Я стояла посреди кухни, сжимая в руке влажную тряпку. Пальцы онемели от горячей воды, но я не чувствовала боли – внутри всё сжалось в тугой ком. Моя свекровь, Нина Павловна, восседала на моём стуле в моей квартире, которую я получила от отца ещё до замужества, и смотрела на меня так, будто я была прислугой, которую только что уличили в воровстве.
За окном уже темнело, а на кухне горел только один светильник – свекровь всегда экономила моё электричество, хотя сама могла часами смотреть телевизор в зале. На столе стояла её чашка с остатками кофе, и она даже не удосужилась подвинуть её, когда я протирала поверхность. Я уже десять лет наводила порядок за ними, и десять лет они считали это само собой разумеющимся.
– Что вообще за цырк? – голос её звенел от возмущения. – Ты куда собралась?
Она указала длинным ногтем на мой дорожный рюкзак, стоящий в прихожей. Ярко-синий, потёртый на углах, он выглядел чужим в этом коридоре, где висели их куртки и стояли их тапки. Внутри у меня всё оборвалось. Я искала этот момент три года. И вот он настал.
Я выпрямила спину. Обычно я смотрела в пол, когда она орала, – смотрела в пол и кивала, чтобы она поскорее заткнулась и оставила меня в покое. Но сегодня я встретила её взгляд. Глаза у Нины Павловны были маленькие, колючие, и в них всегда плескалось презрение, но сейчас я увидела там ещё и растерянность. Она чувствовала, что что-то идёт не по её сценарию.
– Нина Павловна, – сказала я тихо, но твёрдо. – Можете забирать своего сына обратно. Он свободен.
Тишина была такой густой, что даже холодильник перестал жужжать. Она опешила. За эти годы она привыкла, что я – это мебель. Мебель с зарплатой, которая оплачивает коммуналку и кредиты её любимого сыночка, но мебель. Мебель не может выгонять хозяев.
– Ты… что? – она даже привстала, опираясь пухлыми руками о стол. Лицо её налилось красным, и на шее вздулась вена, которую я так хорошо изучила за годы скандалов. – Ты охренела, мать? Это ты откуда такая смелая взялась? Лёша!
На её крик из спальни вышел мой муж. Вернее, уже бывший, хотя юридически мы ещё были женаты. Алексей был в растянутых трениках, которые я купила ему на прошлую зарплату, и чесал голый живот. Он всегда ходил по квартире полуголый, даже когда приходила его мать, и меня это бесило, но я молчала – как молчала обо всём остальном.
– Ну че ты орёшь? – сонно спросил он, щурясь на свет.
– Твоя жена вещи собрала! – свекровь ткнула пальцем в рюкзак. – Говорит, чтобы мы забирали тебя!
Алексей перевёл взгляд на рюкзак, потом на меня. В его глазах мелькнуло непонимание, а потом раздражение. Он действительно не понимал, что происходит. Потому что для него я была не человеком, а функцией: постирать, приготовить, дать денег. И функции не могут уходить по собственному желанию.
– Серёга, ты чего? – спросил он, используя моё имя так, будто забыл его. – Придумала чего? Иди борщ разогрей, мать проголодалась с дороги.
Он сказал это таким тоном, будто ничего не случилось. Будто я просто пошутила, поставила рюкзак для смеха, а теперь должна вернуться на кухню и делать то, что делала всегда. Десять лет я так и поступала. Десять лет я сглатывала обиду, улыбалась и шла разогревать борщ.
Я покачала головой.
– Борщ разогрей, – повторила я, чувствуя, как внутри поднимается волна ледяной злости. – Нет, Лёш. С сегодняшнего дня ты разогреваешь борщ своей маме сам. В своей квартире. Потому что это моя квартира. И я вас попрошу освободить её в течение трёх дней.
Свекровь зашлась в истеричном смехе. Она откинулась на спинку стула, схватилась за живот, и смех её был таким наигранным, что даже Алексей поморщился.
– Слышишь, Лёша? Она нас выгоняет! – она схватилась за сердце, но это был театр одного актёра. – Да кто ты такая, чтобы нас выгонять? Мы тут… мы тут жили, мы ремонт делали!
– Ремонт? – я усмехнулась, чувствуя, как дрожат губы. – Вы мне стену в ванной раздолбали, когда решили сами плитку класть, а потом заставили меня два года копить на нормальную отделку. Это был ваш ремонт?
Алексей нахмурился. Он чувствовал, что теряет контроль, и это его злило. Он подошёл ко мне, нависнув своей немаленькой тушей, и от него пахло перегаром и застоявшимся потом.
– Слушай сюда, – его голос стал угрожающим. – Ты, может, истерику закатила, но уйдёшь отсюда одна. Это моя хата. Мы тут прописаны.
Он ткнул себя пальцем в грудь, и этот жест я видела сотни раз – он всегда так делал, когда хотел показать, кто в доме главный. Раньше меня это пугало, я сжималась и отступала. Сегодня я стояла на месте.
– Ошибаешься, – сказала я. – Квартира получена мной до брака. Добрачное имущество. И прописка, Лёшенька, не даёт права собственности. Так что если вы оба не съедете по-хорошему, я вызову полицию и напишу заявление о незаконном вселении. У нас тут не девяностые, знаете ли.
Лицо Алексея вытянулось. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но я его опередила. Слова лились из меня сами, будто прорвало плотину, которую я строила десять лет.
– И да, – добавила я, уже взяв рюкзак и направляясь к двери. – Деньги на алименты будешь переводить официально, через приставов. Я уже подала заявление в суд. Удачи вам тут без моей зарплаты.
Я вышла, оставив дверь открытой. За спиной раздался грохот – это Нина Павловна рухнула на пол. Я слышала, как Алексей закричал: «Мать! Мать, очнись!», как он засуетился, но я не обернулась.
В лифте я наконец выдохнула. Стены кабины дрожали, потому что у нас давно требовали ремонта, и я подумала, что это моя последняя поездка отсюда. За эти годы я так много раз спускалась в этом лифте, чтобы идти на ненавистную работу, чтобы тащить тяжёлые сумки из магазина, чтобы просто выйти подышать, когда в квартире становилось невыносимо. Сейчас я выходила навсегда.
Страх ушёл. Осталась только злость и пугающая пустота десяти лет потраченной жизни. Я нажала кнопку первого этажа, и лифт дёрнулся, поехал вниз. В ушах всё ещё звучал голос свекрови: «Ты охренела, мать?» – и мой собственный голос, который я слышала будто со стороны.
Я сделала это. Я сказала. Я ушла.
Когда двери лифта открылись, я чуть не столкнулась с соседкой из тридцать второй – тётей Зиной, которая всегда здоровалась со мной с жалостливой улыбкой, словно знала всё, что происходит за моей дверью.
– Серёжа? – удивилась она, глядя на рюкзак. – Ты куда это?
– Домой, тёть Зин, – ответила я и улыбнулась впервые за много месяцев. – Наконец-то домой.
—
Через два дня я сняла небольшую студию на другом конце города. Хозяйка, пожилая женщина с добрыми глазами, сдавала её недорого, потому что «лишь бы хороший человек жил». Я внесла плату за месяц, разложила вещи в крошечном шкафу и села на подоконник, глядя в чужой двор. Было тихо. Не орал телевизор, не гремела посудой свекровь, не топал по коридору Лёша в своих грязных кроссовках.
Тишина давила на уши.
Я сидела так около часа, пока в сумке не завибрировал телефон. Первый звонок был от мамы. Я сбросила. Второй – от мамы же. Снова сбросила. На третьем я всё-таки взяла трубку, потому что знала: она будет звонить, пока я не отвечу.
– Серёжа, ты где? – голос мамы был испуганным, каким-то сдавленным. – Мне Лёша звонил, говорит, ты вещи собрала и ушла, мать его в обмороке лежала, «скорую» вызывали. Ты с ума сошла?
– Мам, привет. Я в порядке. Я сняла квартиру.
– Какую квартиру? У тебя же своя есть! Ты что, выгнала их?
– Я попросила их освободить мою квартиру, да. У них есть три дня.
Мама замолчала. Я слышала, как она дышит в трубку, и понимала, что сейчас начнётся. Она всегда начинала с паузы, а потом выдавала то, что считала правильным.
– Серёжа, – сказала она наконец, – ты подумала? Куда они пойдут? Лёша же без работы, мать его на пенсии, им некуда идти. Ты же не чужая им, сколько лет вместе прожили…
– Мам, – я перебила её, потому что эти слова я слышала десять лет. – У Лёши нет работы, потому что он не хочет работать. У его матери есть пенсия, но она тратит её на свои шубы и поездки к сестре. Я больше не собираюсь их содержать.
– Но они же родственники…
– Они мне не родственники. Мы с Лёшей разводимся. И я подала на алименты.
Мама снова замолчала. На этот раз дольше. А потом спросила тихо:
– А как же сын? Дима же в другом городе учится, он же не знает?
– Я ему позвоню сегодня. И он взрослый парень, ему двадцать лет. Он сам давно говорил, чтобы я уходила.
– Но Лёша же его отец…
– Мам, хватит. – я почувствовала, как в горле снова встаёт ком. – Ты знаешь, что он за отец. Ты знаешь, что он ни копейки на Диму не дал за эти годы. Ты знаешь, что я оплачивала и учёбу, и общежитие, и стипендия у сына была только из-за того, что я докладывала. Не надо мне про родственников.
В трубке послышался всхлип.
– Я просто переживаю за тебя, дочка. Ты одна, никому не нужная…
– Мам, я десять лет была нужна только как кошелёк. Сейчас я хотя бы себе буду нужна. Всё, я позвоню позже.
Я сбросила звонок и выключила звук на телефоне.
Через час я всё-таки включила его, потому что ждала звонка от сына. Но вместо Димы в списке пропущенных было двадцать три звонка. Алексей звонил семнадцать раз. Остальное – мама и два номера, которые я не знала.
Я открыла сообщения.
Первое было от Лёши, отправленное через полчаса после моего ухода: «Ты дура, Серёга. Вернись, пока не поздно. Мать в больнице».
Второе: «Ты че творишь? У меня сердце разрывается. Вернись, поговорим».
Третье: «Ну и иди в жопу, ты никто, без меня ты пропадёшь».
Четвёртое: «Серёг, ну прости, дурак я, мать накрутила. Давай встретимся?»
Пятое: «Если не вернёшься, я квартиру не освобожу. Ты че, выгнать меня хочешь? Ничего у тебя не выйдет».
Я пролистала дальше. Сообщения повторялись по кругу: от злости к жалости, от угроз к мольбам. Я знала этот сценарий наизусть. Раньше я велась, потому что мне было жалко. Сейчас я смотрела на экран и чувствовала только усталость.
Следующие два дня я провела в студии, почти не выходя. Купила продуктов в маленьком магазине рядом, сварила себе суп, вымыла полы. Простые дела, которые я делала автоматически, помогали не думать. Я не отвечала на звонки, не читала сообщения. Только сыну написала коротко: «Дима, я ушла от отца. Всё хорошо, не переживай». Он ответил через час: «Наконец-то, мам. Я тобой горжусь. Если что, я рядом».
От этих слов на глаза навернулись слёзы. Мой мальчик, который видел всё, но молчал, потому что я просила его не вмешиваться. Сколько раз он говорил: «Мам, уходи, я уже взрослый». А я боялась. Боялась, что не справлюсь одна. Боялась, что будет стыдно перед людьми. Боялась, что сын останется без отца, хотя этот отец был ему чужим человеком.
На третий день я набралась сил и поехала в квартиру. У меня был план: проверить, выехали ли они, забрать оставшиеся вещи – документы, фотографии, мамины серёжки, которые я спрятала в серванте. Я поднялась на свой этаж, подошла к двери и вставила ключ.
Он не повернулся.
Я попробовала ещё раз. Потом ещё. Ключ упирался и не шёл до конца. Я наклонилась, посмотрела на замочную скважину и поняла: замок новый. Они сменили замок.
Я постучала. Сначала тихо, потом громче. За дверью было тихо, но я чувствовала – они там. Я слышала шорох, будто кто-то замер у двери и слушал.
– Лёша, открой, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – Это моя квартира. Вы не имеете права менять замки.
Тишина.
– Лёша, я сейчас вызову полицию. Открой дверь по-хорошему.
Я услышала, как щёлкнул внутренний замок, и дверь приоткрылась. В проёме стоял Алексей, за его спиной маячила Нина Павловна. Лицо у свекрови было обиженное, губы поджаты, но в глазах – торжество. Она чувствовала себя победительницей.
– Чего тебе? – спросил Лёша хмуро.
– Я пришла забрать свои вещи. И вы должны освободить квартиру.
– Никуда мы не поедем, – голос свекрови зазвенел. – Тут всё наше. Мы тут жили, ремонт делали, внука растили. А ты… ты вообще кто такая, чтобы нас выгонять?
– Нина Павловна, – я старалась говорить спокойно, хотя внутри всё кипело. – Квартира моя. Это подтверждено документами. Вы сменили замок без моего разрешения. Это незаконно. Откройте дверь, или я вызываю полицию.
– Вызывай, – Алексей скрестил руки на груди. – Приедут – скажем, что мы тут живём, что ты сама ушла, бросила нас. Участковый наш, дядя Вова, нас знает. Он тебя даже слушать не будет.
Он захлопнул дверь прямо перед моим носом.
Я стояла в коридоре, сжимая в руке телефон, и чувствовала, как ноги становятся ватными. Десять лет я жила с этим человеком, и только сейчас поняла, что он способен на любую подлость. Я набрала 112.
– Здравствуйте, мне нужна полиция. Меня не пускают в мою квартиру, посторонние люди сменили замок и отказываются открывать дверь. Адрес…
Диспетчер выслушала, сказала ждать. Я села на подоконник у лифта и стала ждать.
Через сорок минут приехал участковый. Это был мужчина лет пятидесяти, с усталым лицом и форменной фуражкой, которую он держал в руке. Он поднялся ко мне, представился: старший лейтенант Воронов.
– Гражданка Самойлова? Что у вас случилось?
Я объяснила. Показала документы на квартиру, паспорт, рассказала, что бывший муж и его мать сменили замки и не пускают меня. Участковый вздохнул, постучал в дверь.
Дверь открыл Алексей, и я увидела, как лицо участкового изменилось. Они явно были знакомы.
– Воронов, привет, – сказал Лёша с деланной непринуждённостью. – Ты чего приехал?
– Гражданин Самойлов, ваша бывшая супруга утверждает, что вы сменили замки и не пускаете её в квартиру.
– Да она сама ушла! – в дверях снова появилась свекровь. – Бросила мужа, сына, а теперь приходит, требует. У неё же документов нет никаких! Это мы тут живём, мы прописаны!
Участковый посмотрел на меня, потом на них. В его взгляде я прочитала то, что боялась увидеть: нежелание ввязываться в семейную драму.
– Гражданка Самойлова, – сказал он, – вы действительно ушли из квартиры добровольно?
– Да, ушла. Но это моя собственность. Я имею право находиться в своей квартире и требовать, чтобы посторонние люди её освободили.
– Какие мы посторонние? – Нина Павловна всплеснула руками. – Она моему сыну жена! Мы родственники! Она нас выгоняет на улицу!
– Брак расторгается, – напомнила я. – У нас нет общих несовершеннолетних детей, сын совершеннолетний. Я имею право выселить бывшего мужа и его мать, которые не являются собственниками.
Участковый покрутил в руках мои документы, вернул.
– Гражданка, это гражданско-правовой спор. Полиция не может выселять людей на месте. Вам нужно обращаться в суд.
– Но они сменили замки! Это самоуправство!
– А вы можете доказать, что замок сменили именно они? – участковый посмотрел на меня с сочувствием. – Вы же сами ушли, ключи у вас были. Может, они просто вставили ключ с другой стороны? Знаете, сколько таких заявлений? Я составлю акт о том, что дверь не открывают, но выселять я не имею права. Только суд.
Я смотрела на него и понимала, что он прав. По закону полиция не может вышвырнуть людей на улицу, даже если они там незаконно. Нужно решение суда. Но осадок остался горький: участковый даже не попытался их приструнить.
– Хорошо, – сказала я. – Составляйте акт. Я буду обращаться в суд.
Алексей за дверью хмыкнул. Нина Павловна подала голос:
– Вот и иди в суд, умная больно. Посмотрим, что у тебя выйдет. Мы тут прописаны, мы тут жили. Суд нам даст жилплощадь, а тебе – шиш!
Я не ответила.
Участковый составил акт, отдал мне копию и уехал. Я осталась стоять в коридоре, прижимая к груди листок бумаги, на котором было написано, что меня не пускают в мою собственную квартиру.
Когда лифт закрылся за участковым, я услышала, как за дверью засмеялась свекровь.
– Слышал, Лёша? – сказала она. – Суд ей нужен. А мы пока тут поживём. И ничего она нам не сделает.
Я сжала кулаки, развернулась и пошла к лестнице. Не могла ждать лифт. Нужно было двигаться, идти, чтобы не закричать.
На лестничной площадке между этажами я остановилась, прислонилась к холодной стене и заплакала. Не от слабости. От злости. От унижения. Они были в моей квартире, они смеялись, а я стояла с бумажкой, которая ничего не решала.
Я вытерла слёзы и достала телефон. Нашла в интернете адвокатскую контору, специализирующуюся на жилищных спорах. Завтра с утра я пойду туда.
—
На следующее утро я была у дверей юридической консультации за полчаса до открытия. Спала я плохо – всю ночь перед глазами стояла дверь с новым замком и смеющееся лицо свекрови. Я перебирала в голове варианты, искала выход, но мысли путались, и каждый раз я упиралась в одну и ту же стену: у меня нет денег на хорошего адвоката, а без него против наглости Самойловых не выстоять.
В конторе пахло кофе и офисной пылью. Секретарша, молодая девушка с длинными наращенными ресницами, посмотрела на меня с лёгким высокомерием.
– Вы записаны?
– Нет. Мне нужна консультация по жилищному спору. Срочно.
– У нас приём по записи. Ближайшее окно – через три дня.
Три дня. Три дня они будут жить в моей квартире, менять замки, выбрасывать мои вещи, а я буду ждать. Я почувствовала, как к глазам подступают слёзы, но сдержалась.
– Девушка, – сказала я твёрдо, – меня не пускают в мою собственную квартиру. Бывший муж сменил замки. У меня есть акт участкового. Мне нужна помощь сейчас.
Секретарша вздохнула, что-то пощёлкала мышкой.
– Подождите. Спрошу у Андрея Викторовича, может, он вас примет в перерыве.
Она ушла в коридор, а я осталась стоять у стойки, рассматривая дипломы на стенах. Через минуту она вернулась.
– Проходите. Третий кабинет направо.
Андрей Викторович оказался мужчиной лет сорока пяти, с аккуратной бородкой и умными глазами. Он сидел за столом, заваленным папками, и пил кофе из большой кружки.
– Садитесь. Рассказывайте.
Я рассказала всё. Как досталась квартира от отца, как вышла замуж, как десять лет тянула семью, как ушла, как сменили замки, как приезжал участковый и ничего не сделал. Андрей Викторович слушал, не перебивая, иногда что-то записывая в блокнот.
Когда я закончила, он откинулся на спинку стула.
– Документы на квартиру с собой?
Я выложила на стол свидетельство о праве на наследство, договор дарения от матери, выписки из ЕГРН, паспорт. Он взял каждую бумагу, внимательно изучил.
– С этим всё чисто. Квартира ваша, добрачное имущество. Прописка бывшего мужа не даёт ему права собственности. Его мать вообще не имеет никакого отношения к этому жилью. Формально вы можете выселить их в принудительном порядке через суд.
– Но участковый сказал…
– Участковый – это полиция. Они не занимаются выселением. Их задача – пресекать преступления. А смена замков без вашего согласия – это, если разобраться, самоуправство, статья 330 УК. Но на практике, пока нет решения суда, полиция в такие споры не лезет. Боятся, что потом их же обвинят в превышении полномочий.
– И сколько это будет длиться?
– Если подать иск немедленно – через месяц-полтора решение будет. С учётом апелляций, если ответчики начнут тянуть, – до трёх месяцев. Но в вашем случае всё довольно очевидно. Есть нюанс: они могут заявить, что вкладывали деньги в ремонт и улучшение жилья, и на этом основании требовать компенсации или даже признания за ними доли. Но, судя по вашему рассказу, чеки и платежи у вас на руках, а у них – вряд ли.
Я кивнула. Все квитанции, все выписки по карте я хранила. У меня была папка, куда я складывала каждую бумажку, связанную с квартирой. В этой папке был порядок, в отличие от всей остальной жизни.
– Сколько стоят ваши услуги? – спросила я, понимая, что сейчас прозвучит сумма, которая перечеркнёт все мои надежды.
Андрей Викторович назвал цифру. Она была большой – почти половина того, что у меня было на счету. Но я не колебалась ни секунды.
– Я согласна. Когда начнём?
– Сегодня же. Приготовьте мне копии всех документов, и я составлю исковое заявление. Подадим в суд по месту нахождения квартиры.
Мы подписали договор, я внесла предоплату и вышла на улицу. Было холодно, но внутри стало немного теплее. У меня появился союзник.
Через два дня Андрей Викторович позвонил и сказал, что иск подан, суд назначен через месяц. Я ждала. Ждала и боялась. Звонила маме, но разговоры были короткими – она обижалась, что я не послушала её совета и «разрушила семью». Звонила сыну, и он меня поддерживал. Звонили подруги, и я рассказывала им одну и ту же историю, которая с каждым разом казалась всё более нереальной.
Алексей не звонил. И это было странно. Я знала его: он должен был атаковать, угрожать, требовать. Молчание пугало больше, чем крики.
За три дня до суда я приехала в квартиру. Хотела проверить, не выехали ли они. В конце концов, они получили повестки в суд – может, испугались и ушли сами.
Я поднялась на этаж. Дверь была та же, замок тот же. Я приложила ухо – за дверью кто-то ходил, гремела посуда, работал телевизор. Они были там. Я постучала. Тишина. Потом голос свекрови:
– Кто там?
– Откройте, Нина Павловна. Нужно поговорить.
– Не открою. Иди, откуда пришла. Мы с тобой в суде поговорим.
Я вздохнула.
– Хорошо. В суде так в суде.
Я ушла, так и не увидев их лиц. Но я чувствовала – они что-то задумали. Нина Павловна была слишком спокойна. Обычно она бросалась в истерику при малейшей угрозе, а тут – сидят за закрытой дверью и ждут суда. Значит, у них есть козырь.
В день заседания я пришла в суд за полчаса. Андрей Викторович ждал меня у входа. Он был в строгом костюме, с портфелем, полным документов.
– Волнуетесь?
– Очень.
– Не стоит. У нас сильные доказательства. Главное – не давайте им вывести вас из себя. Что бы ни говорили, отвечайте спокойно. Судья не любит эмоций.
Мы вошли в зал. Скамья для ответчиков уже была занята. Алексей сидел, неестественно выпрямившись, в новой рубашке, которую я никогда раньше не видела – видно, купил специально для суда. Рядом с ним Нина Павловна, поджав губы, вертела в руках какой-то свёрток бумаг.
Но самое страшное было в другом. Рядом с ними, на скамье для свидетелей, сидела моя мама.
Я замерла на месте. Светлана Петровна, моя мать, смотрела куда-то в сторону, теребя край платка. Она не подняла на меня глаз. Она вообще делала вид, что меня нет.
– Мам? – мой голос прозвучал хрипло.
Мама не ответила.
– Светлана Петровна приглашена стороной ответчика как свидетель, – тихо сказал Андрей Викторович, положив руку мне на локоть. – Вы знали?
– Нет. Я не знала.
Я смотрела на мать и не верила. Зачем она здесь? Что ей сказали? Что пообещали?
Судья вошла в зал, все встали. Женщина средних лет, с усталым, но внимательным лицом, она быстро окинула взглядом присутствующих.
– Слушается дело по иску Самойловой Сергеи Сергеевны к Самойлову Алексею Петровичу и Самойловой Нине Павловне о выселении, признании утратившими право пользования жилым помещением и взыскании судебных расходов. Стороны, представьтесь.
Андрей Викторович представил меня, потом себя. Алексей встал, назвал себя, сказал, что представляет также интересы матери. Судья кивнула.
– Истец, вам слово.
Я встала. В руках у меня были документы, но голос дрожал. Я смотрела на маму, которая сидела с краю, и не могла собраться.
– Ваша честь, – сказала я, взяв себя в руки, – квартира по адресу… принадлежит мне на праве собственности. Получена мной до брака, в порядке наследования от отца. Ответчики – мой бывший муж и его мать – были зарегистрированы в квартире как члены семьи. Брак расторгнут, совместное хозяйство не ведётся. Ответчики добровольно освободить жильё отказываются, сменили замки, чинят препятствия в доступе. Прошу выселить их без предоставления другого жилого помещения.
Судья взяла мои документы, начала изучать. В зале было тихо.
– Ответчики, ваша позиция?
Поднялся Алексей. Он говорил неуверенно, то и дело поглядывая на мать, которая кивала ему.
– Ваша честь, мы с матерью живём в этой квартире десять лет. Делали ремонт, вкладывали деньги. У нас нет другого жилья. И потом… мы не согласны, что квартира только её. Моя мать, Нина Павловна, давала деньги на покупку этой квартиры. У неё есть расписки.
Я обернулась к адвокату. Андрей Викторович сидел спокойно, но я видела, как он напрягся. Расписки? Какие расписки? Квартира досталась мне от отца, никаких денег на покупку не вкладывалось.
– Какие расписки? – спросила судья. – Представьте доказательства.
Нина Павловна вскочила, зашуршала своими бумажками.
– Вот, ваша честь! Расписка от Светланы Петровны, матери истицы. Она подтверждает, что я дала ей деньги на покупку квартиры для дочери. Двести тысяч рублей.
Я посмотрела на маму. Та сидела белая как мел.
– Ваша честь, – сказала я, – это ложь. Квартира не покупалась, она перешла ко мне по наследству. Моя мать не могла получать деньги от Нины Павловны, потому что квартира уже была моей на момент знакомства с ответчиком.
Судья повернулась к маме.
– Свидетель Светлана Петровна, вы вызывались для дачи показаний. Подойдите к трибуне.
Мама медленно встала. Она шла к трибуне, не глядя на меня. Я смотрела на её ссутуленные плечи, на дрожащие руки, и сердце колотилось где-то в горле.
– Свидетель, предупреждаю об ответственности за дачу заведомо ложных показаний по статье 307 Уголовного кодекса, – сказала судья. – Расскажите, что вам известно по делу.
Мама подняла глаза. Она смотрела на судью, но взгляд её был пустым.
– Эта квартира… – начала она и замолчала.
– Продолжайте, – голос судьи был твёрдым, но не жёстким.
– Эта квартира действительно принадлежала моему мужу, отцу Серёжи. После его смерти она перешла к дочери. Я… – мама сглотнула, – я не имею к ней никакого отношения. Нина Павловна никогда не давала мне никаких денег.
Нина Павловна вскочила.
– Врёт! Она врёт! Я же давала!
– Сядьте! – судья стукнула молоточком. – Свидетель, продолжайте.
Мама посмотрела на Нину Павловну, потом на меня. В её глазах стояли слёзы.
– Ваша честь, – сказала она тихо, – меня попросили… меня уговорили дать ложные показания. Сказали, что если я не подтвержу, что давала деньги, они сделают больно моей дочери. Угрожали, что лишат меня внука, что не дадут видеться с ним. Я испугалась. Но я не могу врать. Простите меня, дочка.
Я стояла, не в силах вымолвить ни слова. Мама плакала. Судья смотрела на неё, потом на Нину Павловну, которая побагровела и замахала руками.
– Это провокация! Они сговорились! Она просто хочет выгородить свою дочь!
– Гражданка Самойлова, – судья обратилась к Нине Павловне, – если вы не успокоитесь, я удалю вас из зала. У вас есть адвокат?
Адвокат Алексея, молодой парень в дешёвом костюме, встал.
– Ваша честь, мы просим приобщить к делу расписку, написанную Светланой Петровной. Она была составлена в 2011 году.
Я перебила:
– Ваша честь, в 2011 году моей квартиры ещё не существовало в том виде, в каком она есть. Моя мать не могла писать расписку о получении денег на покупку квартиры, которая уже была в собственности у моего отца.
Судья взяла расписку, повертела в руках.
– Свидетель Светлана Петровна, это ваша подпись?
Мама посмотрела на бумагу.
– Похожа, – сказала она, – но я не писала эту расписку. Меня заставили подписать чистый лист. Сказали, что это для какой-то другой бумаги. Я не знала, что там будет написано.
Нина Павловна снова вскочила:
– Заставили? Кто тебя заставлял? Ты сама пришла, сама подписала! Деньги мои взяла!
– Тишина в зале! – судья стукнула молоточком. – У меня есть все основания полагать, что сторона ответчика пытается ввести суд в заблуждение. Я объявляю перерыв на десять минут.
Все зашумели. Андрей Викторович подошёл ко мне.
– Всё идёт хорошо. Расписка, скорее всего, липа. Экспертизу они не просили, да и вряд ли у них есть оригинал. Судья это чувствует.
Я кивнула, но смотрела на маму. Она сидела на скамье, закрыв лицо руками. Я подошла к ней.
– Мам, зачем ты это сделала? Зачем вообще пришла?
Она подняла на меня заплаканные глаза.
– Они сказали, что если я не приду, то Лёша заберёт Диму. Что он напишет заявление, что я психически больная и не могу видеться с внуком. Я испугалась, дочка. Я глупая старая дура.
Я обняла её. В зале суда, перед чужими людьми, мы стояли и плакали.
После перерыва судья объявила:
– Суд принимает во внимание показания свидетеля Светланы Петровны, которая подтвердила факт оказания на неё давления со стороны ответчиков. Расписка, представленная стороной ответчика, не может быть признана допустимым доказательством, так как не подтверждена финансовыми документами и противоречит материалам дела. Суд удаляется для вынесения решения.
Мы ждали полчаса. Я сидела рядом с мамой, держа её за руку. Алексей и Нина Павловна перешёптывались с адвокатом, который выглядел растерянным.
Судья вернулась, все встали.
– Решением суда исковые требования Самойловой Сергеи Сергеевны удовлетворить в полном объёме. Признать Самойлова Алексея Петровича и Самойлову Нину Павловну утратившими право пользования жилым помещением по адресу… Выселить их без предоставления другого жилого помещения. Взыскать с ответчиков солидарно судебные расходы.
Я не слышала цифр. Я слышала, как Нина Павловна охнула и начала оседать на пол. На этот раз её обморок был не театральным – она действительно побледнела и сползла со скамьи. Алексей бросился к ней, судебные приставы подскочили.
Я смотрела на них и не чувствовала радости. Только опустошение.
Когда мы выходили из здания суда, мама держалась за мою руку.
– Ты простишь меня? – спросила она.
– Прощу, – сказала я. – Но больше никогда не позволяй им манипулировать собой.
Мы вышли на улицу. Солнце светило ярко, но было холодно. И тут я услышала голос:
– Гражданка Самойлова!
Я обернулась. Ко мне шёл мужчина в дорогом пальто. Я не сразу узнала его – это был Андрей Викторович, но без пиджака, в свитере.
– Простите, я хотел представиться нормально. Меня зовут Андрей Викторович Кравцов, я юрист. Шёл мимо, услышал угрозы в вашу сторону. Хочу предложить свои услуги. Бесплатно.
Я опешила.
– Зачем?
Он усмехнулся.
– Я такие семьи ненавижу. В своё время моя бывшая теща сделала то же самое. Хотела отобрать квартиру, которую я получил от бабушки. Я прошёл через это. Знаю, как это больно. Поэтому если понадобится помощь – обращайтесь.
Я посмотрела на него. В его глазах была искренность.
– Спасибо, – сказала я. – Но я думаю, основное мы сделали.
– Суд выиграли. Но они могут подать апелляцию. И, судя по их характеру, они будут мстить. Будьте готовы.
Я кивнула. Я была готова ко всему.
Нина Павловна, которую выводили из здания, увидела нас и прошипела:
– Мы ещё встретимся! Ты у меня без штанов останешься!
Я посмотрела на неё спокойно.
– Нина Павловна, у вас есть десять дней, чтобы обжаловать решение. Но я советую вам потратить это время на поиск новой квартиры.
Она хотела что-то ответить, но Алексей увёл её, что-то шепча на ухо. Я смотрела им вслед и думала о том, что самое страшное позади. Но я ошибалась.
—
Решение суда вступило в законную силу через десять дней. Алексей с матерью не стали подавать апелляцию – то ли поняли, что проиграли, то ли готовили что-то другое. Я ждала. Ждала, когда они освободят мою квартиру, и каждую ночь прокручивала в голове, что меня там ждёт.
Андрей Викторович, который после знакомства у суда стал моим постоянным адвокатом, получил исполнительный лист и отнёс его в службу судебных приставов. Пристав, молодая женщина с усталым лицом, сказала, что выселение – дело не быстрое, но в моём случае ответчики, скорее всего, съедут сами, потому что решение очевидное. Я попросила её ускорить процесс, но она только развела руками – очередь, загруженность, всё по закону.
Ещё через неделю я позвонила соседке, тёте Зине. Она взяла трубку после третьего гудка.
– Серёжа, девочка, как ты?
– Тёть Зин, вы не видели, они выехали?
В трубке помолчали.
– Выехали, Серёжа. Три дня назад. Собрали вещи, погрузили в машину. Нина Павловна всё ругалась, говорила, что ты ещё пожалеешь. Лёшка молчал, таскал коробки. Я думала, они хоть приберутся перед уходом, но нет. Дверь хлопнули, и уехали.
Сердце забилось быстрее. Я поблагодарила тётю Зину, надела куртку и поехала.
По дороге в маршрутке я пыталась представить, что увижу. Может, они вывезли мебель? Может, оставили квартиру пустой, но чистой? Я гнала от себя мысли о худшем, но интуиция подсказывала – так просто они не уйдут.
Поднялась на свой этаж. Дверь была та же, замок тот, который они поставили. Ключи от нового замка мне передали приставы – Алексей оставил их в почтовом ящике перед отъездом, как и требовал суд. Я вставила ключ, повернула. Замок щёлкнул, дверь открылась.
Сначала я почувствовала запах. Тяжёлый, сладковато-кислый запах гнили, застоявшейся воды и чего-то химического. Я поморщилась, шагнула внутрь и включила свет в коридоре.
Свет не зажёгся.
Я нажала на выключатель несколько раз – ноль. Потом вспомнила, что лампочки в коридоре меняли два года назад, и они были новые. Я достала телефон, включила фонарик и пошла дальше.
Первое, что я увидела, были стены. Обои, которые я клеила своими руками четыре года назад, были разрисованы фломастерами. Красными, чёрными, зелёными. Надписи были везде. «Сучка». «Воровка». «Квартирная мафия». «Ты у нас ещё попляшешь». Крупные буквы, детские рисунки, какие-то кривые кресты. Я провела рукой по стене – фломастер въелся глубоко, оттереть будет невозможно.
Я пошла дальше, в кухню. Здесь было ещё хуже. Стол, за которым мы десять лет ужинали, был перевёрнут. Стулья сломаны – у двух отломаны ножки, третий валялся на боку с проваленным сиденьем. Холодильник стоял открытый, внутри чернела плесень. Они отключили его, а продукты оставили. Оттуда тянуло такой вонью, что меня замутило.
Раковина была забита. Я подошла ближе – в ней плавали какие-то тряпки, остатки еды, и всё это было залито водой, которая давно позеленела. Я открыла кран – воды не было. Они перекрыли вентили.
Из кухни я пошла в ванную. Пол был залит водой. Я наступила – вода хлюпнула, под ногами что-то хрустнуло. Я опустила фонарик – плитка была разбита. Несколько плиток треснули, в одном месте зияла дыра, из которой торчали какие-то провода. На стенах были те же надписи, но уже маркером. Зеркало над раковиной разбито, осколки валялись на полу, перемешанные с мусором.
Я вышла в коридор, ноги дрожали. Комната. Моя комната, где я спала, где читала книги по ночам, где плакала в подушку, чтобы никто не слышал. Я толкнула дверь.
Диван, который я купила в кредит и выплачивала два года, был разрезан. Поролон выдран, валялся клоками. На спинке чёрным маркером было написано: «Спасибо за жильё». Шкаф, где хранились мои вещи, пустовал – они выбросили всё, что не забрали. Но дверцы были сорваны с петель, внутри кто-то разбил бутылку, и стекло хрустело под ногами.
На полу, посреди этого хаоса, лежала моя старая фотография – папа, я маленькая, и мама. Кто-то наступил на неё, стекло треснуло, лицо папы пересекала глубокая царапина. Я подняла фотографию, прижала к груди.
Потом я пошла в спальню, где раньше жили Алексей и его мать. Там было пусто – они вывезли свои вещи. Но стены… стены были исписаны заново. На одной крупными буквами: «Ты нищая, квартиру всё равно отнимут». На другой: «Сдохни, тварь».
Я опустилась на пол прямо посреди комнаты. Слёзы текли сами, я не могла их остановить. Я сидела в своей собственной квартире, которую они превратили в помойку, и рыдала. Рыдала от злости, от бессилия, от того, что даже после победы они умудрились сделать мне больно.
Телефон зазвонил. Я посмотрела на экран – Андрей Викторович.
– Сергея Сергеевна, как дела? Приставы сказали, ключи вы получили. Заехали в квартиру?
Я попыталась ответить, но голос дрожал.
– Андрей Викторович… они… они всё разгромили.
– Что значит разгромили?
– Стены разрисовали, полы залили, мебель сломали. Холодильник с продуктами бросили, всё протухло. Ванную разбили, плитку…
– Ничего не трогайте. Сейчас я приеду. И вызывайте участкового. Пусть фиксирует. Это уже не гражданский спор, это уголовщина.
Я сбросила звонок, набрала 112. Голос был хриплым, но я назвала адрес, объяснила, что в моей квартире посторонние лица, пока меня не было, умышленно повредили имущество. Диспетчер сказала ждать наряд.
Я не стала ждать на улице. Села на подоконник в коридоре, положила фотографию рядом и смотрела на эти стены. Десять лет жизни. Десять лет я стирала, готовила, убирала, платила кредиты, закрывала глаза на пьянки, на хамство, на унижения. А в благодарность получила это.
Через полчаса приехал участковый. Другой, не тот, что был в первый раз – молодой лейтенант с красным лицом и записной книжкой.
– Гражданка Самойлова? Что у вас произошло?
Я провела его по квартире. Он смотрел, присвистывал, что-то записывал.
– Это ваша собственность?
– Да. Квартира моя. Они были выселены по решению суда. Уехали три дня назад.
– Заявление писать будете?
– Да. Это же статья 167, да? Умышленное уничтожение или повреждение имущества?
Участковый посмотрел на меня с уважением.
– Будем разбираться. Но для начала нужно оценить ущерб. Я составлю протокол осмотра, вызовем эксперта. Если сумма больше двухсот пятидесяти тысяч – это уже уголовка. Если меньше – административка или гражданский иск.
– Ущерб будет больше, – сказала я. – Только ремонт после них стоил триста тысяч в прошлый раз. А сейчас они вообще всё разнесли.
Участковый кивнул, начал фотографировать. Я ходила за ним, показывала каждую комнату, каждую надпись. В спальне он остановился, прочитал «Сдохни, тварь» и покачал головой.
– Это уже не просто порча имущества. Это угрозы. Но доказать, что именно они это сделали… – он замолчал.
– Кто же ещё? У них были ключи, они жили здесь. Соседи видели, как они вывозили вещи.
– Соседей опросим. Но нужны свидетели, которые видели, как они это делали. Или видеозаписи.
Видеозаписей не было. Камер в подъезде не стояло, дом старый, управляющая компания экономила на всём. Я понимала, что доказать будет сложно, но сдаваться не собиралась.
Пока участковый работал, приехал Андрей Викторович. Он прошёл по квартире, молча осмотрел каждую комнату, потом подошёл ко мне.
– Вы в порядке?
– Нет, – честно ответила я. – Я в полной заднице.
– Не в заднице. Это их последний ход. Они хотели вас сломать, чтобы вы пожалели, что пошли против них. Не поддавайтесь.
– А что мне делать? Стены переклеивать, мебель покупать, полы перестилать. У меня денег на это нет.
– Для начала – фиксируем ущерб. Я помогу составить иск о возмещении вреда. Плюс подключим прокуратуру – угрозы и порча имущества после выселения могут квалифицировать как воспрепятствование исполнению судебного решения. Там и до уголовки недалеко.
Я посмотрела на него. Он говорил спокойно, уверенно, и мне стало немного легче.
Участковый закончил осмотр, дал мне бланк заявления. Я написала всё подробно, перечислила каждую поломку, каждую надпись. Он взял заявление, сказал, что в течение десяти дней примет решение, и уехал.
Мы остались с Андреем Викторовичем в этой разорённой квартире. Я стояла посреди коридора и смотрела на надпись на стене.
– Знаете, – сказала я, – я думала, что после суда станет легче. Что я выиграла, наконец-то свободна. А вместо этого я сижу в руинах и чувствую себя так же паршиво, как и десять лет назад.
– Это нормально. Вы прошли через ад. Сейчас самое главное – не останавливаться. Они ждут, что вы сдадитесь, заплачете, откажетесь от всего. Не дайте им этого.
– Я не откажусь. Но сил уже нет.
– Силы появятся. Дайте себе время. И вот что: не оставайтесь здесь сегодня. Поезжайте к себе, в студию. Завтра начнём оформлять иск. А эту квартиру пока закройте и не приходите сюда одна.
Я кивнула. Собрала фотографии, документы, которые чудом уцелели в серванте – они не добрались до них, потому что сервант был заставлен хламом свекрови, а свой хлам она, видимо, не трогала. Взяла папину фотографию, мамины серёжки, несколько книг.
В дверях я обернулась. Квартира, которую я так любила, где прошло моё детство, где умер отец, где я начинала свою взрослую жизнь, теперь напоминала свалку.
– Я их не прощу, – сказала я тихо.
– И не надо, – ответил Андрей Викторович. – Прощение – это для тех, кто раскаялся. А эти не раскаются никогда.
—
Через три дня после того, как я обнаружила разгромленную квартиру, мне позвонила следователь из отдела полиции. Женщина, представилась майором Ковалёвой, сказала, что приняла заявление к производству и назначила экспертизу для оценки ущерба. Я спросила, сколько ждать, она ответила – около двух недель.
Эти две недели я прожила как в тумане. Каждое утро просыпалась с мыслью, что нужно ехать в ту квартиру, убирать, восстанавливать, но каждый раз не могла заставить себя переступить порог. Андрей Викторович посоветовал не торопиться – сначала нужно дождаться результатов экспертизы, потом подавать иск о возмещении вреда. Пока же он подготовил заявление в прокуратуру по факту угроз, которые Алексей высказал мне по телефону. Правда, записи разговора у меня не было, но Андрей Викторович сказал, что сам факт угроз, подтверждённый моими показаниями и обстоятельствами дела, может стать основанием для проверки.
Мама звонила каждый день. Она извинялась снова и снова, плакала, говорила, что не знала, на что способны эти люди. Я простила её. По-настоящему простила, потому что поняла: она тоже была жертвой их манипуляций. Старая, запуганная женщина, которая боялась потерять внука, боялась одиночества. Я приезжала к ней два раза, мы пили чай, она держала меня за руку и всё повторяла: «Дочка, прости дуру старую». Я гладила её по голове и успокаивала.
Сын Дима приехал на выходные. Мы встретились в моей студии, я показала ему фотографии разгромленной квартиры, которые сделала в тот первый день. Он долго смотрел, потом отложил телефон и сказал:
– Мам, я их ненавижу.
– Не надо ненавидеть, сынок. Надо жить дальше.
– Как ты можешь быть такой спокойной?
– Я не спокойная. Я просто устала ненавидеть. Это отнимает слишком много сил.
Он обнял меня, и мы долго сидели молча. Потом он сказал, что хочет подать заявление в полицию – он готов подтвердить, что отец никогда не участвовал в содержании семьи, что квартира всегда была маминой, что угрозы и давление со стороны отца и бабушки были всегда. Я сказала, что пока рано, но если понадобится – я скажу.
Через две недели экспертное заключение было готово. Сумма ущерба составила четыреста двадцать тысяч рублей. В отчёте были перечислены все повреждения: стены с надписями требовали полной переклейки обоев и шпаклёвки, пол в ванной нуждался в замене плитки и гидроизоляции, сломанная мебель, разбитое зеркало, испорченный холодильник, забитая канализация. Следователь Ковалёва позвонила и сказала, что ущерб превышает двести пятьдесят тысяч, а значит, усматриваются признаки преступления, предусмотренного частью 2 статьи 167 Уголовного кодекса – умышленное уничтожение или повреждение чужого имущества, совершённое из хулиганских побуждений.
– Гражданка Самойлова, – сказала она, – я возбуждаю уголовное дело. Ваших бывших родственников вызовут на допрос.
– Спасибо, – ответила я.
– Не благодарите. Работа такая. Но предупреждаю: они могут отрицать свою причастность. Свидетелей, которые видели, как они это делали, нет. Наши шансы – только на то, что они сознаются или что появятся новые доказательства.
Я понимала. Соседи ничего не видели, камер нет. Но у меня была кое-какая зацепка. Я вспомнила, что незадолго до того, как они выехали, тётя Зина говорила, что Нина Павловна покупала в хозяйственном магазине много баллончиков с краской и маркеры. Я спросила тётю Зину, помнит ли она, в каком магазине. Она сказала, что в том, что за углом, на первом этаже.
Я съездила в этот магазин. Продавщица, девушка лет двадцати пяти, сначала отнекивалась, говорила, что не помнит. Я показала ей фотографию Нины Павловны – нашла в телефоне старое фото с какого-то семейного праздника. Девушка посмотрела и сказала:
– А, эта бабка. Да, приходила. Покупала много баллончиков, чёрных и красных. Ещё маркеры. Я тогда ещё подумала – зачем ей столько? Может, детей в школе учит?
– Вы не помните, когда это было?
– Ну, недели за две до того, как они съехали. Точно.
Я попросила её дать показания. Она испугалась, сказала, что не хочет связываться. Я объяснила, что это важно, что она может помочь остановить людей, которые разрушили чужое жильё. Девушка согласилась. Я передала её контакты следователю.
Через неделю Алексея и Нину Павловну вызвали на допрос. Андрей Викторович узнал через свои источники, что они всё отрицали, но когда следователь предъявила показания продавщицы и результаты экспертизы, они начали путаться. Нина Павловна говорила, что баллончики покупала для того, чтобы покрасить скамейку во дворе. Следователь спросила, почему же тогда на стенах в квартире обнаружили краску того же цвета и состава. Свекровь замолчала.
Алексей, по словам адвоката, которого они наняли, в какой-то момент попытался переложить всё на мать. Говорил, что он был против, что это она всё сделала, пока он выносил вещи. Но продавщица видела именно Нину Павловну, а в квартире обнаружили отпечатки пальцев обоих. Эксперты нашли их на баллончиках, которые валялись в мусорном ведре на кухне.
Уголовное дело набирало обороты.
Параллельно Андрей Викторович подал гражданский иск о возмещении ущерба. Сумма была большой – четыреста двадцать тысяч плюс судебные издержки, плюс компенсация морального вреда, которую я оценила в сто тысяч. Я знала, что денег у них нет, но мне важно было само решение суда – чтобы у них появились долги, чтобы приставы арестовали счета, чтобы они поняли, что безнаказанно всё не проходит.
Очередное судебное заседание назначили через месяц. В этот раз ответчики явились с адвокатом – тем самым молодым парнем, который представлял их интересы в первом деле. Он выглядел ещё более растерянным, чем в прошлый раз.
В зале суда Нина Павловна сидела тихая, бледная, без привычного высокомерия. Алексей смотрел в пол. Я смотрела на них и чувствовала не злость, а что-то похожее на усталое удовлетворение.
Судья, на этот раз другая – мужчина лет пятидесяти, с густыми бровями и спокойным голосом, – зачитал исковые требования.
– Ответчики, признаёте ли вы факт причинения ущерба?
Адвокат ответил, что их позиция – ущерб был причинён, но не умышленно, а в процессе выселения, когда они спешно вывозили вещи. Мол, мебель сломалась случайно, стены испачкались, потому что они переносили тяжёлые коробки.
Я слушала и не верила своим ушам. Случайно разбили плитку в ванной? Случайно написали на стенах «сдохни, тварь»?
Судья спросил, есть ли у меня возражения. Я встала.
– Ваша честь, позвольте мне зачитать выдержки из акта осмотра, составленного участковым, и заключения эксперта. В акте зафиксированы надписи, сделанные краской и маркерами. Слова нецензурные, содержат оскорбления и угрозы. Эксперт подтвердил, что повреждения нанесены умышленно, с применением инструментов и предметов. Это не могло произойти случайно при выносе вещей.
Судья кивнул, взял документы, изучил.
– У ответчиков есть что добавить?
Нина Павловна вдруг вскочила. Лицо её перекосилось.
– Да, я всё сделала! – закричала она. – Я разнесла эту квартиру! И не жалею! Она, – свекровь ткнула в меня пальцем, – она выгнала нас на улицу! Мы десять лет там жили, я ремонт делала, я внука нянчила! А она нас – в шею! Пусть теперь подавится! И я ещё не так сделаю!
Алексей дёрнул её за рукав.
– Мать, заткнись!
– Не затыкай мне рот! – Нина Павловна вырвалась. – Пусть все знают! Это я всё разбила, я написала! И ещё раз напишу, если надо!
Судья стукнул молоточком.
– Гражданка Самойлова, вы только что подтвердили факт умышленного уничтожения имущества. Ваши слова занесены в протокол. Адвокат, вы предупреждали свою доверительницу о последствиях?
Адвокат побледнел.
– Я… я не успел.
– Это ваши проблемы. Суд удаляется для вынесения решения.
Через пятнадцать минут судья вернулся. Иск был удовлетворён в полном объёме. Алексей и Нина Павловна солидарно обязаны выплатить мне четыреста двадцать тысяч рублей за материальный ущерб, сто тысяч за моральный вред, а также судебные издержки – всего около шестисот тысяч рублей.
Нина Павловна не плакала. Она сидела с каменным лицом, только губы дрожали. Алексей смотрел на меня с ненавистью. Я смотрела на них спокойно.
Когда мы выходили из зала, он догнал меня в коридоре.
– Серёга, – голос его был глухим, – ты чего добилась? Денег у нас нет. Ты ничего не получишь. А я теперь с судимостью.
– Не с судимостью. Гражданский иск – это не уголовка. А вот по уголовному делу – посмотрим. Твоя мать только что призналась в порче имущества. Экспертиза показала ущерб больше двухсот пятидесяти тысяч. Это статья 167, часть вторая. До пяти лет.
Лицо Алексея вытянулось.
– Ты что, хочешь, чтобы мать села?
– Я хочу, чтобы вы оба понесли наказание. Вы разрушили мою квартиру, вы угрожали мне, вы заставили мою мать давать ложные показания. Вы думали, что вам всё сойдёт с рук? Не сойдёт.
Я развернулась и пошла к выходу.
—
Уголовное дело шло своим ходом. Следователь Ковалёва собрала достаточно доказательств: показания продавщицы, акты осмотра, заключение эксперта, признание Нины Павловны в суде по гражданскому иску – протокол был приобщён к уголовному делу. Через два месяца дело передали в суд.
На этот раз Нина Павловна была тихой. Она сидела на скамье подсудимых, рядом с ней – адвокат. Алексей проходил по делу как соучастник – его отпечатки нашли на одном из баллончиков, и он присутствовал в квартире во время погрома, хотя утверждал, что только выносил вещи.
Судья, пожилая женщина с пронзительным взглядом, слушала стороны внимательно. Прокурор требовал для Нины Павловны три года условно, для Алексея – два года условно, учитывая, что ранее они не судимы и частично признали вину.
Я выступила в суде как потерпевшая. Сказала, что они не просто испортили имущество, они уничтожили дом, где прошло моё детство, где умер мой отец. Что надписи на стенах я буду помнить всю жизнь. Что их угрозы заставили меня бояться выходить из дома.
Нина Павловна заплакала. Впервые за всё время я видела её слёзы.
– Я не хотела, – сказала она, всхлипывая. – Просто обида взяла. Мы столько лет там жили, а она нас выкинула. Я хотела ей сделать больно. Простите, если можете.
Я смотрела на неё и молчала. Простить? Может быть, когда-нибудь. Но не сейчас.
Суд вынес приговор: Нина Павловна – два с половиной года лишения свободы условно с испытательным сроком два года, Алексей – два года условно с испытательным сроком полтора года. Также они обязаны были возместить мне материальный ущерб в рамках гражданского иска, который уже был удовлетворён.
Когда мы выходили из здания суда, я встретилась взглядом с Ниной Павловной. Она стояла на крыльце, бледная, сгорбленная, без своей обычной напыщенности. Алексей курил в стороне, не глядя на меня.
Я села в машину к Андрею Викторовичу. Мы молчали всю дорогу. У моего дома он остановился и сказал:
– Ну что, Сергея Сергеевна, можно сказать, вы победили.
– Можно, – ответила я. – Но почему-то радости нет.
– Потому что вы не мстительница. Вы просто хотели справедливости. И вы её получили. А радость придёт, когда вы сможете отпустить эту историю.
Я кивнула, поблагодарила и вышла.
—
Через полгода я продала ту квартиру. Долго искала покупателя, потому что состояние было ужасное, но в конце концов нашёлся молодой человек, который купил её под ремонт. Я взяла деньги, добавила свои накопления и купила небольшую двухкомнатную квартиру в новом районе, подальше от старых воспоминаний.
Сын Дима перевёлся на заочное отделение и приехал жить ко мне. Сказал, что хочет быть рядом. Мы сделали ремонт вместе – выбирали обои, краску, мебель. Я впервые за долгие годы чувствовала, что строю дом для себя и для тех, кого действительно люблю.
Мама переехала к нам через месяц после того, как мы отпраздновали новоселье. Ей было трудно одной, и я забрала её. Мы живём втроём, и это не тесно – это правильно.
Алексей исправно платит алименты – через приставов, потому что его карты арестовали. Устроился на работу грузчиком, часть зарплаты уходит мне. Нина Павловна ни разу не позвонила, не написала. Я слышала от соседей, что они сняли комнату в общежитии и живут там. Её пенсии едва хватает на жизнь.
Однажды, уже через год, я случайно встретила Алексея в магазине. Он стоял в очереди с дешёвым хлебом и молоком. Увидел меня, хотел отвернуться, но я подошла.
– Лёша, – сказала я. – Как ты?
Он посмотрел на меня усталыми глазами.
– Нормально. Живу.
– Я знаю. Деньги переводишь.
– Да. Мать болеет часто. Сил уже нет.
Я помолчала.
– Лёша, я тебя простила. Но жить вместе мы больше не будем никогда. Просто хотела, чтобы ты знал.
Он кивнул, ничего не сказал. Взял свой пакет и вышел из магазина.
Я смотрела ему вслед и чувствовала, что внутри что-то отпустило. Не любовь – она умерла давно. Не злость – она сгорела в судах. Что-то другое. Может быть, принятие того, что эта страница закрыта навсегда.
Вечером я сидела на кухне в новой квартире, пила чай с мамой и сыном. За окном шёл снег, было тепло и спокойно.
– Мам, – спросил Дима, – ты жалеешь, что ушла?
Я посмотрела на него, на маму, на эту квартиру, которую мы сделали своей.
– Нет, – сказала я. – Ни капли. Просто жалею, что не сделала этого раньше.
Мама положила руку на мою.
– Главное, что сделала, дочка.
Я улыбнулась. Впервые за долгие годы я чувствовала себя дома. Настоящем доме, где меня любят, где не кричат, не унижают, не требуют денег. Где я – хозяйка своей жизни.
Телефон завибрировал – сообщение от Андрея Викторовича: «Как вы? Всё хорошо?» Я ответила: «Всё отлично. Спасибо вам за всё». Он прислал смайлик и написал: «Обращайтесь, если что. Надеюсь, больше не придётся».
Я отложила телефон. Дима включил чайник, мама достала печенье. Обычный вечер в обычной семье. Тот самый, о котором я мечтала все эти годы.
Иногда, когда мне становится грустно, я вспоминаю ту первую минуту после суда, когда я стояла на крыльце и дышала свободно. Или тот момент, когда я впервые вошла в эту квартиру после ремонта – чистую, светлую, пахнущую краской. Или тот вечер, когда мы втроём сидели на кухне и смеялись над чем-то глупым.
Я не знаю, что ждёт меня впереди. Но я точно знаю одно: я больше никогда не позволю никому собой пользоваться. Никогда не позволю унижать себя и тех, кого люблю. И если придётся снова бороться за справедливость – я буду бороться.
Но сейчас я просто пью чай, смотрю на снег за окном и улыбаюсь.
Я свободна.
Муж спасал маму кредитами, а нашу семью — топил в долгах