– Ну а ты-то когда наконец родишь? – спросила свекровь на весь стол и положила мне на тарелку кусок моего же торта.
Кусок был с ангелом. Сахарное крыло отломилось, пока она передавала тарелку через стол, и упало в крем.
Стол стоял во дворе у тёти Нелли, под виноградом: две старые двери на козлах, сверху клеёнка с лимонами. Крестили четвёртого Неллиного внука. Гостей набралось человек пятнадцать, над тортом кружили две осы. По забору ходил рыжий кот с одним ухом и смотрел на шашлык.
– Инга Павловна, давайте не за столом, – сказала я.
– А где ж ещё? Тут все свои! – Свекровь оглядела гостей. – Чужим детям торты печёшь, а своих рожать не торопишься.
Гости засмеялись чуть громче, чем было нужно. Знаете, как это бывает за большим столом: шутка так себе, но все уже выпили по третьей и поддерживают.
Торт я пекла по вечерам после смены, начиная с четверга. Два яруса, три килограмма шестьсот, начинка вишня со сливочным сыром, а ангела лепила отдельно, и на одно крыло ушло сорок минут. В августе мастика плывёт от жары, поэтому всю дорогу до Нелли я держала коробку на коленях, а Семён объезжал каждую яму.
Я вынула обломок из крема и положила на край тарелки.
– Я проверялась, – сказала я. – Три раза. У меня всё в порядке.
– Значит, плохо проверялась, – ответила свекровь. – Сейчас врачи только деньги тянут!
– Ульяночка, часики-то тикают, – Нелли погладила меня по плечу. – Тебе уже тридцать четыре.
– А может, Сёме сходить? – спросил Неллин муж Витя, отгоняя ос сложенной газетой. – Сейчас и мужики проверяются, по телевизору показывали.
– Сёме нечего ходить, – перебила его свекровь. – Он у меня здоровый. За всё детство в больнице ни разу не лежал.
Семён снимал мясо с шампура и даже головы не поднял.
– Мам, а в девятом классе? В инфекционке?
– Неделю с ветрянкой пролежал, тоже мне больница! Я тебя сразу домой забрала.
– Ульян, ну правда, не начинай, – сказал Семён и налил мне компота. – Праздник же.
Я не начинала. Я сидела перед своим тортом и смотрела, как оса ползёт по сахарному крылу. Даша, Неллина дочь, качала на руках виновника праздника в кружевной рубашке, и он тянул в рот её цепочку.
Если считать, при людях свекровь спросила меня об этом одиннадцатый раз за три года. Я считаю всё, работа такая: граммы, градусы, минуты в духовке, заказы на неделю вперёд. День рождения Вити, Новый год у Нелли, Пасха, юбилей её сменщицы с хлебозавода. Теперь вот крестины.
Мы с Семёном женаты шесть лет. Первые три года не торопились: ипотека за однушку на Гагарина, его новая работа на элеваторе, моя кондитерская на Пушкина. Потом решили, что пора. Прошёл год, за ним второй.
По врачам я пошла первой, так у нас принято: если в семье нет детей, проверяют жену. Сдала всё, что положено, и не по одному разу. Врач в консультации, усталая женщина с очками на цепочке, ещё весной сказала, что у меня всё хорошо и что пора идти мужу. Семён отмахивался: потом, некогда, у нас в роду мужики крепкие, мама говорит.
Свекровь я тогда, как мне казалось, понимала. Она растила Семёна одна, отец ушёл, когда сыну было три, и с тех пор вся её жизнь крутилась вокруг него. У младшей сестры четверо внуков, у неё ни одного, и на каждых Неллиных крестинах она сидела как на экзамене, который проваливает при всей родне. Мне казалось, она просто очень хочет внука и не умеет ждать. Таких свекровей полгорода, с ними живут.
Теперь-то я понимаю, что странной была уже та скорость, с которой она перебила Витю. Тогда я списала её на материнскую гордость: у неё сын не может быть с изъяном, вот и всё.
***
Домой мы её отвезли на Луначарского. Третий этаж, подъезд, в котором всегда пахнет жареной картошкой. Свекровь позвала подняться за огурцами: Семён их любит, а в этом году на даче уродилось столько, что банки стоят даже под ванной.
Кухня у неё маленькая, как во всём этом доме, и всё лежит на своих местах лет тридцать. На холодильнике среди магнитов стоит синяя жестяная коробка из-под датского печенья, с мельницей на крышке. В ней свекровь держит всё «на всякий случай»: квитанции, гарантийные талоны, старые фотографии. Она сняла коробку, сунула туда открытку с крестин и поставила обратно, к магнитам.
На столе лежала программа передач, вся исчирканная синей ручкой. Свекровь подчёркивает всё, что считает важным: сериал в девять, цену на гречку в рекламной газете, телефон мастера по холодильникам. Ручка у неё одна и та же много лет, с обгрызенным колпачком, и живёт в кармане халата.
– Ты не обижайся, – сказала она, пока я заворачивала банки в газету. – Я ж не со зла. Я за вас переживаю.
– Тогда не спрашивайте при людях, – ответила я.
– А как до тебя ещё достучаться? Наедине ты молчишь.
– Наедине я вам всё рассказала. Про все анализы.
– Рассказала, – она кивнула. – А я бумажкам этим не верю. Я своего сына знаю.
Семён в коридоре уже обувался и звенел ключами.
В машине я дождалась светофора у рынка и только тогда заговорила.
– Сёма, сходи сдай анализ. Двадцать минут, лаборатория на Советской.
– Опять ты.
– Это я третий год хожу. Ты ни разу.
– У нас в роду мужики крепкие. Мама говорит.
– Тебе тридцать семь лет, Сёма. При чём тут мама?
– Не дави на меня. Сказал, потом.
– Тогда сам ей и объясняй, почему у нас никого нет. Я больше не буду.
Семён ничего не ответил. Сделал радио громче, и до самого дома нам пели про любовь на берегу моря, с хрипом в колонке на высоких нотах.
Дома я достала из сумки салфетку, в которую ещё у Нелли завернула сахарное крыло, и положила в морозилку, на полку с заготовками. Выбрасывать почему-то не стала.
Анализ, которого не хотела свекровь
Сентябрь начался с дождей и с её звонков. Теперь она звонила каждый вечер, около девяти, перед своим сериалом, и разговор всякий раз шёл одной дорогой, менялся только повод. То давление подскочило, то Нелли выложила новые фотографии внуков, то соседка с пятого этажа стала прабабушкой. Я слушала, мыла формы и отвечала: да, Инга Павловна, понимаю, Инга Павловна.
И каждый раз в конце звучало одно и то же. Я не вечная. Мне в октябре шестьдесят пять. Кого я на юбилее на руки возьму, Нелькиных? Семнадцатое она ещё в августе обвела в календаре синим.
Семён на эти звонки не подходил. Если телефон звонил при нём, он уходил в ванную и долго там шумел водой.
В воскресенье свекровь приехала сама, без звонка, с ведром антоновки. Я как раз упаковывала заказ: торт на детский день рождения, синий, с машинками, за ним должны были приехать через полчаса. Подложка, коробка, лента. Свекровь поставила ведро в прихожей и прошла на кухню, не разуваясь.
– Опять чужим, – сказала она, глядя на машинки.
– Это работа, Инга Павловна.
– Работа. – Она села на табуретку и сложила руки на коленях. – А я в твои годы на хлебозаводе в две смены стояла. Сёму одна тянула. Ночью у печей, днём с ним по поликлиникам.
Она замолчала на середине фразы и стала смотреть в окно, где с карниза соседей сверху капала вода, крупно, по одной капле.
– Мне юбилей через месяц. Я хочу внука подержать, пока руки держат. Это много?
Я затянула ленту на коробке, поправила бант и только потом села напротив.
– Давайте так, – сказала я. – В субботу Семён сдаёт анализ. Лаборатория на Советской, к девяти утра, восемь тысяч четыреста, я заплачу сама. Если дело во мне, буду лечиться, где скажете, хоть в Москве. Если нет, вы больше никогда не спрашиваете меня об этом при людях.
– Не смей.
Она сказала это тихо, и я сначала решила, что ослышалась.
– Не смей его по этим кабинетам таскать! Он мужик! Нечего его позорить! У себя ищи!
– Инга Павловна, это двадцать минут.
– Я сказала!
Она встала, задела в прихожей ведро, и антоновка раскатилась по линолеуму до самой двери.
– Даша просит Сёмины детские фотографии для фильма на юбилей, – сказала она уже из прихожей, надевая плащ. – Я из коробки сама отберу и привезу. А его не трогай.
Яблоки мы собирали вдвоём, молча, ползая под вешалкой. Одно яблоко закатилось под обувную полку, и нашла я его только через неделю, по запаху.
Через два дня мне позвонила Нелли. Голос у неё был ласковый, как у медсестры перед уколом. Она сказала, что Инга ей всё рассказала: что я лечусь, а толку никакого, и чтобы я не переживала, сейчас и не таких вылечивают. Слово «бракованная» она произнесла, понизив голос, и сразу добавила, что это Инга сгоряча.
Тогда я решила, что всё поняла. Свекровь боялась не анализа, а того, что скажет Нелли, если вдруг окажется Семён. Её сын не мог быть с изъяном: на этом держалась вся её жизнь, все ночные смены у печей и все поликлиники. Проще было объявить бракованной меня. Я даже думала, что, если дело в Семёне, ей будет тяжелее всех нас, когда она узнает. Вот скажите, разве не так рассуждала бы на моём месте любая невестка?
Семён слышал, как я говорю с Нелли. Ничего не сказал, ушёл на балкон и простоял там, пока не стемнело. А в субботу встал в семь, оделся и ушёл, бросив, что на элеватор вызвали. Я поверила: в сентябре их вызывают часто, идёт уборочная.
***
В пятницу двадцать пятого я пришла с работы позже обычного, в половине девятого: у нас сломался тестомес, и бисквиты на завтра мы с напарницей замешивали руками. В прихожей горел свет. Семён сидел на низкой обувной табуретке, в куртке, и не снимал ботинок.
Сначала я подумала, что что-то с машиной. Следом, что с его матерью. И только тогда увидела у него на колене листок, сложенный вдвое, с синей печатью лаборатории.
– Ты сдал, – сказала я.
– В субботу ещё. – Он не поднимал головы. – Сегодня у врача был. Это я, Ульян.
Я стояла с сумкой на плече и не понимала, куда её деть.
– Что значит ты?
– То и значит. Детей у меня, скорее всего, не будет. Шансов почти нет, она так и сказала. И это давнее, говорит, не вчера случилось.
– Давнее?
– Спросила, чем я в детстве болел. Я сказал: ветрянкой, в девятом классе, в инфекционке лежал. Она посмотрела на меня поверх очков и что-то записала. И всё.
Я засмеялась. Стояла в куртке посреди прихожей и не могла остановиться, а Семён смотрел на меня снизу, с табуретки. Три года. Все эти очереди с талончиком, анализы натощак, все эти «пора идти мужу». И вот он сидит в ботинках на табуретке, и это он.
Я повесила сумку на крючок и села на пол рядом с его ботинками.
– Маме ни слова, – сказал он. – Никому. Слышишь?
– Сёма.
– Пусть лучше думают на тебя.
Он сказал это просто, без злости, как говорят про погоду.
– Почему на меня?
– Тебя пожалеют. Женщину всегда пожалеют. А надо мной Витька до пенсии ржать будет. И мать. Ты понимаешь, что с ней будет?
Я понимала. Вернее, думала, что понимаю.
– Хорошо, – сказала я. – Но до юбилея. Отгуляет, и ты ей скажешь сам. Сам, Сёма. Иначе это сделаю я.
– Скажу. После юбилея.
Думаете, он что-нибудь ещё добавил? Он встал, наконец снял ботинки и ушёл на балкон, не включая там свет.
Я ещё долго сидела на полу в прихожей. Сейчас бы я, наверное, на такую сделку не пошла. Тогда она казалась честной: он мой муж, он попросил, а мне не привыкать быть виноватой за чужим столом. Ну потерплю до юбилея, что от этого изменится?
За стеной соседский мальчик разучивал гамму и всё время сбивался на одном и том же месте. Начинал заново, опять сбивался. На пятый раз прошёл её до конца, и кто-то у них захлопал.
До юбилея оставалось три недели и один день.
Что лежало под фотографиями
Следующая неделя прошла тихо, если это слово вообще сюда подходит. Мы съездили к свекрови на воскресный обед, и она при соседке спросила, не тянет ли меня на солёное. Потом я поздравляла Дашу с днём рождения по видеосвязи, а свекровь, которая сидела у Нелли, крикнула из-за Дашиного плеча, что ждёт от нас к юбилею подарка, «сами знаете какого». Оба раза я промолчала, потому что дала слово. Оба раза Семён смотрел в тарелку.
Торт на юбилей я пообещала ещё летом, сама. Медовик со сметанным кремом и черносливом, её любимый, в три яруса, на четырнадцать человек. В первую субботу октября я испекла пробный, маленький, на четыре коржа, чтобы она выбрала крем.
Свекровь попробовала с кончика ложки, положила её на клеёнку и отодвинула тарелку двумя пальцами.
– Не надо, – сказала она. – Я в «Каравае» заказала, на рынке. Уже оплатила, пять тысяч двести.
– Мы же договаривались.
– Магазинный надёжнее. А твои, ты уж не обижайся, домашние. Там люди будут, Нелька, соседи, Клава с завода.
Она достала из шкафа пакет, сложила туда мой медовик вместе с тарелкой и завязала ручки узлом.
– Зое с пятого отнесу. Она сладкое любит, ей всё равно.
Я смотрела на этот узел. Коржи я раскатывала в шесть утра, перед сменой, потому что днём в цеху было не до того.
– Тогда и салаты я делать не буду, Инга Павловна, – сказала я. – Заказывайте в «Каравае» тоже.
– Вот! – она даже обрадовалась. – Вот она ты вся. Слова тебе не скажи!
И тут я сделала то, чего обещала не делать.
– А может, вы зря всё на меня? Может, дело вообще не во мне. Вы хоть раз об этом думали?
– Не смей!
Она повернулась от раковины так резко, что с крана слетела губка.
– Не смей на него валить! Он и так.
И замолчала на середине фразы, не закрыв рта. Потом отвернулась к плите и стала переставлять кастрюлю с конфорки на конфорку, хотя огонь был выключен.
– Он и так что? – спросила я.
– Ничего. – Она так и не обернулась. – Альбомы для Дашки в среду заберите с антресолей, мне не залезть. Я у Нелли буду до вечера, ключи у Сёмы есть.
Пакет с медовиком так и стоял на табуретке у двери, когда я обувалась.
«Он и так». Я повторяла это весь вечер, пока мыла формы, потом ночью и утром в маршрутке до работы. Что значит «и так»? Он и так натерпелся? От чего? У Семёна в тридцать семь лет из бед только ипотека и спина после элеватора.
Потом я стала складывать. Ветрянка в девятом классе, «я тебя сразу забрала». Врач, которая посмотрела на него поверх очков. Ведро антоновки, которое она чуть не опрокинула, когда я заговорила про анализ. Я давно работаю с рецептами и знаю: если тесто ведёт себя не так, значит, кто-то не вписал в тетрадку один ингредиент. Здесь не сходилось ничего.
Тогда мне впервые пришло в голову, что она знает. Что знала всегда. Я эту мысль отогнала: так не бывает, мать не станет годами смотреть, как невестка ходит по кабинетам, если знает, что дело не в ней. Кем надо быть, чтобы так?
Семёну я всё рассказала в тот же вечер. Сначала он разозлился, что я проболталась: обещала, а сама при матери ляпнула про «не во мне». Он был прав, и спорить я не стала. Потом он долго молчал и вдруг сказал, что в девятом классе это была не неделя, а почти месяц, и что мать тогда ночевала у него в палате на стуле.
***
В среду мы приехали на Луначарского вдвоём, после моей смены. Семён встал на табуретку в коридоре и полез на антресоли, оттуда сразу посыпалась пыль и обрывки старой мишуры. Я пошла на кухню налить себе воды.
Коробка стояла на холодильнике, где всегда. Синяя, с мельницей на крышке.
Я не горжусь тем, что сделала потом. Можно было налить воды и вернуться держать табуретку. Но я три года носила на себе то, что, может быть, было не моим, и два слова «он и так» стоили того, чтобы снять с холодильника жестянку.
Под крышкой лежали квитанции за свет, гарантия на чайник, Семён в школьной форме, с чужим белым бантом на заднем плане. На самом дне жёлтый конверт без надписи, мягкий от времени. В нём, сложенный вчетверо, лист из районной больницы. Детское инфекционное отделение, Ковалёв Семён, пятнадцать лет. Апрель две тысячи пятого.
Почерк у врача был такой, что половина слов читалась только по первой букве. Но я столько лет разбираю, что заказчики пишут карандашом на обрывках, «Мише пять» или «Маше пять», а от этого зависит, синим будет торт или розовым. После таких записок больничные каракули не страшные.
Ветрянки там не было. Была свинка, с осложнением, и почти месяц в отделении. А внизу, в рекомендациях, одна строчка была подчёркнута синей шариковой ручкой, дважды, с нажимом: врач писал, что последствия болезни могут сказаться на том, будут ли у мальчика дети, и что его нужно показать специалисту в областной больнице. На полях её рукой, мелко: «Саратов – в мае».
Я положила лист на клеёнку и разгладила сгиб ладонью. Значит, она знала. С весны две тысячи пятого года свекровь знала, что у её сына может не быть детей, и ничего ему не сказала. Ни тогда, ни потом, ни на нашей свадьбе. Знала, когда спрашивала меня при всех, когда отговаривала его от анализа и когда звонила Нелли.
– Ульян, подержи табуретку! – крикнул Семён из коридора.
Я не пошла. Он слез сам, с двумя альбомами под мышкой, вошёл на кухню и увидел открытую коробку на столе.
– Ты чего туда полезла?
Я протянула ему лист. Он читал долго, шевеля губами на непонятных словах, и я показала пальцем, где смотреть.
– Это что, – сказал он. – Это она подчеркнула?
– Её ручка. И почерк на полях её.
– Свинка. – Он сел на табуретку, альбомы так и держал. – Она мне всю жизнь говорила: ветрянка. Я всем врачам повторяю: ветрянка.
– Ты в Саратов ездил?
– Куда? – Он поднял на меня глаза. – Я даже не знал, что надо.
Он положил альбомы на пол, рядом с ногой.
– Она смотрела, как ты по врачам ходишь. Все эти годы. И молчала.
У соседей за стеной включили дрель, повизжали и выключили.
– Я ей скажу, – сказал Семён. – После юбилея. Сам.
– А если она опять? При всех?
Он долго смотрел на подчёркнутую строчку.
– Тогда отвечай. Как есть, всё. Я за тебя больше прятаться не буду.
– Дай мне, – сказала я и протянула руку.
Он отдал лист. Фотографии мы сложили обратно, квитанции сверху, коробку поставили на холодильник, к магнитам, мельницей вперёд, как стояла. Двадцать один год эта бумага пролежала в жестянке из-под печенья, в метре от плиты, на которой мне потом варили борщи по воскресеньям.
Ночью я лежала с телефоном в руке. Написала ей: «Инга Павловна, я знаю про две тысячи пятый. Давайте поговорим без людей, до юбилея». Стёрла. Написала короче: «Нам надо поговорить». Тоже стёрла. А вдруг ей тогда сказали «может», и она поверила, что обойдётся? Кто я такая, чтобы судить женщину, которая одна стояла у печей в ночную смену? И кто она такая, чтобы столько лет судить меня?
Потом я не раз думала, что надо было тогда закрыть коробку и не лезть. Но тогда я и сейчас ходила бы бракованной.
Под утро пришло сообщение от заказчицы: её Маше всё-таки шесть, а не пять, и нельзя ли добавить ещё одну свечку. Я ответила, что можно, и поставила смайлик, впервые за месяц.
Выписку я положила в сумку, в кармашек на молнии, где лежат паспорт и санитарная книжка.
Подарок, который вручили при всех
Кафе «Рябинка» на Советской занимает первый этаж пятиэтажки, между аптекой и ремонтом обуви. Семнадцатого октября с утра лил дождь, и официантка раскладывала у входа картонки, чтобы гости не тащили воду внутрь. Нам отвели угол за перегородкой: стол на четырнадцать человек, на окне искусственная орхидея, пыльная, с ценником, который так никто и не снял.
Свекровь сидела во главе стола, в новом бордовом платье, с укладкой из парикмахерской. По правую руку от неё Нелли с Витей, по левую мы с Семёном. Дальше Даша с мужем и малышом в переноске, две соседки по подъезду, бывшая сменщица с хлебозавода тётя Клава и кто-то с дачи, чьего имени я так и не запомнила.
Торт из «Каравая» стоял на отдельном столике у стены, белый, с розами из масляного крема. Розы по краям пересохли, и одну я бы переделала. Сказать об этом было некому.
Я весь вечер собирала грязные тарелки в стопку, чтобы официантке было легче, вытирала салфетками компот, который пролил Витя. Руки сами ищут работу, когда за столом им делать нечего. Тосты шли по кругу, как всегда у них: за здоровье, за мать, которая одна подняла сына, за Нелли, без которой она бы не справилась. Из колонки в общем зале третий раз подряд пели про белые розы.
Около восьми свекровь постучала вилкой по бокалу и встала. В руке у неё был конверт, белый, плотный, из тех, что продают на почте для денег.
– Я тоже скажу, – начала она. – Я всё в жизни сделала сама. И у меня для молодых подарок.
Она протянула конверт через стол, мне.
– Я Ульяну записала в Саратов, к профессору. На двадцать восьмое, всё оплачено, сорок тысяч, с пенсии откладывала. Сколько можно тянуть, а? Ульяна, ну когда ты уже наконец родишь?
Нелли захлопала первой. За ней соседки, тётя Клава, кто-то с дачи.
– Вот это мать! – сказал Витя. – Вот это подарок!
Семён смотрел в скатерть. Я взяла конверт.
Можно было сказать спасибо, сесть и двадцать восьмого поехать в Саратов. Я бы и съездила. Мне бы в четвёртый раз сказали, что у меня всё хорошо, а она бы здесь, в «Рябинке», принимала поздравления, и на Новый год у Нелли спросила бы снова. Я посчитала, как привыкла: сколько ещё застолий, сколько ещё раз. Выходило, что до конца.
Я встала. Положила конверт обратно, перед её тарелкой, и расстегнула кармашек на сумке.
– Вы при всех спросили, Инга Павловна, – сказала я. – Я при всех и отвечу.
Витя перестал жевать. У Даши в переноске малыш зачмокал соской, и это стало слышно на весь угол.
– Я не рожу. Не потому, что не хочу, и не потому, что со мной что-то не так: я проверялась, вы знаете. У Семёна детей быть не может. Мы узнали в сентябре.
Нелли так и держала ладони сложенными, как для хлопка.
– А вы узнали в апреле две тысячи пятого.
Я развернула лист и положила рядом с конвертом, подчёркнутой строчкой к ней.
– Вот выписка из детского отделения. Вот строчка, которую вы подчеркнули сами. Своей синей ручкой.
Свекровь смотрела на лист и не трогала его. Её рука пошла к боку, туда, где у халата карман и ручка, и нащупала только гладкий бордовый шёлк. В новом платье карманов не было. Она так и оставила ладонь на бедре.
– Инга, – сказала Нелли. – Это что?
– Мне сказали «может». – Свекровь ответила не мне, а сестре. – Может, понимаешь? Он через месяц уже в футбол гонял. А Саратов – это смены терять, кто бы мне их отдал? Я думала, обойдётся.
– Ты мне даже не сказала, мам.
Семён встал, и стул за ним проехал ножками по плитке.
– А что бы ты сделал? Мальчишкой?
– В Саратов бы съездил.
Свекровь повернулась ко мне. Лицо у неё стало неподвижным, только подбородок мелко ходил.
– Зачем при людях? Я тебе что сделала?
– Вы три года спрашивали не того человека, – сказала я. – И знали это.
Потом я сделала то, чего сама от себя не ждала. Подошла к столику у стены, взяла нож и стала резать торт из «Каравая». Люди пришли на юбилей, и сладкое им полагалось. Делила я, как в цеху, ровно, на глаз по линейке, по куску на каждого, розы пополам, чтобы всем досталось. Раскладывала по тарелкам и ставила перед гостями.
Никто не брал. Витя смотрел на свой кусок, будто ему принесли счёт. Нелли наклонилась к сестре и что-то говорила ей на ухо, а свекровь кивала, не слушая.
Тётя Клава первой подвинула к себе тарелку.
– Дай-ка мне, деточка, с розочкой, – сказала она. – Я на хлебозаводе тридцать лет, я торты не бросаю.
Свекровь поднялась и пошла к гардеробу, не взяв ни конверта, ни выписки. Семён постоял и пошёл за ней. Вернулся один, минут через десять, с её забытым шарфом в руке, сел рядом со мной и стал есть торт. Медленно, весь кусок, до последней розы.
Конверт со стола забрала Нелли. Выписку я сложила по старым сгибам и убрала обратно в кармашек на молнии.
Прошло три недели. Свекровь не звонит ни мне, ни, кажется, сестре. Нелли обиделась за Ингу и пересказывает эту историю всем, с кем стоит в очереди, только в её версии я кричала. Я не кричала. Даша удалила меня из друзей, а одна покупательница, Неллина знакомая, прямо у нас в кондитерской спросила, правда ли, что я выгнала свекровь с её же юбилея.
Семён к матери ездит один, по воскресеньям. Возит продукты, меняет лампочку в коридоре, слушает. Возвращается и сразу ставит чайник, хотя чая не хочет. Про тот вечер мы с ним не говорим. Он со мной ласковый, на прошлой неделе даже принёс новые силиконовые формы, но иногда я ловлю его взгляд через кухню и не знаю, о чём он думает.
В Саратов он всё-таки съездил, сам, на свои. Что там сказали, я знаю, и это наше.
Иногда я думаю: а если бы она тогда, в мае, потеряла свои смены и повезла его? Может, ничего бы и не изменилось. Но тогда ей не пришлось бы столько лет искать виноватую среди гостей.
В субботу у нас был заказ на крестины. Белый торт, два яруса, сахарный ангел. Я лепила его с утра, пока цех пустой, а в витрину смотрел мальчик лет пяти, прижавшись носом к стеклу, пока мама выбирала ему эклеры. Я показала ему ангела. Он показал мне язык и засмеялся.
Детей у нас не будет. Но сидеть виноватой за чужим праздничным столом я больше не стану.
Крылья ангелам я теперь сажаю на проволоку. Чтобы не отламывались, когда их передают через стол.
— Надеялись, что я не замечу пропажу денег? Ошиблись. Проверка уже началась, — заявила Полина