Говорят, от сумы да от тюрьмы не зарекайся. Я бы добавила в этот список еще один пункт: никогда не верь родственникам, которые улыбаются тебе на семейных застольях и говорят: «Ну мы же свои люди, как-нибудь сочтемся». Вот это «как-нибудь» обычно вылезает боком в самый неподходящий момент.
Меня зовут Анастасия. Мне сорок два года, у меня муж Дмитрий — он работает автомехаником, обычный, в общем-то, мужик, надежный, хоть и молчаливый — и дочь Алеся, которая в этом году оканчивает колледж. Живем мы в областном центре, в обычной двухкомнатной хрущевке на третьем этаже. Дом старый, дворы заросшие, но район тихий, до центра близко. Десять лет мы прожили здесь, считая этот угол своим домом. Наклеили обои, поменяли старые, гнилые трубы, которые вечно текли и топили соседей снизу, поставили нормальные окна вместо рассохшихся деревянных рам, из которых зимой дуло так, что занавески колыхались. Дмитрий сам, своими руками, плитку в ванной перекладывал по вечерам после работы.
Проблема была в одном: по документам эта квартира никогда нашей не была.
Когда-то эта двушка принадлежала моему дедушке со стороны отца. Отец мой, Леонид Святославович Фёдоров, прожил жизнь человеком мягким, если не сказать безответственным. Когда деда не стало, оформлением всех документов занималась его родная сестра — моя тётя, Анна Святославовна. Женщина совершенно другого склада ума. Кремень, а не баба. Работала она всю жизнь в торговле, в советское время на базе, потом свои точки держала. Взгляд цепкий, тон командирский, спорить с ней — себе дороже.
Мой отец тогда махнул рукой: «Анька, оформляй на себя, мне некогда возиться с этими конторами, да и долги у меня… Мне только долю выдели деньгами». Ну, Анна Святославовна и оформила. На себя. Отец мой свои «отступные» благополучно получил и потратил за пару лет, а потом его не стало — инфаркт прямо на рабочем месте, в депо.
Когда мы с Димой поженились и у нас родилась Алеся, мыкались по съемным углам. То хозяева попадутся пьющие, то цену поднимут посреди зимы, то квартиру решать продать и дают две недели на сборы. Кто плавал — знает, каково это с маленьким ребенком и баулами по городу прыгать. Вот тогда тётя Анна и проявила «родственную заботу».
— Чего вы деньги чужим людям носите? — сказала она тогда на поминках отца, поджав губы. — Квартира отцовская стоит, квартиранты её загадили, съехали месяц назад. Живите там. Платите только за коммуналку по квитанциям, да за порядком следите. Мне с вас прибыли не надо, Лёнькина всё-таки дочка.
Мы с Димой тогда чуть ли не до земли ей кланялись. Думали — вот она, родная кровь, помогла в беде. Дмитрий сразу предупредил:
— Насть, давай как-то юридически это оформим? Может, договор найма хотя бы? Или попросим её долю тебе выделить, мы бы выкупили со временем в рассрочку?
Но я тогда только руками на него замахала:
— Дим, ну ты что? Это же родная тётка! Как я ей скажу про договор? Она обидится, решит, что мы её в нечестности подозреваем. Она же бескорыстно, от чистого сердца.
Если бы я тогда знала, сколько стоит это «от чистого сердца»…
Первые годы всё было тихо. Мы жили, платили за свет и воду копейка в копейку, чеки складывали в отдельную коробку из-под обуви — привычка у меня такая, чисто бухгалтерская, хоть я и работаю простым кассиром в строительном супермаркете. Тётя Анна к нам особо не заглядывала, жила на другом конце города в своей трехкомнатной сталинке, занималась своими делами. Иногда звонила узнать, как дела, расспрашивала про Алесю.
Звоночки начались года три назад. Сначала Анна Святославовна как бы между прочим завела разговор о том, что времена тяжелые, бизнес её совсем заглох, а на одну пенсию не разгуляешься.
— Настенька, — говорила она вкрадчивым голосом по телефону, — вы же понимаете, что квартира-то денег стоит. Налог на имущество растет, да и вообще… Вы бы мне помимо коммуналки хоть по пять тысяч в месяц подкидывали, а? Всё-таки жилье в центре, аренда такого сейчас тысяч двадцать стоит, не меньше.
Я поговорила с Димой. Муж нахмурился, но согласился:
— Справедливо, в общем-то. Квартира её. Пять тысяч — это не двадцать. Давай будем отдавать.
Стали отдавать. Деньги я переводила ей на карту. Сначала пять тысяч, потом, через год, тётя вздохнула и сказала, что цены в магазинах выросли, и теперь нужно десять. Мы снова пошли навстречу, хотя семейный бюджет у нас не резиновый. Моя зарплата кассира да Димины заработки в сервисе — особо не разгуляешься, учитывая, что Алесю надо было учить, одевать, да и на продукты уходила уйма денег.
А этой весной всё покатилось под откос.
Началось с того, что Алеся, которая обычно допоздна засиживалась в библиотеке или у подруг над курсовыми, пришла домой сама не своя. Лица на девчонке не было. Она молча прошла в свою комнату, закрыла дверь и не выходила до самого ужина. Когда я зашла к ней, она сидела на кровати, обняв колени, и смотрела в окно.
— Лесь, что случилось? В колледже проблемы? Экзамен завалила? — испугалась я.
— Нет, мам, с учебой всё нормально, — тихо ответила она, не поворачивая головы. — Я сегодня бабушку Аню встретила у метро. Случайно. Она с какой-то женщиной шла, солидной такой, в пальто.
— И что? Поздоровались?
— Поздоровались… Мам, она этой женщине показывала на наш дом и говорила: «Вот, третий этаж, окна пластиковые, новые. Жильцы съедут скоро, я их уже предупредила. В мае можете заходить на сделку».
У меня внутри всё похолодело.
— Как предупредила? Кого? Кому показывала? — засыпала я дочь вопросами, чувствуя, как внутри нарастает липкая, противная паника.
— Не знаю, мам. Но когда она меня увидела, она даже не смутилась. Подошла и говорит: «Алеська, матери передай, чтоб порядок в квартире потихоньку наводила, хлам свой выбрасывала. Мне деньги срочно нужны, квартиру выставляю на продажу».
В этот момент на кухне зашумела вода — Дмитрий пришел с работы и мыл руки перед ужином. Я вышла из комнаты дочери, чувствуя, как у меня подкашиваются ноги. В голове не укладывалось. Как это — продает? Как это — предупредила? Мне никто ничего не говорил! Ни единого слова, ни намека во время последнего звонка прошлой неделе. Мы же только в прошлом месяце очередную десятку перевели, еще и за отопление перерасчет огромный пришел, мы его полностью закрыли из своих денег!
Я взяла телефон, руки мелко дрожали. Набрала номер Анны Святославовны. Трубку она взяла не сразу, долго шли гудки, от которых у меня сердце колотилось где-то в районе горла.
— Да, Настя, слушаю, — голос тёти был спокойным, ровным, без тени какого-либо смущения.
— Анна Святославовна, здравствуйте… Тут Алеся пришла, говорит, видела вас у метро. Вы квартиру продавать собрались? Это правда? — я пыталась говорить спокойно, но голос сорвался на писк.
В трубке вздохнули. Тяжело так, с легким раздражением, будто я отвлекаю её от очень важных дел глупыми расспросами.
— Ну а что ты так удивляешься, Анастасия? — холодно ответила тётя. — Квартира моя? Моя. Имею я право распоряжаться своей собственностью? Имею. У меня у внука, Владика, свадьба на носу, молодым жилье нужно покупать, первый взнос за ипотеку платить. Откуда мне деньги взять? Я женщина пожилая, не работаю. Вот решила продать дедовское наследство. Имею полное право.
— Но Анна Святославовна! — у меня слезы из глаз брызнули от такой простоты. — Мы же здесь десять лет живем! Мы ремонт сделали, мы трубы поменяли, окна! Дима тут каждый сантиметр своими руками вылизал! Мы вам деньги каждый месяц платили! Как же так — без предупреждения? Алеся колледж до конца месяца сдает, у неё дипломирование на носу, куда мы сейчас пойдем?
— Настя, не надо делать из меня монстра, — голос тёти мгновенно стал жестким, стальным, исчезла вся её напускная родственная мягкость. — Вы жили там десять лет практически бесплатно. Вы за эти годы на съеме больше отдали бы. Так что считай, я вам благотворительностью занималась все эти годы. Про ремонт мне рассказывать не надо — вы для себя его делали, для своего комфорта, меня никто не спрашивал, нужны мне там ваши пластиковые окна или нет.
Я стояла посреди коридора, прижав трубку к уху, и чувствовала, как мир вокруг меня рушится. На шум вышел Дима, вытирая руки серым полотенцем. По моему лицу он сразу всё понял, нахмурился, подошел ближе, пытаясь расслышать, что говорят в трубке.
— Анна Святославовна, ну дайте нам хотя бы пару месяцев! — взмолилась я, уже не думая о гордости. — Мы найдем жилье, снимем что-то, Леся экзамены сдаст… Нельзя же так, на улицу посреди учебного года!
— Какие пару месяцев, Настя? — отрезала тётя Анна. — Покупатель реальный, с живыми деньгами, ждать не будет. Задаток я уже взяла сегодня. Так что давай без истерик. Сегодня суббота. До следующей пятницы, до двадцатого числа, чтобы квартира была пустая и чистая. Ключи привезешь мне лично. Извини, Настя, жизнь сейчас жесткая. В пятницу жду ключи.
В трубке пошли короткие гудки. Я медленно опустила руку с телефоном. Дима смотрел на меня, его челюсти были сжаты так, что желваки ходили ходуном.
— Что она сказала? — тихо, зловеще спросил муж.
— Сказала… до пятницы освободить квартиру, — прошептала я и сползла по стенке на линолеум, закрыв лицо руками. — Дима, она задаток взяла. Нас выгоняют. Нам ехать некуда…
В эту ночь в нашей квартире никто не спал. Мы сидели на кухне, перед нами остывал чайник, а на столе лежала та самая коробка из-под обуви, полная квитанций и чеков за стройматериалы, которые теперь не имели никакого значения. По закону тётя Анна была абсолютно права: квартира её, мы там никто, и юридических прав на эти стены у нас не было. Но по-человечески… по-человечески это был удар в спину, от которого перехватывало дыхание. И до пятницы оставалось всего шесть дней.
Воскресное утро встретило нас тяжелой, гнетущей тишиной. Солнце заливало кухню, отражаясь от новенького кафельного фартука, который Дима закончил выкладывать всего полгода назад. Помню, как мы радовались, выбирая эту плитку в моем супермаркете со скидкой. Теперь смотреть на неё было больно. Каждая деталь в этой квартире — от аккуратных плинтусов до бесшумных межкомнатных дверей — напоминала о том, сколько сил и семейных денег мы сюда зарыли, поверив на слово «родному человеку».
Дима сидел у окна и молча курил в форточку, чего обычно никогда себе не позволял — всегда выходил на балкон. На его широких ладонях въелась мазутная пыль, которую не брало никакое мыло. Он думал. Тяжело, мрачно.
— Дима, ну скажи хоть что-нибудь, — не выдержала я, размешивая ложкой остывший сахар в кружке. — Что нам делать? Завтра понедельник. Мне на смену, у Леськи предзащита диплома, она всю ночь за компьютером проревела. А в пятницу… в пятницу нам куда? К вещам ведь даже прикоснуться страшно, их тут за десять лет целая гора накопилась.
Муж потушил сигарету о донышко старой жестяной банки, повернулся ко мне и глухо произнес:
— Первым делом поеду к юристу. В сервисе у нас парень один обслуживается, адвокат по гражданским делам, толковый. Возьму коробку с чеками, выписки по карте, сколько мы твоей тётке переводили. Пусть посмотрит. Не может быть, Насть, чтобы в законе вообще никакой лазейки не было. Мы тут не квартирантами с улицы жили. Мы её имущество от разрушения спасли. Ты вспомни, что тут было, когда мы въехали!
Я вспомнила. Дедовская квартира встретила нас жутким запахом сырости и застарелого табачного дыма от прежних жильцов-алкашей. Обои висели лохмотьями, паркет местами вздулся, а унитаз на честном слове держался. Анна Святославовна тогда даже заходить внутрь не захотела, брезгливо постояла на пороге, сунула мне ключи и сказала: «Делайте что хотите, только меня не дергайте, денег на ремонт у меня нет». Мы и делали. Брали два кредита, выплачивали их годами, во всем себе отказывая.
В понедельник в обеденный перерыв мне на работу позвонил Дима. Голос у него был непривычно поникший, вся утренняя решимость куда-то испарилась.
— Насть, плохие новости, — сказал он, перекрикивая шум инструментов на заднем плане в мастерской. — Был я у адвоката. Посмотрел он наши бумажки. Сказал, раскатывать губу не на что. Квартира полностью на Анне. То, что мы деньги переводили — в назначении платежа мы же ничего не писали? Просто «перевод» или «тёте Ане». Юридически это не плата за найм, а добровольная помощь родственнику, понимаешь? Или возврат старого долга — она в суде что угодно заявит. Договора аренды нет, расписок нет. А ремонт… адвокат говорит, по закону все эти наши обои и пластиковые окна считаются «неотделимыми улучшениями». Если согласия собственника в письменном виде на ремонт не было — она не обязана нам ни копейки компенсировать.
У меня внутри всё окончательно оборвалось. Напарница по кассе, Люда, сочувственно посмотрела на меня и протянула стакан холодной воды.
— Дим, а как же выселение? — прошептала я в трубку. — Она же сказала, во вторник в МФЦ пойдет, выпишет нас.
— Выписать-то выпишет, у вас с Лесей временная регистрация всё равно закончилась, тут она хозяйка. Но адвокат сказал одну вещь: замки мы имеем право до пятницы не открывать. Быстро выселить по закону она может только через суд, а это месяца два-три. Но Насть… ты же знаешь свою тётку. Она судиться не будет. Она просто придет с замшевыми молодцами, выставит наши вещи на лестничную клетку, и на этом всё закончится. Нам нервы дороже.
Вечером того же дня, когда мы всей семьей сидели в окружении первых собранных картонных коробок, в дверь позвонили. На пороге стояла сама Анна Святославовна. Выглядела она как королева на просмотре личных владений: дорогое шерстяное пальто, золотые перстни на пальцах, аккуратная укладка. За её спиной стояла та самая солидная женщина в пальто — покупательница.
— Ой, а что это у вас тут за склад? — вместо приветствия громко удивилась тётя Анна, проходя в коридор и даже не думая разуваться. — Настя, я же просила порядок навести. Вот, знакомься, это Виктория Ивановна. Она хочет планировку посмотреть, чтобы понять, какую мебель оставлять, какую выкидывать.
Дима вышел из комнаты, перегородив собой узкий коридор. Его рост под метр девяносто и широкие плечи заставили покупательницу невольно сделать шаг назад на лестничную площадку.
— Анна Святославовна, — спокойно, но так, что у меня мурашки по коже пошли, сказал муж. — Мы договаривались до пятницы. Сегодня понедельник. Посторонних людей в дом не пущу, пока мы здесь хозяева и наши вещи тут стоят. Имеем право.
Тётя Анна насупилась, её глаза превратились в две узкие щелки.
— Дима, ты мне тон-то сбавь! — прикрикнула она, повышая голос. — Забыл, кто вас из помойки вытащил? Кто вам крышу над головой дал, когда вы по углам мыкались? Забыли добро? Ах вы неблагодарные! Да если бы не я, твоя дочь в интернате бы росла, потому что на съеме с детьми никто не держит! Замки он мне не откроет! Да я завтра участкового приведу, поняла тебя, Настька? Пригрела змею на груди, племянницу родную! Отец твой, Лёнька, на том свете переворачивается, глядя, как ты с родной тётей воюешь из-за чужого куска!
Из комнаты выбежала Алеся, у неё дрожали губы:
— Не смейте трогать дедушку! И на маму не кричите! Вы просто выжили нас отсюда, дождались, пока мы всё починим, и продаете! Это воровство!
— Замолчи, малявка! — рявкнула Анна Святославовна. — Тебя вообще никто не спрашивает! Марш в комнату!
— Так, всё, — Дима мягко, но настойчиво взял тётю под локоть и выставил её за порог, закрыв дверь прямо перед её носом. С той стороны еще минуты три доносились глухие крики и угрозы, а потом хлопнула дверь лифта.
В квартире повисла мертвая тишина. Алеся тихо плакала, уткнувшись в плечо отца. Я сидела на коробке с вещами и понимала: обратного пути нет. Мосты сожжены полностью. Тётя Анна не просто забирала квартиру — она растоптала всё человеческое, что между нами было, выставив нас же виноватыми перед Викторией Ивановной и, наверное, перед всей оставшейся родней, которой она уже наверняка со слезами в голосе рассказывала, как «наглые родственники оккупировали её жилплощадь».
До пятницы оставалось четыре дня. Идти нам было абсолютно некуда. Цены на аренду в городе к лету взлетели, а хозяева квартир, как назло, требовали оплату за первый месяц, залог в размере стопроцентной стоимости и еще комиссию риелтору. Такой суммы — почти под восемьдесят тысяч — у нас на руках просто не было. Все наши сбережения ушли на оплату семестра для Алеси два месяца назад.
Я смотрела на свои дрожащие руки и впервые в жизни чувствовала такую глухую, бессильную ярость. За то, что была дурой. За то, что верила. За то, что пожалела тёткины чувства и не настояла на бумажке. Закон был на её стороне. Но сдаваться без боя, просто собрав чемоданы и утерев слезы, мы не собирались. Дима молча достал из кармана телефон и начал кому-то звонить. По его лицу я поняла: у него созрел какой-то план.
Вторник и среда прошли как в полусне. Дима постоянно куда-то звонил, уезжал сразу после смены в автосервисе и возвращался поздно, с усталыми, но какими-то решительными глазами. Мне он ничего толком не объяснял, говорил только короткое: «Насть, пакуй коробки. Всё, что наше — до последней ложки заберем. Ничего ей здесь не оставим».
Мы собирали вещи до глубокой ночи. За десять лет быт пустил глубокие корни. Оказалось, что у нас куча книг, Леськины старые рисунки, горы одежды, посуда, постельное белье. Каждая вещь, уложенная в картонную коробку, будто отрывала кусок сердца. Больше всего я переживала за дочь. У Алеси через три дня была защита диплома, а она сидела среди мешков и скотча, пытаясь на коленях дописывать доклад для комиссии.
В четверг вечером Дима наконец выложил карты на стол. Он пришел не один, а со своим коллегой по сервису, Серегой.
— В общем так, девчата, — сказал Дима, садясь на табуретку посреди опустевшей кухни. — С жильем вопрос решили. Серегин тесть сдает свою однушку на окраине, у комбината. Район, конечно, не центр, до работы тебе, Насть, на автобусе минут сорок пилить. Но квартира чистая, пустая. Тесть мужик нормальный, мы с ним сегодня договор найма подписали на год вперед, как положено по закону, с паспортными данными и фиксацией цены. Денег он с нас за первый месяц пока не взял — вошел в положение, разрешил отдать с получки через две недели.
Я закрыла глаза и впервые за эти дни выдохнула. Пускай окраина, пускай однушка втроем — главное, над нами больше не будет висеть этот дамоклов меч и никто не станет тыкать нам в лицо своей благотворительностью.
— А теперь о главном, — Дима посмотрел на коробку с чеками, которая так и стояла на столе. — По закону, Насть, твоя тётка права. Квартира её, стены её. Раз у нас нет письменного соглашения на ремонт, требовать компенсацию через суд — дохлый номер, только деньги на юристов спустим. Но закон работает в обе стороны. Всё, что мы принесли сюда сами и что можно демонтировать без ущерба для несущих конструкций дома — это наше движимое имущество. И оставлять подарок Анне Святославовне за её «доброту» я не намерен. Серега, доставай инструмент.
И в ночь с четверга на пятницу началась работа. Киношной мести с битьем унитазов и разрисовыванием стен мы устраивать не собирались — мы приличные люди, да и под статью об умышленной порче чужого имущества подставляться никто не хотел. Всё делалось строго в рамках гражданского кодекса.
Дима аккуратно, по уму, демонтировал все новые смесители на кухне и в ванной, которые мы покупали за свои деньги, а вместо них поставил самые дешевые, старые б/у краны, которые специально привез из мастерской — чтобы вода не текла и система была исправна. Следом пошли новые межкомнатные двери. Дима аккуратно снял их с петель, открутил наличники и упаковал в пленку. Покупали их мы? Мы. Чеки в коробке лежат. Имеем право забрать.
С пластиковыми окнами, конечно, ничего сделать было нельзя — их демонтаж разрушил бы оконные проемы, а это уже порча чужих стен. Но Дима снял все новые радиаторы отопления, которые мы меняли три года назад за свой счет, аккуратно поставив на их место старые чугунные батареи, отданные соседом по гаражу. Из розеток были выкручены дорогие импортные внутренности и рамки — вместо них встали копеечные пластиковые заглушки. Даже новенькую люстру из большой комнаты и бра в коридоре мы сняли, заизолировав провода и оставив висеть обычные лампочки Ильича на патронах.
К пяти часам утра квартира выглядела странно и жутко. Стены в свежих обоях, хороший линолеум, но без дверей, с торчащими проводами и простенькими б/у кранами. Мы вынесли последние коробки в арендованную «Газель». Серега поехал разгружать вещи на новую квартиру, Алеся поехала с ним, чтобы хоть немного поспать перед колледжем. А мы с Димой остались ждать.
Пятница. Ровно в десять утра, как и было приказано, возле подъезда затормозило такси. Из него величественно выплыла Анна Святославовна, а следом за ней шла будущая хозяйка квартиры, Виктория Ивановна. Они шли с победными улыбками, уверенные в своей полной красоте и безоговорочной власти над нами.
Мы ждали их в коридоре. Дима стоял, прислонившись к косяку входной двери, я сидела на единственном оставшемся колченогом стуле.
Тётя Анна открыла дверь своим ключом, победно обвела глазами прихожую и… осеклась. Её взгляд упал на пустые дверные проемы, откуда аккуратно, без единого скола на обоях, были извлечены коробки межкомнатных дверей.
— Это… это что такое? — заикаясь, спросила она, и её лицо из победного мгновенно стало багровым. — Настя! Дмитрий! Вы что тут устроили?! Где двери?! Где люстра?!
Виктория Ивановна заглянула в квартиру через её плечо и ахнула, прижав руки к груди:
— Анна Святославовна, подождите… Вы же говорили, тут ремонт «под ключ», заезжай и живи! А где смеситель на кухне? Что это за ржавое убожество там торчит? А в ванной почему радиатора нет?! Вы мне что продаете?!
— Они не имели права! — завизжала тётя Анна, бросаясь ко мне. — Это воровство! Я сейчас полицию вызову! Вас посадят, нищеброды неблагодарные!
Дима спокойно сделал шаг вперед, заслонив меня собой, и достал ту самую обувную коробку. Он вытащил пачку товарных чеков и гарантийных талонов и веером разложил их на подоконнике.
— Вызывайте, Анна Святославовна, — ровным, леденящим голосом сказал Дима. — Участковый как раз проверит документы. Вот чеки на покупку дверей, вот на радиаторы, вот на смесители. Всё куплено на мое имя и на мои деньги. Ваша здесь только бетонная коробка. Мы её вернули вам в целости и сохранности: стены на месте, окна не разбиты, проводка функционирует, вода перекрыта и не течет. Мы съезжаем ровно в срок, который вы указали. К какому пункту закона у вас претензии?
Покупательница, Виктория Ивановна, внимательно посмотрела на чеки, потом на взбешенную, багровую Анну Святославовну, и её тон резко изменился:
— Так, Анна Святославовна. Вы меня, получается, обманули? Рассказывали, как племяннице благодетельствовали, а сами чужое имущество мне в стоимость квартиры включили? Нет, милочка. Сделки не будет. Либо сбрасывайте от цены пятьсот тысяч на установку новых дверей, сантехники и отопления, либо возвращайте мой задаток. Прямо сейчас.
— Виктория Ивановна, подождите, мы договоримся! — запричитала тётя, растеряв весь свой монументальный апломб. — Я всё сделаю, я куплю…
Но покупательница уже развернулась и пошла вниз по лестнице, громко стуча каблуками.
Я поднялась со стула, подошла к тёте Анне и положила связку ключей на подоконник, прямо поверх чеков. Внутри у меня не было ни радости, ни злорадства — только огромная, звенящая пустота от осознания того, что родной человек оказался пустышкой.
— Ключи, как вы и просили, Анна Святославовна. До пятницы, — тихо сказала я. — Прощайте. Больше не звоните нам.
Мы с Димой вышли из квартиры, не оборачиваясь на доносившиеся вдогонку крики и проклятия. Спускаясь по лестнице, я крепко держала мужа за руку. Да, впереди у нас была тесная однушка на окраине и режим жесткой экономии. Но мы были вместе, у нас была гордость, и мы наконец-то были свободны от чужой милости, которая обходится слишком дорого.
— Как ты смеешь продавать участок без моего согласия? — Мне в наследство досталась дача. Но свекровь решила, что она принадлежит ей