Надя вставила ключ в заржавевший замок двери, которая вела в тамбур на две квартиры, и уже там, не дожидаясь лифта, услышала обрывки фраз. Голос Андрея, густой и вальяжный, просачивался сквозь неплотно прикрытую вторую дверь. Она замерла, поставив тяжелый пакет с просроченной гречкой и куриными костями для супа на грязный кафельный пол. В ушах еще стоял шум офисной оргтехники и истеричный писк начальницы из отдела логистики, поэтому интонации мужа она разобрала не сразу.
— Мам, ну ты чего как маленькая, честное слово. Я тебе русским языком говорю: просто подпишешь бумаги в МФЦ, и все, квартира на тебе. Это же формальность, — донеслось из-за коричневого дерматина, обитого кривыми мебельными гвоздиками.
Надя прислонилась лбом к холодной, воняющей побелкой стене. «Формальность. Квартира на тебе». Слова, как обледеневшие комья земли, сыпались прямо в воротник. Она знала, что подслушивать мерзко, что это дно, но ноги словно цементом залили. Она просто стояла и дышала ртом, чтобы не выдать себя хрипом.
— Надька? А че Надька? — голос Андрея стал раздраженным, с теми нотками лающего превосходства, которые он обычно приберегал для гаишников или официантов. — Мать, ты в своем уме? Она ж ломовая лошадь, она пахать будет до последнего. Ипотеку мы закроем, не сомневайся, она три шкуры с себя сдерет, но выплатит. А когда выплатит — вот тут-то нам и карты в руки. Ты же не хочешь, чтобы эта… чтобы Надежда, если вдруг развод или еще чего, полквартиры оттяпала? Мы страхуемся, Зинаида Фёдоровна. Дарственная — дело тихое. Ей пока знать не обязательно.
Внутри у Нади что-то не взорвалось. Не закричало. Наоборот, наступила звенящая, стерильная тишина, как в операционной перед разрезом. Она вспомнила свои руки. Руки с въевшейся в трещинки пылью от коробок на втором складе, куда она моталась по выходным грузчиком и учетчицей в одном лице. Вспомнила, как в прошлом месяце, когда у Андрея «временно не сошлись концы с фрилансом», она отдала последние четыре тысячи из заначки на его новый жесткий диск. Диск, на котором, видимо, и хранился план по ее экспроприации. Она резко выдохнула, как перед прыжком в ледяную прорубь, и со всей дури дернула ручку двери на себя.
Андрей стоял на кухне в одних семейных трусах и растянутой футболке «Adidas» (подделка с рынка в Люблино), прижимая телефон плечом к уху. При виде жены его брови взлетели вверх, а челюсть на секунду отвисла, обнажая остатки утреннего омлета в уголке рта.
— Мам, перезвоню, тут по сценарию незапланированный выход статиста, — бросил он в трубку и нажал отбой, окидывая Надю быстрым, сканирующим взглядом — успела услышать или так, мимо шла?
— Незапланированный, говоришь? — Надя скинула пуховик прямо на табурет, не обращая внимания, что из рукава посыпался пух. — А я, дура, думала, у нас с тобой семейный подряд. Оказывается, у нас тут ООО «Кидалово и сын», где я — единственный учредитель в доле дураков.
Андрей хмыкнул, почесал волосатую грудь и потянулся за пачкой сигарет, лежавшей на микроволновке. Движения его были нарочито ленивыми, как у сытого кота.
— Надюш, ну ты чего с порога? Подслушивать нехорошо, между прочим. У женщин, которые подслушивают, нос вырастает. Или задница. В твоем случае второе, судя по тому, как ты плюхнулась.
— Не пыжься, Андрюша, не надо. Я все слышала. «Формальность», «дарственная», «лошадь пахать будет». У тебя с дикцией проблем нет, я каждое слово разобрала. Ты, выходит, пока я горбачусь на полторы ставки, чтобы банку проценты капали, уже делить начал? И делишь ты не со мной, а с мамой. Это что за новости?
— Это не новости, Надя, это внутрисемейное финансовое планирование, — Андрей щелкнул зажигалкой, затянулся и выпустил струю дыма точно в сторону вытяжки, которая не работала с прошлого ноября. — Ты в этих вопросах — как баран в анатомии. Я забочусь о будущем. О нашем будущем. Чтобы никто не обидел. Квартира-то общая?
— Общая, потому что я в нее вбухала маткапитал, свои докризисные накопления и почки, которые у меня скоро откажут от твоей экономии на нормальной еде! — Надя почувствовала, как к горлу подступает ком, но это был не ком слез, а ком злости. — Я в этой квартире знаешь что? Я знаю, что розетка в коридоре вываливается, потому что ты ее три года назад сломал зарядкой от айфона и не починил. Я знаю, что под линолеумом в зале грибок, потому что соседи сверху нас топили, а денег на нормальный ремонт пола у нас не было — мы платили взнос за твои «курсы криптотрейдинга», с которых ты слился через неделю. И ты мне сейчас втираешь про юридическую страховку от меня?
— Надя, прекрати истерику, у тебя лицо красное, как помидор «Бычье сердце», — Андрей поморщился, демонстративно глядя не на жену, а в экран телефона, где высветилось сообщение от матери. — В чем проблема? Ну будет квартира на маме. Мы же тут живем. Никто тебя на улицу не гонит. Это просто бумажка. Психологическая защита.
— От кого защита, Андрей? — спросила она тихо, почти шепотом, но так, что он перестал таращиться в телефон и поднял глаза. — От меня? Я за десять лет брака тебя куском хлеба попрекнула хоть раз? Я, когда ты сидел без работы год и три месяца, пилила тебя? Я тебе суп варила из куриных хребтов, чтобы ты, блин, видел в тарелке мясо, а сама жрала пустой бульон. Я твоей матери подарки на день рождения за свои покупала, подписывая открытки твоим именем, чтобы ты перед ней не позорился. Это я — угроза?
— Это женская демагогия, — Андрей затушил сигарету о край немытой кружки. — Ты сейчас начнешь перечислять свои подвиги. Я тоже не лыком шит. Я мужчина. Я — глава семьи.
— Ты? Глава? — Надя усмехнулась так горько, что у самой заломило скулы. — Ты глава только когда на диване лежишь и пультом от приставки щелкаешь. Ты кто? Ты лоботряс, который работает на удаленке по два часа в день и получает копейки, которых хватает только на пиво и сигареты. Эту квартиру я тащу. Эти стены я выкупаю у банка. И я, дура, думала, что у нас партнерство. Оказывается, я спонсор, а ты — мошенник.
Андрей швырнул телефон на стол. Экран жалобно тренькнул, но не разбился.
— Слышь, ты, терминатор в юбке! Ты за словами-то следи. Мошенник. Ишь, юрист-самоучка. Я имею право распоряжаться своим имуществом. Моя доля есть? Есть. Куда хочу, туда и деваю.
— Твоя доля, Андрей, равна нулю целых хрен десятых. Её нет. Она в минусе. Ты знаешь, сколько мы еще должны? Шесть миллионов четыреста тридцать две тысячи. Ты хоть раз цифру в договоре видел? Ты знаешь, где лежат квитанции об оплате? Они в папке под моим бельем, потому что я боюсь, что ты их выкинешь, перепутав с рекламой суши. Ты хочешь подарить маме долг? Ну давай, подари. Только я завтра же иду в банк и пишу заявление, что платить больше не буду. Пусть Зинаида Фёдоровна со своей пенсии в тридцать тысяч и заначки на похороны гасит шесть миллионов. Или пусть банк квартиру забирает. Мне-то что? Я бомжевать не буду, у меня две работы и руки из правильного места. А вы с мамой крутитесь как хотите.
Андрей замер. Такой Надю он видел впервые. Обычно ее хватало на крик, слезы и потом неделю молчания с обиженным видом. Сейчас перед ним стоял человек, в глазах которого не было ни слез, ни надежды на примирение. Там была сухая, белая пустота.
— Ты… ты не сделаешь этого, — голос Андрея дрогнул. — Ты же ответственная. Ты же не бросишь свою же квартиру.
— Свою? — Надя рассмеялась дребезжащим смехом, похожим на звон разбитого стакана. — Ты сам пять минут назад сделал ее не моей. Подарил мамочке. Вот пусть мамочка и ответственная будет. А я устала. У меня спина болит так, что я по ночам спать не могу, а ты храпишь как трактор и даже не слышишь, что я в подушку вою. Я больше не лошадь, Андрюша. Я сегодня на пенсию выхожу.
Она резко развернулась и прошла в спальню. Андрей, спотыкаясь о валяющиеся в коридоре кроссовки, ринулся за ней. В спальне пахло несвежим постельным бельем и его потом. Надя вытащила из шкафа огромный клетчатый баул — из тех, что в девяностых называли «челночными».
— Ты что удумала? — зашипел Андрей, хватая ее за локоть.
— Руки убрал, — процедила Надя, дернув плечом с такой силой, что он отшатнулся. — Я удумала провести инвентаризацию. И уборку. Ты — лишний предмет интерьера. Я тебя утилизирую.
Она начала швырять в баул его вещи, не складывая, комкая. Джинсы с дыркой на заднице, которые он любил носить дома. Носки с разными рисунками. Футболку с надписью «Крым Наш».
— Прекрати балаган! — взвизгнул Андрей. — Это моя квартира, между прочим!
— Ты сам пять минут назад сказал, что это квартира Зинаиды Фёдоровны. Определись уже. А я пока что в ней прописана и плачу за свет, воду и газ. И, в отличие от тебя, я знаю номер участкового. Если ты сейчас же не соберешь манатки и не съедешь к своей любимой заботливой маме, я позвоню не только участковому.
— И что ты ему скажешь? Что муж на мать квартиру переписал? Так он тебя же на смех поднимет! Это законно!
— Нет, — Надя выпрямилась, держа в руках его зарядку для телефона, которую он вечно у нее воровал. — Я скажу ему, что ты воруешь на работе. И у меня есть доказательства.
В комнате повисла тишина. Надя блефовала, но делала это с таким каменным лицом, что Андрей купился с потрохами. Он работал менеджером по закупкам в небольшой фирме, торгующей автозапчастями. И Надя знала, что периодически он «химичит» с накладными, завышая цены и получая откат от поставщиков. Он ей сам хвастался год назад под пиво, какой он «хитрожопый». Она тогда промолчала, посчитав это глупостью. Сейчас это стало ее джокером.
— Ты врешь, — прошептал Андрей, и на его лбу выступила испарина. — Нет у тебя ничего.
— Есть, — отрезала Надя, смотря ему прямо в переносицу. — Скан накладной за прошлый месяц по стойкам стабилизатора. Разница между закупкой и оприходованием — двадцать две тысячи. Хочешь, на твою рабочую почту сброшу копию директору? Проверим, как твой директор, Лев Борисыч, относится к откатам?
Андрей схватился за дверной косяк, словно палуба ушла из-под ног. Он знал Льва Борисыча. Тот не просто уволит — он подаст заявление, и закроет путь в эту сферу вообще. Для Андрея, который не умел ничего, кроме как красиво говорить и лениться, это был приговор.
— Ты… стерва. Ты все это время собирала на меня компромат? — прохрипел он.
— Я просто порядок наводила, Андрей. Как всегда. Ты просто грязь везде разводишь, а я убираю, — Надя застегнула молнию на бауле. — Все. Бери сумку. Выметайся. Поживи у матери, попробуй на вкус свою хваленую «семейную страховку». А я тут пока подумаю, как нам делить остатки нашей прекрасной жизни. У тебя десять минут, чтобы одеться и свалить. Через десять минут я закрываю входную дверь на внутренний засов, который ты, кстати, так и не починил, и вызываю наряд. Причину найду, не переживай. Хоть бытовое хулиганство.
Андрей, судорожно натягивая джинсы и не попадая в штанины, пятился в коридор. Унижение и страх перекосили его красивое лицо. Он попытался набрать номер матери. Гудки шли долго, мучительно долго.
— Алло? Мам? Мама, тут такое дело… Надя… она меня выгоняет! — зачастил он в трубку, прижимая ее плечом к уху, пока завязывал шнурки. — Я сейчас к тебе приеду. С вещами. Нет, насовсем. Поживу пока.
Из динамика, даже на расстоянии вытянутой руки, отчетливо заскрежетал голос Зинаиды Фёдоровны. Надя стояла в дверях спальни, скрестив руки на груди, и слушала этот хриплый, курящий голос.
— Андрюш, ты с дуба рухнул? — возмущалась свекровь. — Какое «приеду поживу»? У меня ремонт! У меня диван новый итальянский, бежевый, я его только из пленки вынула! Ты приедешь, начнешь курить, крошить, лежать как тюлень. И потом, у меня Денис Сергеич с третьего этажа на чай заходит по средам. Ты мне всю личную жизнь порушишь. Не выдумывай! С женой надо уметь договариваться. Ты же мужик.
— Мам, ты чего? Ты же сама говорила: «Перепиши на меня, сынок, чтобы эта… ничего не получила». Ты говорила! А теперь что? — голос Андрея сорвался на фальцет.
— Я говорила переписать для безопасности капитала, а не для того, чтобы ты ко мне жить переезжал! — отчеканила Зинаида Фёдоровна. — И вообще, я в этой сделке передумала участвовать. У меня давление скачет от ваших склок. Нервы дороже. Не приезжай. Снимай квартиру, в конце концов! Ты взрослый мужик.
В трубке раздались короткие гудки. Андрей стоял посреди прихожей, как громом пораженный, сжимая в одной руке телефон, в другой — ручку клетчатого баула. За его спиной Надя медленно, с наслаждением, задвинула щеколду засова.
— Ну, чего встал? — произнесла она тихо, но каждое слово хлестало, как пощечина. — Мама в доле быть хотела, а отвечать — не хочет. Классика жанра. Давай, Андрей Викторович, на выход. Улица, темнота, фонарь и аптека. Новая жизнь, так сказать.
Андрей, не глядя на жену, дернул дверь и вышел на лестничную клетку, гремя баулом по ступенькам. Дверь за ним захлопнулась с глухим, окончательным стуком. Надя прислонилась к холодному металлу спиной и медленно сползла на пол. Только сейчас ее начал бить озноб. Пальцы дрожали так, что она не сразу смогла нащупать в кармане халата телефон.
Она набрала номер единственной подруги, Ленки.
— Лен, привет. Да, я в порядке, — голос Нади был хриплым, но твердым. — Слушай сюда. Ты завтра на работе возьми отгул. Да, на целый день. Бери. Мы идем в суд. Да, прямо с утра. И нет, я не шучу. Надоело быть девочкой для битья. Пусть теперь они попляшут.
Она сбросила вызов и подошла к окну. За мутным стеклом, в свете желтого фонаря, она увидела Андрея. Он стоял у подъезда с нелепым баулом, растерянно оглядываясь по сторонам. Сверху падал редкий, противный мартовский снег, тут же превращаясь в грязь на его нечищеных ботинках. Он поднял голову и, кажется, увидел ее силуэт в окне кухни.
Надя медленно, не отводя взгляда, подняла руку. Но не помахала. Она показала ему фак. А затем, чувствуя, как от сердца отлегает многолетняя чугунная плита, открыла холодильник. На верхней полке, заботливо прикрытая салфеткой, стояла бутылка дешевого «Советского Шампанского». Она покупала его месяц назад «на всякий случай». Случай настал.
С тихим хлопком пробка вылетела в потолок. Пена потекла по пальцам. Надя налила полный бокал и сделала большой глоток. Пузырьки ударили в нос, вызывая слезы, но это были слезы очищения. Тишина в пустой квартире была оглушительной, но впервые за много лет она не давила, а звучала как музыка. Ее музыка. В ее собственном, отвоеванном в тяжелом бою пространстве. Платеж по ипотеке был на следующей неделе, и теперь она точно знала: платить она будет сама, но зато только за себя. И этого было достаточно, чтобы заснуть сегодня без снотворного, впервые за последние полгода.
Конец.
Хватит! В этот Новый год я выбираю себя, а не твою маму и её бесконечные требования! — сказала я мужу