нашу». Раньше он так дачу не называл ни разу, даже когда раздавал яблоки.
В пятницу перед юбилеем, на объекте, Костя спросил, что она делает в выходные.
— На юбилей еду. К мужу. На свою дачу.
— Это как?
— Он гостей позвал. Двенадцать человек.
Костя подумал.
— А щиток у вас подписан?
— Подписан.
— Тогда ладно, — сказал Костя, будто это решало всё, и пошёл переставлять штатив.
Вечером Павел достал из ящика в прихожей связку ключей и долго её разглядывал.
— Ань, а тут какой от чего?
— Большой от дома. С зелёной головкой от калитки. Плоский от сарая.
— А от бани?
— Там есть.
— Где там?
— На даче, Паш. Ты ж хозяин. Найдёшь.
Павел хмыкнул и сунул связку в карман куртки.
***
В субботу, четырнадцатого, Анна встала не рано. Позавтракала, приготовила свой салат, с печёным перцем и брынзой, и в двенадцать выехала из Подольска на своём «Солярисе». По Симферопольке было свободно, но она не торопилась. Заехала на заправку, купила кофе, постояла у машины. Считать она не собиралась, но цифры сложились сами, как складываются отметки высот на плане. Мастер со скважиной четырнадцать пятьсот, Тимур с крышей три тысячи и герметик, свет за год, взносы в СНТ. Тысяч сорок с лишним за этот год. От Павла на дачу за этот год пришло ноль рублей и одно слово «твоё».
Павел звонил дважды. Первый раз в двенадцать сорок.
— Ань, ты где? Тут котёл не включается.
— Еду.
Второй раз в час десять.
— Ань, тут воды нет. Вообще нет. Краны открываешь, а там шипит.
— Еду, Паш.
На дачу она приехала в половине второго. У ворот стояли четыре машины. Над участком поднимался дым от мангала. Анна открыла калитку и прошла по дорожке к дому.
На участке стояли двенадцать человек. Все в куртках, кто в шапке, кто с поднятым воротником. Свекровь, Зинаида Петровна, сидела на крыльце на табуретке, укутанная в плед, который кто-то принёс из машины. Глеб с Романом, мужем Оксаны, жарили шашлык у мангала, и мясо уже начинало подгорать с одного бока. Кристина, жена Глеба, держала за руки двух детей, Лизу и Митю, которые подпрыгивали на месте, чтобы согреться. Оксана с Марией, женой Толика, стояли у стола под навесом и раскладывали на нём салаты, прямо на холоде. Тётя Люба с дядей Гришей сидели в машине с включённым мотором. Егор, сын Оксаны, студент, смотрел в телефон и дул на пальцы.
— Анна, — Зинаида Петровна подняла голову с крыльца. — Ты где была? Паша сказал, ты всё приготовишь. Я ж с давлением, мне нельзя мёрзнуть.
— Здравствуйте, Зинаида Петровна. Паша сказал, он сам всё приготовит.
Глеб у мангала хохотнул.
— Паш, ты ж говорил, у тебя тут баня как в санатории. Что в санатории, я понял: всех держат на свежем воздухе.
Павел вышел из дома навстречу Анне, без шапки, с красными ушами.
— Ань, наконец-то. Тут ничего не работает.
— Что не работает?
— Ничего. Котёл не включается. Я кнопку жму — ноль. Воды нет. В доме плюс шесть, мама замёрзла. Баню открыть не могу, ключа нет на связке. Шашлык жарим, а руки помыть негде.
Анна поставила салат на стол под навесом и помахала детям.
— Паш, а ты щиток проверял?
— Какой щиток?
— Электрический. Автомат котла.
— А где он?
— В сарае.
Павел смотрел на неё растерянно.
— В сарае? А я откуда знал?
— Здравствуй, Аня, — сказал Анатолий, подойдя со стороны мангала. Говорил он медленно, как говорят люди, которые полжизни провели за рулём молоковоза. — Мы тут полтора часа стоим. Паша сказал, сейчас всё включит. Сказал, дача-то общая, он тут всё знает.
— Здравствуй, Толя.
Анатолий посмотрел на Павла, который так и стоял посреди дорожки, и помолчал. Потом сказал спокойно, не со зла, а так, как сообщают, что у машины спустило колесо:
— Паш, так ты тут, выходит, тоже в гостях.
Глеб у мангала засмеялся, но тут же осёкся. Оксана посмотрела на брата. Зинаида Петровна на крыльце поправила плед.
Павел ничего не ответил.
***
Анна сняла куртку, повесила её на перила крыльца и зашла в дом. Сняла с гвоздя у двери ватник, надела. Потом взяла с соседнего гвоздя маленький ключ с потёртой головкой и вышла обратно.
— Паш, держи. От бани.
Павел взял ключ, посмотрел на него.
— Это откуда?
— С гвоздя. У двери. Рядом с ватником.
Первым делом она выключила кнопку на котле, которую Павел нажимал всё утро. Потом закрыла в доме сливные краны, которые сама открыла в октябре, вышла к скважине, открыла кессон и пустила подачу. В сарае открыла дверцу щитка и подняла автомат с полоской изоленты, на которой её почерком было написано «насос». Насос загудел, в трубах зашумело, в доме что-то булькнуло. Через пять минут из крана на кухне пошла вода, сначала с воздухом, потом ровно. Только тогда Анна подняла второй автомат, с надписью «котёл», и вернулась в дом нажать кнопку.
Потом она открыла печь-голландку, положила бересту и поленья и чиркнула спичкой. Пламя занялось сразу, тяга была хорошая: дымоход они с печником перекладывали на совесть.
Котёл щёлкнул и загудел. Анна посмотрела на часы. С момента, как она вошла во двор, прошло двадцать минут.
Глеб вошёл на кухню первым и сунул руки под кран.
— Ледяная.
— Скважина, Глеб. Тёплая будет в бане, через час.
— Ань, — Глеб повернулся к ней. — А чего ты раньше не приехала?
— Я гостья, Глеб. Паша позвал, Паша принимает.
Глеб посмотрел на неё, потом в сторону двора, где Павел с ключом от бани стоял у мангала, и ничего не сказал. Вытер руки о штаны и пошёл за шашлыком.
Следом на кухню заглянула Оксана, золовка, в пуховике и с салатницей в руках.
— Ань, а мы думали, ты с вечера приедешь, всё протопишь. Паша так и сказал: Аня там всё сделает, вы только приезжайте.
— Паша сказал, что сам всех примет. Я и приехала к двум, как гостья.
Оксана постояла с салатницей, подумала.
— Ну да. Мы ж тоже к двенадцати приехали, а не с вечера, — сказала она и поставила салатницу на стол. — Ром, иди сюда, тут тепло уже. Мясо горит, кстати.
Гости потянулись в дом. Зинаида Петровна села к печке, протянула к ней ладони и закрыла глаза. Тётя Люба с дядей Гришей наконец вышли из машины. Кристина стянула с детей мокрые варежки и разложила их на лежанке. Анатолий занёс в дом стол из-под навеса вместе с салатами.
Павел стоял на пороге и смотрел, как дом наполняется людьми и теплом.
Егор, сын Оксаны, отогрелся первым из всех и подсел к Анне у печки.
— Тёть Ань, а вы правда землю меряете?
— Правда.
— А зачем её мерить? Она ж и так есть.
— Чтобы знать, где чьё, Егор.
— А, — сказал Егор. — Ну это полезно.
Он учился на втором курсе чего-то экономического в Москве и, кажется, первый раз в жизни видел, как топят печь. Лиза и Митя к тому времени уже сидели на тёплой лежанке и делили одну варежку на двоих.
***
Баню затопил Анатолий, не спрашивая. К пяти часам в доме было плюс восемнадцать, в бане шестьдесят. Шашлык доели вместе с подгоревшим боком, свекровины блины разогрели на печке. Салат Анны кончился первым, и Оксана спросила, как его делать. Анна сказала, что там нечего записывать, перец и брынза.
Перед баней Павел встал с рюмкой. Все притихли, даже дети на лежанке.
— Ну, это. Спасибо, что приехали. Пятьдесят пять, мама, сама понимаешь. Я хотел, чтоб все вместе, на природе. Чтоб баня. Ну, вышло немножко не так. Мы тут с Аней, значит.
Он посмотрел на Анну. Анна сидела у печки и спокойно ждала, что он скажет дальше. Павел так и не придумал, что сказать дальше.
— В общем, за всех, — сказал он и выпил.
— Паша, садись, блины остынут, — сказала Зинаида Петровна. — Хорошая дача. Тёплая. Печка какая хорошая.
— Печку Аня с печником перекладывала, — сказал Павел, садясь. — Я тут ни при чём.
Глеб кашлянул и налил всем по второй.
Мужчины пошли в баню. Павел вернулся оттуда через полчаса, розовый, с мокрыми волосами.
— Ань, а дров ещё есть? В печке кончаются, Толик говорит, надо подбросить.
— В дровнике за сараем.
— Ага, — сказал Павел и пошёл к двери. На пороге остановился, посмотрел на улицу, где уже стемнело и подмораживало. Потом посмотрел на гвоздь у двери.
Ватник висел там, где Анна его повесила, когда вернулась из сарая. Старый, засаленный на локтях, с прожжённым пятном на поле.
Павел снял его с гвоздя, надел. Ватник был ему мал в плечах, рукава не доходили до запястий. Он застегнул две пуговицы из трёх и вышел.
Вернулся он с охапкой поленьев, сложил их у печки. Потом подошёл к котлу, который ровно гудел в углу кухни, и долго на него смотрел. Анна мыла салатник.
— Ань, — сказал Павел, не снимая ватника. — А вот если в следующий раз. Ну, если я сам приеду. Какой кран открывать первым?
Анна вытерла руки и подошла к нему.
— Витя, если завтра твой сын не свалит из моей квартиры, то тебе вместе с ним придётся искать себе новый дом! Мне надоело лицезреть тут этого лаботряса!!!