— Лёш, у вашей мамы родня вообще когда-нибудь заканчивается? Или это у вас такая семейная подписка без кнопки «отменить»? — Ирина стояла посреди кухни в старой футболке, с мокрыми руками и таким лицом, будто сейчас выльет кастрюлю с гречкой не в раковину, а мужу на голову. — Неделю назад твоего дядю Гену проводили. Он у нас «на два дня» жил двадцать шесть. Теперь какая-то Валя из Тулы едет с мужем и дочерью. У нас квартира, Лёша, не вокзал «Казанский».
— Ир, ну не начинай, пожалуйста, — Алексей осторожно закрыл холодильник, хотя ничего из него не достал. — Мама сказала, у них дела в Москве. Валя же не чужая. Она, кажется, двоюродная племянница тёти Риммы.
— «Кажется»? — Ирина даже засмеялась. — Ты сам слышишь? У вас человек может быть «кажется родственник», но зато спать он будет точно на нашем диване. Лёша, я больше не хочу. Я не гостиница, не социальная служба, не бесплатный санаторий с завтраками.
— Они на три дня.
— Твой дядя Гена тоже был на два. Потом у него то давление, то обувь натирает, то билеты дорогие, то «я тут ещё к урологу запишусь». А я месяц стирала его носки, потому что он, взрослый мужчина, не знал, как включается машинка. Зато прекрасно знал, где у нас лежит колбаса.
— Ну дядя Гена старый.
— Он старый только когда тарелку помыть. А когда мой коньяк нашёл в шкафу, у него руки были как у пианиста. И память отличная.
Алексей сел на табурет, потер переносицу и сделал лицо человека, которого жизнь несправедливо зажала между женой и матерью. Ирина это лицо знала. Оно появлялось каждый раз, когда Раиса Федотовна звонила и говорила: «Лёшенька, надо помочь». После этих слов в их квартире обязательно кто-то ночевал, ел, жаловался на матрас, просил отвезти на другой конец Москвы или занимал деньги «до пенсии», которую потом, видимо, переносили на следующий век.
— Ир, мама просто считает, что родных бросать нельзя.
— А я считаю, что родных нельзя подсовывать другим родным под дверь, как котят в коробке, — ответила Ирина. — У твоей мамы трёхкомнатная квартира в Южном Бутове. Она живёт одна. Почему все едут к нам?
— Мама после операции. Ей тяжело.
— После какой операции, Лёша? Ей в прошлом году зуб мудрости удалили. Она потом две недели рассказывала так, будто ей сердце пересадили. При этом на рынок с тележкой ходила и соседке шкаф помогала передвигать.
— Ну ты же знаешь маму. Она не любит чужих людей дома.
— Великолепно. Твоя мама не любит чужих людей дома, поэтому чужие люди живут у нас. Логика уровня «пожар тушим бензином».
— Они не чужие.
— Для тебя, может, и нет. Для меня — абсолютно чужие. И ещё раз: я не хочу. Поговори с матерью. Сегодня. Не завтра, не «как-нибудь». Сегодня.
— Ир, ну что я ей скажу?
— Скажи: «Мам, мы больше никого не принимаем». Слова простые. Можешь по слогам.
— Она обидится.
— А я, по-твоему, цвету как сирень? Лёша, я уже три года замужем не только за тобой, но и за всей вашей деревней, включая тех, кто мне даже фамилию свою не назвал. Я прихожу с работы, а у меня на диване лежит какая-нибудь тётя Зоя и смотрит турецкий сериал на полной громкости, потому что «у вас телевизор хороший, не то что у нас». Я утром хочу спокойно выпить кофе, а мне объясняют, что кофе вредный, лучше цикорий, и вообще «женщине надо быть мягче». Я не мягче, Лёша. Я уже как сухарь в школьной столовой.
— Не кричи.
— Я не кричу. Я предупреждаю. Если Валя переступит порог, с ней будешь заниматься ты. Завтрак, ужин, экскурсии, полотенца, постельное, разговоры про жизнь, аптеки, такси, всё ты. Я не буду.
— Да ладно тебе, Валя нормальная. Мама сказала, спокойная женщина.
— Твоя мама про дядю Гену тоже сказала: «Золотой человек». Этот золотой человек сбрил себе щетину моей бритвой для ног и сказал, что «не заметил, она розовая какая-то». Я после этого два дня не могла смотреть на ванную без отвращения.
Телефон Алексея завибрировал на столе. На экране высветилось: «Мама». Ирина молча показала на трубку.
— Вот. Судьба даёт шанс стать взрослым.
— Ир, не надо при ней…
— При ней как раз надо.
Алексей взял телефон, включил громкую связь, хотя сделал это с видом смертника, который сам подписал приговор.
— Да, мам?
— Лёшенька, ты купил раскладушку? — голос Раисы Федотовны был бодрый, командирский, слегка сладкий, как чай, в который бухнули варенье и таблетку от давления. — Валечка с Олегом и Катюшей завтра вечером приедут. Им неудобно будет всем на полу. Ты уж постарайся, сынок. Семья должна встречать по-человечески.
Ирина медленно подняла брови.
— Мам, мы ещё не решили, — сказал Алексей.
— Что значит не решили? — Раиса Федотовна сразу убрала сахар из голоса. — Люди билеты купили. Валечка мне сегодня плакала: «Тётя Рая, только выручите». У них же обстоятельства. Олегу надо на собеседование, Катюше документы показать в колледж, Валечке к врачу. Не на вокзале же им ночевать.
— Мам, у нас тесно. Ирина устает. Мы работаем.
— Все работают, Лёша. Я в ваши годы на двух работах была и ещё бабушку лежачую поднимала. Никто не умер. Ирина молодая, здоровая, не переломится.
Ирина шагнула ближе к телефону.
— Раиса Федотовна, добрый вечер. Ирина, если вы забыли. Молодая и здоровая сейчас попросит уточнить: почему Валя с мужем и дочерью не остановятся у вас? У вас места больше.
На другом конце на секунду стало тихо. Потом свекровь вздохнула так, словно её невестка плюнула в икону.
— Ира, я рада, что ты подключилась. Но у меня, во-первых, давление. Во-вторых, я не могу после операции принимать людей. В-третьих, я привыкла к тишине.
— А я привыкла к тому, что мои трусы не сохнут рядом с чьими-то семейными панталонами на одной сушилке.
— Не надо грубить.
— Я описываю бытовую реальность. Грубость начинается там, где взрослых людей селят в чужую квартиру без согласия хозяев.
— Хозяев? — Раиса Федотовна усмехнулась. — Это квартира моего сына.
— Половина этой квартиры оформлена на меня. И ипотеку мы платили вместе. Причём мой вклад был не молитвами о семейной взаимовыручке.
— Лёша, ты слышишь, каким тоном со мной разговаривает твоя жена?
— Мам…
— Нет, ты слышишь? Я сына растила не для того, чтобы какая-то девочка учила меня, кого пускать в дом.
— Раиса Федотовна, вы его растили, а не сдавали в аренду вместе с койко-местами, — сказала Ирина. — Это наш дом. Решать будем мы.
— Ну вот и решайте, — холодно сказала свекровь. — Только потом не удивляйтесь, когда к вам никто не придёт в тяжёлую минуту.
— У нас тяжёлая минута каждый раз, когда вы звоните.
Алексей резко выключил громкую связь.
— Ир, ну зачем ты так?
— Затем, что ты никак.
— Ты её унизила.
— Нет, Лёша. Я впервые за три года сказала ей «нет» человеческим языком. Унизила она нас, когда даже не спросила, можно ли.
— Они уже едут.
— Пусть едут к ней.
— Мама не примет.
— Тогда пусть едут в гостиницу.
— У них денег мало.
— На билеты в Москву есть, на кафе будут, на сувениры найдут, а на жильё нет? Какая удобная бедность. Лёша, я не шучу. Завтра я после работы поеду не домой, а к Лене. И буду там, пока твои гости не уедут. Ты хотел быть хорошим сыном — будь. Только без моей спины.
— Ты меня бросишь одного?
— Нет. Я оставлю тебя с последствиями твоей мягкотелости. Это разные вещи.
Он хотел обидеться, но не успел: Раиса Федотовна перезвонила. Алексей смотрел на экран, как на счетчик бомбы.
— Бери, — сказала Ирина. — Вдруг она уже присылает расписание дежурств у плиты.
— Не надо издеваться.
— Я не издеваюсь. Я тренируюсь, чтобы завтра не убить никого половником.
На следующий день Валя приехала не вечером, как обещали, а в пять утра. Точнее, в пять ноль семь в дверь начали звонить так, будто пожарные проверяли дом на живых людей.
— Лёша, открой, — прошептала Ирина, не открывая глаз.
— Может, соседи?
— Соседи в пять утра звонят, только если ты их затопил или умер. Мы вроде сухие и дышим. Значит, твои.
Алексей, в трусах и мятой футболке, поплёлся в прихожую. За дверью стояла крупная женщина лет сорока с начёсом, красными губами и чемоданом, который, судя по виду, пережил больше семейных конфликтов, чем психолог районной поликлиники. Рядом — худой мужчина в спортивной куртке, с потухшими глазами, и девочка-подросток в огромных наушниках, всем своим видом показывающая, что рождаться в эту семью было ошибкой.
— Ой, наконец-то! — Валя ввалилась в квартиру, даже не дождавшись приглашения. — Мы уже думали, вы спите без задних ног. Телефон у тебя, Лёша, не берёт. Такси нас у соседнего корпуса высадило, представляешь? Мы с чемоданами по двору, как переселенцы. Москва ваша, конечно, большая, но бестолковая.
— Вы же вечером должны были, — пробормотал Алексей.
— А поезд поменяли. Ну не мы же его меняли! Что теперь, на вокзале сидеть? Олеж, не стой столбом, заноси сумки. Катя, снимай ботинки, не шаркай, тут полы, наверное, дорогие.
Ирина вышла в коридор в халате. Валя оглядела её с ног до головы и улыбнулась так, как улыбаются продавщицы, когда видят, что ты просишь пакет бесплатно.
— А это Ирина? Ой, какая вы сонная. Простите, что рано, но жизнь вообще редко спрашивает, удобно ли ей приходить.
— Здравствуйте, — сказала Ирина. — Жизнь пусть приходит когда хочет, а гости обычно предупреждают.
— Мы предупреждали Раису Федотовну.
— Раиса Федотовна здесь не живёт.
— Ну, мы же родственники, — Валя сняла пальто и сунула его Алексею. — Родня — это не гостиница по часам. Где можно руки помыть? И чай бы. Я с дороги без горячего вообще не человек. Олег, ты будешь чай? Катя, ты ешь бутерброд? А то у тебя лицо, как у жертвы ЕГЭ.
Девочка молча пожала плечами.
Олег поставил сумки и тихо сказал:
— Извините, что так получилось.
— Ничего, — ответила Ирина, глядя не на него, а на мужа. — У нас тут вообще всё получается само.
Валя уже прошла на кухню и открывала шкафчики.
— У вас сахар где? А чашки? Ой, какие маленькие. Мы дома из нормальных пьём, по пол-литра, чтоб не бегать туда-сюда. Ира, можно я к вам на «ты»? Мы же почти семья.
— Лучше не надо.
— Ой, официальная какая. Ладно, как хочешь. Лёша, а колбаска есть? Детям утром надо белок. Катя у нас без белка нервная.
— Я не нервная, — буркнула Катя. — Я просто хочу спать.
— Все хотят спать, — сказала Ирина. — Некоторые даже пытались.
Валя засмеялась.
— С характером жена у тебя, Лёша. Раиса Федотовна говорила, но я думала, преувеличивает.
— Что именно она говорила? — спокойно спросила Ирина.
Алексей кашлянул:
— Ир…
— Нет, мне интересно. Раз уж мы почти семья.
Валя намазала хлеб маслом, даже не спросив, можно ли, положила сверху сыр, потом ещё один кусок сыра, подумала и добавила колбасу.
— Да ничего такого. Что ты городская, к людям не очень, всё по правилам. Сейчас все молодые такие: «моё пространство», «мои границы». Смешно. У нас в Туле, если родственник приехал, его кормят, поят, на лучшее место кладут, а не лекции читают.
— У вас в Туле пусть кладут куда хотят, — сказала Ирина. — У нас в Москве в пять утра люди спят. И продукты покупают на свои деньги.
— Да мы купим, конечно, — махнула рукой Валя. — Только сейчас магазины не открыты. И мы не знаем, где тут что. Олег потом сходит. Олеж, сходишь?
Олег молча кивнул, будто его спросили не про магазин, а про явку с повинной.
Алексей стоял у двери кухни и жалко улыбался.
— Ир, может, ты ляжешь ещё? Я сам тут…
— Ты сам? — Ирина посмотрела на чайник, на нарезанный батон, на Валю в её кухонном царстве. — Прекрасно. Я как раз собиралась посмотреть на это редкое природное явление.
— Ира, ну не язви при людях.
— При каких людях? При семье же.
До восьми утра Ирина не спала. Валя пила чай, рассказывала про тульскую соседку, которая «сошлась с армянином и теперь ходит в золоте», жаловалась на цены, расспрашивала про зарплаты и между делом успела заглянуть в ванную, оценить стиральную машинку, потрогать полотенца и сказать:
— У вас полотенца жёсткие. Ты их кондиционером не стираешь? У меня кожа нежная, я потом вся чешусь. Ты не обижайся, я просто привыкла говорить честно.
— Я тоже, — сказала Ирина. — Поэтому говорю: свои полотенца лучше доставать из своей сумки.
— Ой, ну это уже мелочность. Мы же не с вокзала бомжи.
— Пока разницы мало.
Валя замолчала. Олег поднял глаза. Катя сняла один наушник.
Алексей побледнел:
— Ирина!
— Что Ирина? — Валя медленно положила бутерброд на тарелку. — Ты сейчас меня кем назвала?
— Я сказала, что разница в поведении пока незаметна. Это не о статусе. Это о манерах.
— Лёша, ты слышал?
— Ир, извинись.
— Перед кем? Перед человеком, который в пять утра вошёл в мою квартиру, съел половину холодильника, раскритиковал полотенца и уже успел обсудить мою личность со свекровью?
— Валя, Ира устала, — забормотал Алексей. — Дорога, неожиданность…
— Это я-то устала? — Валя вспыхнула. — Я ночь в поезде сидела боком, потому что у нас места у туалета были! У меня спина отваливается! Мы приехали по делам, не развлекаться. А нас встречают как налоговую проверку!
— Налоговая хотя бы приходит по адресу, — сказала Ирина.
Катя вдруг фыркнула, но сразу спряталась в телефон.
Олег тихо сказал:
— Валя, давай без скандала. Мы правда неудобно приехали.
— А ты молчи, — отрезала Валя. — Удобный нашёлся. Всю жизнь извиняется, поэтому на нас все ездят. Лёша, где мы спать будем?
— В гостиной. Диван раскладывается, ещё матрас…
— На матрасе пусть Катя. Мы с Олегом на диване. Только постельное не синтетика? Я от синтетики потею.
Ирина посмотрела на мужа.
— Лёша, постельное в шкафу. Синее — синтетика, белое — нормальное. Гладить будешь сам. Завтрак тоже сам. Я через двадцать минут ухожу на работу.
— Ты же сегодня с одиннадцати.
— Уже с восьми. Я внезапно стала трудоголиком.
Вечером Ирина вернулась домой поздно, надеясь, что гости хотя бы ушли гулять. Но стоило открыть дверь, как она услышала Валин голос:
— Нет, ну я не понимаю, зачем покупать такую дорогую плиту, если на ней суп убегает? Лёша, ты не обижайся, но мужик на кухне — это бедствие. Ира, слава богу, ты пришла. У нас тут авария. Суп на плите, картошка не доварилась, Олег купил не тот фарш, Катя хочет макароны, а у меня голова раскалывается. Возьми управление, пожалуйста.
Ирина сняла ботинки, повесила куртку и спросила:
— Лёша, ты слышал? Меня назначили МЧС по борщу.
— Ир, я пытался. Честно. Но Валя сказала, что лук надо мельче, я порезал, потом она сказала, что морковь крупная, потом дети…
— У меня один ребёнок, — поправила Валя. — И тот почти взрослый. Не надо на нас вешать.
— Валя, готовьте сами, — сказала Ирина. — Я после работы. Я есть не хочу. Я хочу тишины.
— А мы хотим ужин.
— Значит, наши желания не совпали.
— Ира, ну ты хозяйка, — сказала Валя уже с нажимом. — Гости в доме, плита горячая, продукты куплены. Не по-людски это.
— По-людски — не приезжать без согласия. Всё остальное уже последствия.
— Лёша, ты ей вообще муж или сосед? — Валя повернулась к нему. — Ты можешь сказать своей жене, чтобы она перестала строить из себя начальницу?
Алексей опустил глаза.
— Ир, ну помоги один раз. Чтобы не ругаться.
— Один раз? — Ирина рассмеялась. — Лёша, этот ваш «один раз» длится три года. Один раз встретить. Один раз отвезти. Один раз приготовить. Один раз уступить спальню, потому что у тёти радикулит. Один раз дать денег, потому что у племянника «сложный период». Один раз потерпеть, потому что мама обидится. Я, знаешь, устала быть одноразовой тряпкой многоразового использования.
В кухне стало тихо. Даже холодильник гудел как-то осторожно.
Олег вдруг поднялся.
— Я сварю макароны.
Валя резко повернулась:
— Ты?
— Я. Вода, соль, макароны. Справлюсь. Катя, достань тарелки.
Катя удивлённо посмотрела на отца, но встала.
Валя сузила глаза:
— Олег, не умничай. Ты дома даже чайник забываешь выключить.
— Потому что дома ты мне не даёшь его включать, — тихо сказал он.
Ирина впервые внимательно посмотрела на Олега. Мужчина был из тех, кто давно научился становиться мебелью: не мешать, не шуметь, не занимать места. Усталое лицо, куртка на спинке стула, ладони с царапинами, взгляд человека, который внутренне уже ушёл, но телом ещё почему-то сидит.
Валя тоже это услышала. На секунду в её лице мелькнуло что-то злое и испуганное.
— Ты что сказал?
— Ничего, — ответил Олег. — Макароны сварю.
Ночью Ирина почти не спала. В гостиной скрипел надувной матрас, Валя шептала Олегу так громко, что это было уже не шёпотом, а радиопостановкой для соседей.
— Ты завтра нормально поговори с этим начальником, понял? Не как обычно: «посмотрим», «подумаем». Нам надо закрепиться. Если возьмут, останемся тут на пару недель, пока комнату не найдём. Раиса Федотовна сказала, что Лёша добрый, не выгонит.
— Валя, мы не договаривались на пару недель.
— А куда мы? В Тулу обратно? Ты там за копейки гнулся, я в аптеке на ногах с утра до ночи, Катя в колледж хочет. Москва — шанс.
— Шанс нельзя строить на чужой квартире.
— Ой, началось благородство. Чужая, чужая… Родня. У родни надо помогать. Раиса сама сказала: «Живите, сколько нужно, я Лёшу знаю».
Ирина лежала с открытыми глазами. Алексей рядом притворялся спящим так старательно, что даже дышал неправдоподобно ровно.
— Лёш, — сказала она.
— Я сплю.
— Нет. Ты умер. Потому что живой человек после такого встаёт и говорит гостям, что они завтра съезжают.
— Ир, тише.
— Вот именно. Всю жизнь тише. Мама сказала — тише. Валя приехала — тише. Дядя Гена выпил коньяк — тише. А потом выясняется, что у нас планируют жить две недели.
— Может, они просто обсуждают.
— Они не обсуждают. Они уже заселяются. И твоя мать это знала.
— Не факт.
— Лёша, ты правда такой наивный или это удобная форма трусости?
Он сел на кровати.
— Ты считаешь меня трусом?
— Сейчас да.
— Спасибо.
— Не за что. Завтра утром ты говоришь им: «Ребята, у нас максимум до воскресенья». И матери тоже.
— А если не скажу?
— Тогда я скажу. Только у меня получится короче и хуже.
Утром всё стало ещё хуже. Ирина вышла в ванную и обнаружила свою новую маску для волос открытой, половину содержимого размазанным по раковине, а рядом — Валину расчёску с чужими волосами.
— Валя! — позвала Ирина так спокойно, что Алексей на кухне сразу уронил ложку.
Валя появилась в дверях, обмотанная полотенцем.
— Что?
— Ты пользовалась моей маской?
— Ой, ну да. У тебя волосы хорошие, я подумала, средство нормальное. Мне после поезда надо было себя привести в вид. Не жадничай, там банка большая.
— Это профессиональная маска. Она стоит три тысячи восемьсот.
— Господи, за что там платить? За банку? Ты сама виновата, что покупаешь всякую дурь. Я бы за такие деньги полмесяца суп варила.
— Ты возместишь.
— Что?
— Деньги. Переводом. Сегодня.
— Лёша! — Валя всплеснула руками. — У тебя жена с меня за мазь для волос деньги требует!
Алексей вошёл в коридор, увидел банку, раковину, Ирину, Валю и явно захотел обратно в материнскую утробу, где не было ни масок, ни переводов.
— Валя, ну правда, надо было спросить.
— Да я спросить не успела! Она на работе была!
— Я была в спальне, — сказала Ирина. — И даже если бы я была в Магадане, это не значит, что можно лезть в мои вещи.
— Какие вы все нежные, — Валя скривилась. — Маска, полотенце, сахар. В Москве люди, видно, от денег совсем с ума сходят.
Катя стояла за её спиной и тихо сказала:
— Мам, ты правда могла спросить.
— Тебя не спрашивали.
— Но ты же сама говоришь, что нельзя чужое брать.
— Катя!
— Что Катя? Ты дома тёте Лиде скандал устроила, когда она твои духи взяла.
Валя побагровела.
— Иди одевайся. Быстро.
Катя ушла, но перед этим посмотрела на Ирину с неожиданным сочувствием.
После обеда Валя с Олегом уехали «по делам», оставив Катю дома. Ирина работала за ноутбуком на кухне, Алексей пытался чинить перегоревшую лампочку в прихожей, хотя по факту просто стоял на табурете с телефоном и смотрел видео «как заменить патрон».
Катя вышла из гостиной.
— Ирина, можно спросить?
— Можно.
— Вы сильно злитесь?
— Сильно.
— На нас всех?
Ирина отодвинула ноутбук.
— На тебя меньше всего. Ты хотя бы мои кремы не ела ложкой.
Катя улыбнулась краем губ.
— Мама не всегда такая.
— А какая?
— Разная. Когда папа работу потерял, она сначала держалась. Потом начала всех строить. Ей страшно, наверное. Она делает вид, что всё контролирует, а на самом деле просто орёт первой, чтобы никто не успел спросить, что происходит.
— Это не оправдание.
— Я знаю. Я просто… — Катя помолчала. — Мы не должны были к вам приезжать так. Я говорила. Папа тоже говорил. Но бабушка Рая сказала маме, что у вас можно пожить, что вы люди обеспеченные и всё равно почти дома не бываете. Мама обрадовалась. Она думала, вы не против.
Алексей медленно слез с табурета.
— Бабушка Рая? Она тебе бабушка?
— Нет. Я так её называю, потому что мама говорит. Она не моя настоящая бабушка.
Ирина посмотрела на мужа.
— Лёша, слышал? Твоя мама не просто не спросила. Она ещё и расписала нас как пустующую базу отдыха.
— Катя, Раиса Федотовна правда сказала «пожить»? — спросил Алексей.
— Да. Мама с ней по телефону говорила. Я слышала. Она сказала: «Лёша мягкий, Ира поворчит и успокоится. Главное, сразу не спрашивайте, на сколько». Потом они смеялись.
У Алексея лицо стало серым.
Ирина ничего не сказала. Иногда молчание бьёт сильнее, чем крик. Алексей, кажется, впервые услышал не женину злость, а то, что за этой злостью стояло: его постоянно используют, а он любезно держит дверь.
Вечером Валя вернулась раздражённая. Олега с ней не было.
— Где Олег? — спросила Катя.
— Папа твой герой решил прогуляться. Собеседование у него, видите ли, прошло «странно». Начальник попросил выйти в понедельник на пробный день, а он теперь думает. Думает он! У нас денег на три дня, а он думает!
— Валя, — сказал Алексей, неожиданно твёрдо. — Нам надо поговорить.
— Давай только не сейчас. Я устала, ноги гудят, в метро толпа, у меня сумка порвалась. Ира, у тебя иголка есть? Только нормальная, не китайская.
— Валя, вы можете остаться до воскресенья, — сказал Алексей. — В воскресенье вечером вы уезжаете или ищете другое жильё. Дольше — нет.
Валя застыла.
— Не поняла.
— Я сказал понятно.
— Лёша, ты шутишь? Мы же родня. У нас ситуация. Олегу работа светит. Катю надо показать в колледже. Мы не успеем.
— Я понимаю. Но жить у нас дольше вы не будете.
— Это Ира тебя накрутила?
— Нет. Это я услышал, что моя мама вам обещала нашу квартиру, не спросив нас. И я больше не хочу участвовать в этом цирке.
Валя фыркнула.
— Ты поздно самостоятельность включил. Нас сюда позвали. Мы рассчитывали. У нас денег на гостиницу нет.
— Я могу помочь найти недорогой хостел. Могу вызвать такси. Могу дать адрес МФЦ, колледжа, чего угодно. Но жить здесь нельзя.
— Нельзя? — Валя повысила голос. — А когда твоей матери нужно было в Тулу лекарство достать, я бегала? Когда у тёти Риммы крышу залило, мой Олег ездил? Когда вы в прошлом году компотами из деревни набивали багажник, это можно было брать? Семья — это когда все помогают!
— Помощь — это когда просят, — сказала Ирина. — А не когда входят в дом и начинают считать чужие шкафы своими.
— Да что ты всё про шкафы? — Валя повернулась к ней. — Богатые вы какие, прямо дворяне! Двушка в ипотеку, зато гонору, как у министра. Сидишь тут со своими масками за четыре тысячи и думаешь, что жизнь тебе обязана тишиной.
— Нет, Валя. Я думаю, что жизнь мне обязана хотя бы дверью, которую я сама открываю тем, кого хочу видеть.
Катя вдруг громко сказала:
— Мам, хватит.
— Ты опять?
— Да, опять. Мне стыдно. Ты всё время говоришь про семью, а сама орёшь на всех. Папа ушёл не гулять. Он мне написал.
Валя резко побледнела.
— Что написал?
Катя достала телефон, голос дрогнул:
— «Катюш, я в хостеле на Павелецкой. Завтра заберу вещи. С мамой пока не ругайся. Я больше так не могу». Вот.
На кухне повисла тишина. Валя открыла рот, закрыла, потом села на стул, как будто у неё подрезали ноги.
— Он… что? — она взяла телефон у дочери, прочитала, и на лице у неё впервые за всё время не было ни наглости, ни командирского нажима. Только растерянность. — Он меня бросил?
— Он ушёл переночевать, — сказала Катя. — Потому что ты его унижаешь постоянно. Дома, в поезде, здесь. Ты даже не слышишь, как разговариваешь.
— Я для вас стараюсь!
— Ты всех давишь и называешь это старанием.
— Катя, замолчи.
— Не замолчу. Я устала. Папа устал. Ирина устала, хотя мы ей никто. А ты всё равно будешь орать, потому что иначе надо признать, что нам страшно и денег нет.
Валя медленно опустила телефон на стол. Слёзы у неё не потекли. Слёзы были бы слишком мягким выходом. Она сидела каменная, с красными пятнами на шее.
Алексей тихо сказал:
— Валя, я могу сейчас забронировать вам номер в дешёвой гостинице на две ночи. Оплачу. Это не потому, что я обязан. Это потому, что Катя не должна спать между нашими конфликтами. Но в воскресенье вы решаете свои вопросы сами. И с мамой я тоже поговорю.
Валя подняла глаза.
— Раиса сказала, ты добрый.
— Я перепутал доброту с удобством.
— Красиво сказал, — усмехнулась Ирина, но без обычной злости. — Почти как человек, у которого появился позвоночник.
Алексей посмотрел на неё.
— Заслужил.
Раиса Федотовна позвонила через десять минут. Видимо, Валя успела нажать все тревожные кнопки семейного клана.
— Лёша, ты что творишь? — голос матери звенел так, что его было слышно без громкой связи. — Ты людей на улицу выгоняешь? Ты с ума сошёл? Это всё Ирина, да? Я знала, что она тебя против семьи настроит!
Алексей включил громкую связь сам. Ирина даже не успела удивиться.
— Мам, слушай внимательно. Валя с Катей уедут в гостиницу. Я оплачу две ночи. Больше у нас никто без нашего согласия жить не будет.
— Ты разговариваешь со мной как чужой!
— Потому что ты обращаешься со мной как с ресурсом.
— Что за слова? Тебя жена научила?
— Жизнь научила. Ты обещала людям нашу квартиру. Ты сказала им не спрашивать срок. Ты сделала так уже не первый раз. Дядя Гена, тётя Нина, Света с сыном, теперь Валя. Мам, хватит.
— Я тебя растила, ночей не спала!
— И что? Теперь я должен оплачивать это койками в гостиной?
— Неблагодарный.
— Возможно. Но благодарность не означает, что я обязан сдавать свою жену в прислуги.
На другом конце Раиса Федотовна набрала воздуха.
— Ирина рядом? Конечно рядом. Ира, поздравляю. Добилась своего. Отняла у меня сына.
Ирина подошла ближе к телефону.
— Раиса Федотовна, сына у вас никто не отнимал. Мы просто нашли его под кучей ваших поручений и отмыли от чувства вины.
— Хамка.
— Бывает. Зато дома у меня больше не будет вашей родни с чемоданами.
— Ты пожалеешь. Когда вам понадобится помощь, не звоните.
Алексей усмехнулся.
— Мам, мы и так не звонили. Ты сама звонила, когда помощь нужна была всем остальным.
Раиса Федотовна бросила трубку.
Валя молча встала из-за стола.
— Где сумки?
— В гостиной, — сказала Ирина.
— Я сама соберу. Катя, пошли.
Катя поднялась, но остановилась у двери.
— Ирина, простите. Правда.
— Ты не обязана отвечать за взрослых.
— Всё равно неприятно.
— Неприятно — это когда в автобусе локтем ткнули. А у вас сейчас семейная плита треснула. Тут не извиняться надо, а смотреть, куда ноги ставить.
Катя кивнула, будто поняла больше, чем хотела.
Пока Валя собирала вещи, Олег вернулся. Не с прогулки — с маленьким рюкзаком и распечаткой адреса хостела. Он остановился в прихожей, увидел чемоданы и тихо спросил:
— Уже?
Валя вышла из гостиной.
— Ты доволен?
— Нет.
— А ушёл зачем?
— Чтобы не сорваться. Чтобы Катя не видела, как мы рвём друг друга. Чтобы ты хоть раз поняла, что я не табуретка.
— Ты мог сказать.
— Я говорил. Ты отвечала: «Не ной».
Валя посмотрела на него, и вдруг вся её громкость обвалилась. Без неё она оказалась обычной уставшей женщиной в растянутой кофте, с дешёвой помадой, с паникой в глазах и с чемоданом, который был тяжелее, чем казался.
— Я боялась, — сказала она. — Понимаешь? Мне страшно было обратно. Там долги, работа эта проклятая, мама с инсультом, твоя биржа труда. Я думала, если зацепимся в Москве, всё выправится. А если просить нормально, нам откажут. Вот я и… напролом.
— Напролом ты прошла по людям, — сказал Олег. — По чужим людям.
— По родным.
— Родные тоже люди.
Ирина стояла у кухонного проёма и вдруг почувствовала не победу, а тяжёлую усталость. Валю было не жалко так, чтобы пустить обратно на диван. Нет. Жалость не обязана превращаться в самоуничтожение. Но было видно: за наглостью, как за старым линолеумом, пряталась гниль страха. И от этого история становилась не легче, а правдивее.
Алексей вызвал такси. Валя пыталась отказаться от денег за гостиницу, потом взяла, не глядя. Олег пожал Алексею руку.
— Спасибо. И извините. Я должен был раньше остановить.
— Я тоже, — сказал Алексей.
— Это не соревнование, — сказала Ирина. — Хотя пока вы оба проигрывали уверенно.
Олег впервые улыбнулся.
— Справедливо.
Когда дверь за ними закрылась, квартира будто выдохнула. На полу остались крошки, мокрое пятно у коврика, забытая Катина резинка для волос и запах чужого шампуня в ванной. Ирина молча достала мусорный пакет.
Алексей взял у неё пакет из рук.
— Я уберу.
— Правда?
— Да.
— Ты знаешь, где веник?
— Узнаю.
— Это уже почти приключение.
Он прошёлся по кухне, собрал тарелки, вылил остывший чай, поставил чашки в раковину. Двигался неловко, но без прежней беспомощной улыбки. Ирина смотрела и не мешала. В какой-то момент он остановился.
— Ир.
— Что?
— Я раньше думал, что если откажу маме, она перестанет меня любить.
— И?
— Сегодня понял, что она меня любит, когда я удобный. А когда неудобный — сразу неблагодарный.
Ирина опёрлась плечом о холодильник.
— Это больно.
— Да.
— Но полезно.
— Ты останешься?
— В смысле?
— Ну… после всего. Ты же говорила, что можешь уехать к Лене.
— Я ещё не решила.
Он кивнул.
— Понимаю.
— Нет, Лёша, ты не понимаешь. Я не хочу разводиться из-за Вали, дяди Гены или твоей мамы. Я хочу понять, есть ли у меня муж, а не филиал Раисы Федотовны с доставкой родственников на дом.
— Будет муж.
— Слова дешёвые. Даже дешевле вашей семейной взаимовыручки.
— Тогда действия. Я завтра меняю замок.
Ирина моргнула.
— Зачем?
— У мамы есть ключ. Я сам дал. На всякий случай.
— Ты сейчас серьёзно?
— Да.
— Лёша, у твоей мамы ключ от нашей квартиры, и я узнаю это после трёх лет брака?
— Я думал, это неважно.
Ирина закрыла глаза.
— Господи, дай мне сил не стать героиней криминальной хроники.
— Я виноват.
— Это не та ситуация, где надо стоять с виноватым лицом. Это та ситуация, где завтра утром ты вызываешь мастера.
— Уже вызываю.
Он достал телефон и действительно начал искать службу замков. Ирина смотрела на него и вдруг почти физически почувствовала, как внутри у неё отпускает одна тонкая, давно натянутая струна. Не вся боль ушла. Не весь гнев. Но появился маленький кусок воздуха.
Поздно вечером, когда посуда была вымыта, пол протёрт, а постельное с дивана отправлено в машинку, пришло сообщение от Кати: «Мы заселились. Папа с мамой разговаривают спокойно. Спасибо, что не выгнали нас ночью. И простите за маску. Я переведу, когда заработаю».
Ирина показала сообщение Алексею.
— Видишь? Ребёнок взрослее половины ваших родственников.
— Не половины, — сказал Алексей. — Процентов восьмидесяти.
— Прогресс. Раньше ты бы сказал: «Ну они же родные».
— Родные не должны превращать тебя в мебель. И себя тоже.
— Вот это запиши. Повесим на дверь вместо коврика «Welcome».
На следующий день замок поменяли. Раиса Федотовна узнала об этом к обеду, потому что, как выяснилось, решила «зайти поговорить по-матерински», но ключ в двери не повернулся. Она звонила Алексею семь раз. На восьмой он ответил.
— Лёша, почему ключ не подходит?
— Потому что мы поменяли замок.
— Вы что, с ума сошли? Я мать!
— Я помню.
— А если у вас что случится?
— Мы позвоним сами.
— То есть ты мне больше не доверяешь?
— Мам, доверие заканчивается там, где чужим людям обещают наш дом.
— Ты стал жестокий.
— Нет. Я стал взрослый. Просто со стороны непривычно.
Ирина сидела рядом на диване и слушала. Впервые за долгое время ей не хотелось вырвать у него телефон и самой довести бой до конца. Он справлялся. Криво, с паузами, но справлялся.
— Хорошо, — сказала Раиса Федотовна после долгого молчания. — Живите как хотите. Только не приходите потом.
— Мам, мы придём. В гости. По приглашению. И ты к нам тоже. По приглашению.
— Это твоя жена придумала?
— Нет. Это я у неё научился.
Он положил трубку и долго сидел молча.
— Ну что? — спросила Ирина. — Мир рухнул?
— Нет.
— Странно, да?
— Очень.
— Добро пожаловать во взрослую жизнь. Тут иногда отказываешь матери и всё равно живёшь дальше. Даже чай пьёшь.
Он засмеялся. Не нервно, не жалко, а по-настоящему. Потом встал, поставил чайник и достал две чашки — их маленькие, неудобные для Вали, но абсолютно нормальные для людей, которые не собирались превращать чаепитие в эвакуацию.
Через неделю Катя прислала ещё одно сообщение. Олег вышел на пробный день, его оставили. Валя устроилась временно в аптеку у метро, они сняли комнату в коммуналке на окраине, ругались меньше. «Мама сказала, что иногда человек орёт не потому, что сильный, а потому что у него внутри всё падает», — написала Катя. — «Папа ответил, что падающее можно поддерживать руками, а не чужими шеями».
Ирина прочитала и долго смотрела в окно. Во дворе дворник лениво гонял мокрые листья, соседский мальчишка тащил самокат по лужам, у подъезда бабушки обсуждали цены на яйца так, будто это сводки с фронта. Жизнь была всё та же: тесная, дорогая, неаккуратная, с чужими просьбами и своими усталостями. Просто теперь в этой жизни появилась дверь, которую можно было закрыть.
Алексей подошёл сзади.
— Что пишут?
— Живы. Учиться начинают.
— Мы тоже.
— Мы особенно.
— Ир, я правда не хочу больше, чтобы ты чувствовала себя прислугой в собственном доме.
— Тогда запомни: дом — это не место, где всем родственникам удобно. Дом — это место, где хозяева не боятся звонка в дверь.
— Запомню.
— И ещё.
— Что?
— Если твой дядя Гена снова попросится «на два дня», я встречу его у подъезда с твоей розовой бритвой и списком хостелов.
— Передам маме дословно.
— Передай мягче.
— Насколько мягче?
— Скажи: «Ирина больше не участвует в семейном туризме». Элегантно и почти без угроз.
Алексей обнял её осторожно, будто спрашивая разрешения. Ирина не отстранилась. За окном темнело, чайник щёлкнул, стиральная машинка закончила очередной круг — на этот раз с их собственным бельём, без чужих носков и чужих претензий. И это было не счастье из кино, не примирение под музыку, не розовая открытка с голубями. Просто два взрослых человека стояли на кухне в обычной квартире и впервые за долгое время понимали: любовь — это не терпеть всех подряд ради красивого слова «семья». Иногда любовь начинается с короткого, неприятного, спасительного слова «нет».
— Коля, ты серьезно? Мы даже еще сами не въехали в дом, а ты уже всю родню сюда притащил! — возмутилась Ника, увидев толпу родственников возле дома!!!