— Пошла вон отсюда вместе со своим нагулянным выродком!
Свекровь швырнула мне в лицо сумку с памперсами и с силой толкнула в спину. Я чудом удержала равновесие на лестничной клетке, прижимая к груди автолюльку, где надрывался от плача мой трехнедельный сын Миша.
— Тамара Павловна, вы что творите?! На улице минус двадцать пять! — закричала я. На мне были только домашние тапочки и тонкая пижама, поверх которой я едва успела накинуть пуховик.
— Мне плевать! — её лицо, перекошенное злобой, было в сантиметре от моего. — Я сделала ДНК-тест, пока ты спала! Ноль процентов! Это не сын Игоря! Убирайся к своим любовникам, подстилка, пока я опеку не вызвала!
Я посмотрела за её плечо. В коридоре стоял мой муж Игорь. Отец моего ребенка. Он смотрел в пол и нервно теребил край свитера.
— Игорь, скажи ей! — взмолилась я. — Это же бред! Это твой сын!
— Не будь тряпкой, закрой дверь! — рявкнула на него мать.
Игорь поднял на меня пустые, виноватые глаза и… закрыл дверь.
Лязгнул замок. Два оборота.
Я осталась одна в холодном подъезде за полтора часа до Нового года. Без денег, без ключей от машины, с младенцем на руках.
Я колотила в дверь кулаками, пока костяшки не стали синими. Тишина.
Они даже музыку включили погромче. «Голубой огонек». У них праздник. Они избавились от «лишнего груза».
Миша начал синеть от холода. Я поняла: если останусь здесь еще на десять минут, мы замерзнем насмерть.
Я выбежала на улицу. Мороз ударил в лицо как пощечина.
Мой старенький «Матиз» стоял в сугробе. Слава богу, запасные ключи всегда лежали в кармане пуховика — привычка еще с автошколы.
Пальцы не гнулись. Я уронила ключи в снег, рыла сугроб голыми руками, выла от бессилия.
Нашла.
Машина завелась с третьего раза, чихая и дергаясь.
Печка не работала первые двадцать минут. Я сидела, расстегнув куртку и прижимая сына к своему телу, дышала на его крошечные пальчики и шептала: «Живи, маленький, только живи».
В ту ночь я не плакала. Слез не было. Был только ледяной ужас и понимание: это не эмоции. Это план.
Свекровь давно хотела развести нас. Квартира, в которой мы жили, была куплена в браке, но оформлена хитро, с участием её денег. С появлением ребенка Игорь становился уязвимым. Ей нужно было выкинуть меня, чтобы не делить имущество.
А Игорь… Игорь просто трус.
Я доехала до подруги Светки. Она юрист. Увидев меня на пороге — синюю, с трясущимися руками — она молча налила мне стакан коньяка и сказала:
— Мы их уничтожим.
Январские праздники прошли как в тумане.
Игорь подал на развод 11 января. В иске он указал: «Оспаривание отцовства».
Свекровь развила бурную деятельность. Она звонила моим родителям в Рязань, рассказывала, какая я «гулящая». Соседям говорила, что я наркоманка.
Я молчала. Я копила деньги.
Продала обручальное кольцо. Продала ноутбук. Заняла у Светки.
Мне нужны были деньги на ДНК-экспертизу. Настоящую. Судебную.
Но я решила пойти дальше.
Одна мысль не давала мне покоя. Тамара Павловна в тот вечер кричала: «У нас голубая кровь! Порода чистая! А у выродка глаза черные!».
Я вспомнила медицинскую карту Игоря. У него вторая группа крови.
А когда свекровь лежала в больнице с давлением, я видела её выписку. Третья группа.
У покойного отца Игоря, судя по армейским документам, которые хранились в альбоме, была первая.
Я биолог по образованию. У родителей с первой и третьей группой не может родиться ребенок со второй. Генетика — наука точная.
Я заказала два теста.
Первый — стандартный, на отцовство Игоря. Его зубная щетка чудом завалялась в кармане сумки с детскими вещами, которую мне швырнули вслед.
Второй — на родство между Игорем и Тамарой Павловной.
Её биоматериал я добыла хитростью еще месяц назад, когда она приходила к нам в гости и расчесывалась в ванной. Я тогда собирала её волосы с раковины, ругаясь про себя, но не выбросила, а сунула в пакет. Интуиция? Или судьба.
Суд назначили на февраль.
В коридоре Тамара Павловна сияла. На ней была норковая шуба, на шее — жемчуг. Игорь стоял рядом, вжав голову в плечи.
— Ну что, приползла? — громко спросила свекровь. — Готовься. Сейчас судья подтвердит, что твой ублюдок не от моего сына. Пойдешь на теплотрассу жить, голодранка.
В зале суда было душно. Судья, уставшая женщина лет пятидесяти, монотонно зачитывала права.
— Ответчик, у вас есть возражения по иску?
Я встала. Ноги дрожали, но голос был твердым.
— Да, ваша честь. Истец утверждает, что не является отцом ребенка. Я прошу приобщить к делу результаты генетической экспертизы, проведенной в лицензированной лаборатории.
Я подошла к столу и положила два плотных конверта.
Тамара Павловна хмыкнула:
— Да что там смотреть! Я свой тест еще в Новый год показала!
Судья вскрыла первый конверт.
— Согласно заключению эксперта, вероятность того, что Игорь Викторович С. является биологическим отцом Михаила Игоревича С., составляет 99,9%. Отцовство доказано.
В зале повисла тишина. Свекровь открыла рот, потом закрыла. Лицо её пошло красными пятнами.
— Это подделка! Она купила тест! У него глаза черные!
— Тишина в зале! — стукнула молотком судья. — Ответчик, что во втором конверте?
Я повернулась к Игорю.
— Игорь, ты выгнал своего сына на мороз, потому что послушал мать. Ты кричал про «породу». Так вот. Посмотри правде в глаза.
— Ваша честь, — я кивнула судье. — Это тест на биологическое родство между Игорем Викторовичем С. и гражданкой Тамарой Павловной С.
Свекровь вскочила.
— Не сметь! Это незаконно!
— Прямое отношение к делу, — отрезала судья и вскрыла конверт.
Она читала долго. Хмурилась. Потом посмотрела на Тамару Павловну поверх очков тяжелым, пронизывающим взглядом.
— Вероятность биологического родства… 0%. Родство исключено.
Игорь медленно поднял голову. В его глазах был животный страх.
— Что?
— Ты ей не сын, Игорь, — сказала я громко. — Я подняла архивы через адвоката. Тебя усыновили в 1990 году, когда тебе было три месяца. Тамара Павловна была бесплодна, а её мужу нужна была квартира от завода, которую давали только семьям с детьми. Тебя взяли как «билет» на квадратные метры. Всю жизнь она врала тебе про «породу», чтобы ты чувствовал себя обязанным.
Тамара Павловна рухнула на скамью. Её лицо стало цвета мела. Губы тряслись.
— Ты врешь… — прохрипела она. — Я тебя вырастила… Я тебя кормила…
— Ты меня всю жизнь попрекала! — голос Игоря сорвался на визг. Впервые в жизни он кричал на мать. — Ты говорила, что я ничтожество! Что я должен быть благодарен! А я даже не твой?! Ты выгнала мою жену и моего сына на мороз из-за своей проклятой «породы», которой у меня даже нет?!
— Игорь, сынок… — она потянулась к нему рукой.
Игорь отшатнулся, как от прокаженной.
— Не трогай меня. Ты чужая женщина, которая украла у меня жизнь.
Тамару Павловну увезла скорая прямо из зала суда. Гипертонический криз.
Мы остались с Игорем вдвоем на крыльце. Шел мокрый снег.
Он достал сигареты, хотя бросил пять лет назад. Руки у него тряслись.
— Лен… — он не смотрел на меня. — Прости. Я не знаю, как жить дальше. Я все исправлю. Возвращайтесь домой. Я выгоню её на дачу. Квартира ваша.
Я посмотрела на него. На отца моего ребенка. И поняла, что ничего не чувствую. Тот мужчина, который позволил выставить своего младенца в минус двадцать пять, умер для меня в ту ночь в «Матизе».
— Нет, Игорь. Мы не вернемся. Квартиру мы продадим и поделим деньги. Половина — мне и Мише. А со своей «мамой» разбирайся сам.
— Но я люблю тебя…
— Любовь не закрывает дверь перед женой с ребенком.
Полгода спустя.
Я купила небольшую евродвушку. Игорь отдал мне 70% от продажи той квартиры — совесть замучила. Он уехал в другой город, сменил телефон и пытается найти своих настоящих родителей.
О Тамаре Павловне я слышала от общих знакомых.
После суда она действительно поседела. За одну ночь.
Она живет одна в старом дачном доме. Соседи говорят, что она часто выходит на крыльцо и кричит кому-то в пустоту: «У нас голубая кровь! Мы — элита!».
Но никто ей не отвечает.
Потому что породы не существует. Есть только люди и нелюди. И каждый получает то, что заслужил.
— Ваш сын не получит ни сантиметра от моего дома, — решительно сказала я свекрови, которая хотела отсудить у меня жилье при разводе.