— Лера, это моё полотенце, — сказала Ольга, остановившись в дверях ванной. — Серое. Твоё розовое.
— Разве? — Лера промокнула серым полотенцем шею и повесила его обратно на крючок. — Тут лампочка мигает, я не разобрала. Стас обещал поменять.
— Лампочка мигает третью неделю. А моё полотенце ты берёшь с лета.
— Оль, ну тебе жалко, что ли? Я его не съела. Постираю.
Полотенце пахло кокосовым шампунем золовки, и вытираться им после неё было всё равно что влезать в чужие тапки. Ольга повесила его на батарею, открыла шкафчик над раковиной и достала свой крем. Ещё в воскресенье в баночке была ровная гладкая поверхность, а теперь посередине темнела ямка, будто там кто-то картошку копал.
— И крем мой брала.
— Капельку. У меня от батарей лицо стягивает, сил нет терпеть.
— Лер, твоей капелькой можно месяц мазаться.
— Ой, ну что ты как на рынке, честное слово, — поморщилась Лера. — Крем как крем. Купишь ещё.
Крем как крем стоил три тысячи восемьсот, и Ольга брала его раз в квартал, когда в пункте выдачи давали премию за план. Она хотела об этом сказать, но Лера уже прошлёпала мимо неё на кухню, и оттуда донеслось:
— Стас, а сосиски все съели?
— Тёмка вчера доел.
Стас сидел за столом и листал телефон. Перед ним стояла тарелка с остатками омлета, который Ольга приготовила себе на завтрак и оставила на плите, пока умывалась.
— Это был мой омлет.
— Да? — Стас заглянул в тарелку с некоторым сожалением. — А я думал, ты на всех сделала. Там немножко осталось, будешь?
— Не буду. Стас, твоя сестра опять брала мой крем. И полотенце.
— Ну Лерка такая. Она с детства у мамы помаду таскала, мама ругалась-ругалась, потом рукой махнула.
— Мне тоже рукой махнуть?
— Оль, ну это же мелочи. Тебе жалко, что ли?
— На мелочи нужны деньги. Ты когда их последний раз в дом приносил?
— Вот, началось, — Стас отложил телефон. — Я тебе сто раз говорил, у нас с Вадиком партия на подходе. Придёт, я тебе этого крема ведро куплю.
— Мне ведро не надо. Мне надо, чтобы хлеб в этом доме покупала не только я.
— Кстати, хлеб кончился, — вспомнил Стас.
Ольга взяла сумку и ушла на работу голодной.
Двухкомнатная квартира принадлежала свекрови. Семь лет назад Нина Семёновна со свёкром перебрались в деревню под Торжок, в старый дом с огородом, о котором Геннадий мечтал всю жизнь, а городскую двушку оставили детям с напутствием: «Живите, только не ругайтесь». Ольга со Стасом тогда снимали квартиру на другом конце города, и когда Стаса сократили на заводе, решили пожить у мамы годик, чтобы подкопить на первоначальный взнос и уйти наконец в свою ипотеку. Годик незаметно перетёк в пятый год. Накопления Стас вложил в подержанную машину, чтобы таксовать, машина чаще стояла в ремонте, чем возила пассажиров, и через полгода её продали за полцены. Потом были запчасти с приятелем Вадиком, потом какие-то поставки, которые всё время должны были прийти на следующей неделе. А три года назад, после развода, во вторую комнату въехала Лера с сыном Тёмой, и по утрам у ванной стала выстраиваться очередь.
Лера искала работу. Искала она её второй год, с перерывами на маникюр и на то, чтобы прийти в себя после очередного собеседования, где от неё хотели чего-то совершенно невозможного. Бывший муж платил алименты по исполнительному листу, и двадцатого числа у Леры начинался маленький праздник, который к двадцать пятому благополучно заканчивался.
Пункт выдачи открывался в девять, но Ольга приходила к восьми, чтобы принять машину и разложить коробки по ячейкам до первых покупателей. Работала она здесь третий год, давно была старшей смены, а напарница Тамара, спокойная женщина пятидесяти восьми лет, говорила мало, зато всегда по делу.
— Опять не ела? — глянула на неё Тамара.
— Стас мой омлет съел.
— Пусть себе сам жарит.
— Он думал, я на всех сделала.
— А ты на всех и делаешь, — Тамара пододвинула ей контейнер. — На, с сыром.
К обеду пришла девушка лет двадцати пяти, достала из пакета платье и выложила на стойку.
— Возврат. Не подошло.
Ольга развернула платье. На воротнике остался след тонального крема, от ткани пахло духами, бирки не было.
— Платье ношеное, — спокойно сказала Ольга. — Крем на воротнике, бирка срезана. С такими следами возврат не принимается, это в правилах написано.
— Да я его один раз надела, на корпоратив. Вам жалко, что ли? Оно же не ваше, оно маркетплейса.
— Не жалко. Не положено.
Девушка ещё минут пять возмущалась и грозилась жалобой, потом сгребла платье в пакет и ушла. Тамара проводила её взглядом.
— Вот. С чужими-то ты умеешь.
— Так то чужие.
— А свои что, лучше? Свои вон омлет едят.
Ольга засмеялась, хотя ей было не особенно смешно.
— Тамар, ну что я ей скажу? Она каждый раз одно и то же: тебе жалко, что ли?
— А тебе жалко?
— Жалко.
— Ну так и скажи: жалко. Чего тут думать.
И Тамара ушла выдавать кому-то пылесос, как будто вопрос был полностью решён.
Домой Ольга вернулась в начале десятого. Котлет, которые она нажарила в воскресенье на три дня вперёд, в холодильнике не оказалось.
— Тёма, котлеты кто доел?
Тёма, одиннадцатилетний и честный, как все дети, которых ещё не научили врать из вежливости, высунулся из комнаты.
— Я две. Мама две. Дядя Стас остальные.
— Понятно.
Ольга пошла в ванную вымыть руки и остановилась на пороге. На полотенцесушителе висел её новый бюстгальтер, телесного цвета, купленный две недели назад за три с половиной тысячи. Первая хорошая вещь за несколько лет, которую она взяла не на рынке и не по акции, а просто потому, что захотелось. Он лежал в пакете на её полке в шкафу, и Ольга всё берегла его для какого-нибудь особого случая.
— Лера, это что?
— Лифчик, — Лера выглянула из комнаты. — Твой. Я постирала, не волнуйся.
— Я вижу, что мой. Почему он мокрый?
— Я в нём на собеседование ходила. Под белую блузку нужен телесный, а у меня все чёрные. Чёрный под белым — это же вообще позор.
— Он был новый. С биркой.
— Так я бирку аккуратно срезала, маникюрными ножничками. Оль, ну что такого? Размер у нас один, ты его всё равно не носила, он у тебя месяц в пакете лежал. Тебе жалко, что ли?
— А блузка чья была?
Лера слегка замялась.
— Блузка вообще не считается. Ты её два года не надевала.
— Я её в пятницу надевала, к Тамаре на день рождения.
— Ну вот, значит, ей полезно было проветриться.
— И как собеседование?
— Не перезвонили пока, — вздохнула Лера. — Там требования, конечно, завышенные. Хотят, чтобы с девяти до шести, и ещё суббота.
Из комнаты донёсся голос Стаса:
— Девочки, давайте без скандала, а? Я тут думаю.
О чём думал Стас, лёжа на диване с телефоном, уточнять никто не стал. Тёма подошёл к ванной, посмотрел на мокрый бюстгальтер, потом на тётку и сообщил:
— Тёть Оль, а я твоё полотенце не беру. У меня своё, с машинками.
— Я знаю, Тёма. Ты у нас тут самый воспитанный.
Ночью Ольга долго не могла уснуть. Стас рядом сопел, за стенкой у Леры бубнил сериал. Свекровь звонила по воскресеньям, спрашивала, как дела, и Ольга всегда отвечала: нормально. Нина Семёновна была уверена, что Стас работает менеджером на складе, а Лера администратором в салоне красоты, потому что именно так ей рассказывали сами дети, а Ольга считала, что встревать не её дело. Мама когда-то учила, что жадничать некрасиво, и Ольга всю жизнь делилась: в детстве конфетами с младшим братом, потом зарплатой с мужем, теперь вот кремом с золовкой. С кремом почему-то было особенно обидно, хотя продукты на пятерых обходились в десятки раз дороже. А про бюстгальтер Ольга старалась не думать вовсе, потому что стоило начать, и сон пропадал окончательно.
Даша позвонила утром, у Ольги был выходной. Дочь училась на четвёртом курсе в Нижнем Новгороде, на бюджете, жила в общежитии и по выходным подрабатывала в кофейне.
— Мам, у тебя голос, как будто ты опять всех кормила.
— Да нормально всё.
— Мам.
Ольга рассказала ей и про крем, и про бюстгальтер. Даша сначала хохотала так, что ей постучали в стенку соседки по общежитию, потом посерьёзнела.
— Мам, давай посчитаем. Сколько ты на продукты тратишь?
— Тысяч тридцать пять, наверное. Лера иногда Тёме что-то покупает, Стас то хлеб, то пельмени.
— Коммуналка?
— Сейчас девять, с отоплением.
— Мне ещё десять присылаешь. Что у тебя остаётся?
— На крем, — честно сказала Ольга.
— Которым мажется тётя Лера.
— Получается, так.
— Мам, мне больше ничего не присылай. Я в кофейне нормально получаю, мне хватает.
— Даша, ты же учишься.
— Я учусь и работаю. А дядя Стас и тётя Лера не учатся и не работают. Мам, сколько сейчас однушку снять стоит?
— Не знаю. Тысяч двадцать, двадцать пять.
— Ты на них больше тратишь.
— А папа?
— А папе сорок восемь лет, — сказала Даша. — Он взрослый человек, мам. Взрослее меня.
После разговора Ольга сходила в «Пятёрочку» и купила продуктов на неделю, ровно на одного человека. Впервые за долгое время покупки поместились в один пакет, и рука от него не отваливалась.
Вечером, когда все собрались на кухне, она освободила верхнюю полку холодильника и сложила туда свои покупки.
— Это моя полка, — объявила Ольга. — Тут моё. Остальные ваши. На свои полки покупаете вы.
— Как в общаге, что ли? — не поняла Лера.
— Как в общаге.
Стас заглянул в сковородку.
— А ужин?
— Ужин я себе сделала. Гречку с курицей.
— А нам?
— А вам что купите.
— Оль, ты серьёзно сейчас? — Стас смотрел на неё так, будто она объявила, что уходит в монастырь.
— Серьёзно. И коммуналку я с этого месяца плачу за одного человека, за себя. За тебя платишь ты. За Леру с Тёмой — Лера.
— У меня алименты только двадцатого, — тут же сказала Лера.
— Сегодня двадцать третье.
Лера покраснела и отвела глаза.
— Я фен купила. Старый сгорел, а нормальные фены дешевле пятнадцати тысяч не бывают.
— Пятнадцать тысяч, — повторила Ольга. — А крем за три восемьсот — это я как на рынке.
Она взяла тарелку и ушла ужинать в комнату.
Крем и шампунь Ольга теперь носила с собой на работу в отдельной косметичке, а полотенце сушила в комнате на спинке стула. Тамара, увидев косметичку, хмыкнула:
— Как в поезд собралась.
— А что делать?
— Правильно делаешь. Своё — оно и есть своё.
Дома тем временем начались перемены. Стас впервые за много лет сварил себе макароны и опытным путём выяснил, что их надо помешивать. Лера два дня ходила с поджатыми губами, а на третий не выдержала:
— Ты как будто мы воры какие-то. Всё прячешь.
— Не воры. Просто берёте без спроса.
— У родных не спрашивают. У родных всё общее.
— Хорошо, — согласилась Ольга. — Тогда я завтра твоим феном голову посушу.
— Фен не трогай, он дорогой.
Ольга ничего на это не ответила, и Лера, кажется, впервые немного смутилась.
Ещё через пару дней золовка постучала к ним в комнату.
— Оль, дай шампуня. Мой кончился, а у меня завтра собеседование, голову надо помыть.
— Купи.
— Да я завтра куплю, сейчас-то надо. Тебе жалко, что ли?
— Жалко, — сказала Ольга.
Лера постояла в дверях с открытым ртом и не нашлась, что ответить. Ей, похоже, ещё ни разу в жизни не говорили это слово в ответ, и она просто не знала, что с ним делать. Голову она помыла Тёминым детским шампунем и до ночи ходила обиженная, благоухая клубникой.
— Ты, если что, — сказала однажды Тамара, пересчитывая коробки, — у сватьи моей однушка пустая стоит. В Южном, за рынком. Двадцать две тысячи и свет по счётчику. Ей главное, чтоб человек аккуратный был.
— Тамар, ну куда я пойду. У меня муж.
— Муж большой, сам дойдёт, куда надо. Ты съезди глянь. За погляд денег не берут.
В свой выходной Ольга съездила. Однушка оказалась маленькой и чистой, с новой плитой и старым скрипучим шкафом. Сватья Тамары полчаса рассказывала про соседей и про то, как правильно включать стиральную машину, а Ольга стояла в ванной и разглядывала стену, на которой висели два пустых крючка для полотенец. В тот же вечер она перевела хозяйке залог.
Стас продержался неделю. Макароны кончились, пельмени тоже, партия от Вадика так и не пришла, и в субботу Ольга услышала, как муж звонит матери. Звонил он по громкой связи, лёжа на кухонном диванчике, потому что держать телефон у уха было лень.
— Мам, привет. Слушай, можешь тысяч десять скинуть? До конца месяца.
— Стасик, что случилось? Ты же говорил, вам на складе премию дали.
— Ну дали. Задерживают пока.
— А газ как же? Ты отцу на котёл сто тысяч обещал. Мы уже договор подписали, в ноябре люди придут трубы по дому вести.
— Мам, ну с газом можно и подождать.
— Как это подождать, когда люди придут? — Нина Семёновна помолчала. — Так. Я в четверг приеду. Мне всё равно в газовую службу бумаги отвозить.
— Мам, да зачем, не надо.
— Надо. Заодно посмотрю, как вы там живёте.
Ольга, стоявшая в коридоре, ничего не сказала и пошла складывать вещи в коробки, которые очень удобно было приносить с работы. Стас коробок не заметил. Он вообще мало что замечал в квартире, кроме холодильника.
Нина Семёновна приехала в четверг с двумя сумками. В одной были яйца от своих кур, в другой картошка и банка солёных груздей. Спать её положили на кухне на раскладушке, потому что больше было негде, и она сказала, что ей не привыкать.
Вечером все вели себя образцово. Стас сообщил, что работает на удалёнке, поэтому сидит дома, Лера — что взяла неделю за свой счёт, чтобы побыть с мамой. Тёма открыл было рот, но мать так на него посмотрела, что он закрыл его обратно и ушёл к себе. Ольга в этом спектакле не участвовала и рано легла спать.
Наутро у неё был выходной. Нина Семёновна ходила по кухне и что-то искала.
— Оля, ты колготки мои не видела? Я вчера на рынке у вокзала купила, с начёсом, для деревни. Вот сюда на табуретку положила.
— Не видела.
— Мама в них ушла, — сказал Тёма, жуя бутерброд. — У неё свои порвались.
Свекровь посмотрела на Ольгу, но Ольга ничего не стала говорить.
Лера вернулась к одиннадцати в прекрасном настроении и уже в прихожей наткнулась на мать.
— Лера, на тебе мои колготки?
— Мам, ну тебе жалко, что ли? Я на собеседование сходила, у меня вчера стрелка пошла.
— На какое собеседование? Ты же администратор в салоне.
Лера застыла с одним сапогом в руке.
— Ну. Я это. Место меняю.
— Жалко, — сказала Нина Семёновна. — Я их сама ещё ни разу не надела.
Лера бросила сапог и ушла в комнату, хлопнув дверью так, что в серванте звякнула посуда. Свекровь села за стол напротив Ольги.
— Оля. Кто у вас коммуналку платит?
Ольга подумала и решила, что юлить не станет.
— До этого месяца я. Целиком.
— А продукты?
— Тоже я. Стас иногда хлеб покупает, если напомнить.
— А склад? Менеджер?
— Нина Семёновна, Стаса сократили, когда мы сюда въехали. С тех пор у него проекты.
— А Лера?
— А Лера ищет работу. Второй год. В основном в моих вещах. Зато фен себе купила за пятнадцать тысяч.
Нина Семёновна долго ничего не говорила.
— А мне почему не сказала?
— Это ваши дети. Я думала, сами когда-нибудь скажут.
— Сказали, — невесело усмехнулась свекровь. — Один менеджер, другая администратор. А я, дура старая, отцу хвастаюсь: смотри, мол, какие у нас молодцы, сами справляются, ни копейки не просят.
— Я в субботу съезжаю. Однушку сняла.
— А Стас знает?
— Пока нет.
— Ну так вечером и скажем. Всем сразу.
Вечером Нина Семёновна собрала всех на кухне, а Тёму отправила в комнату делать уроки в наушниках.
— Значит, так. Стас, где ты работаешь?
— Мам, я же объяснял, у меня проект с Вадиком.
— Ты мне объяснял, что ты менеджер на складе с белой зарплатой. И что сто тысяч на котёл дашь. Это тоже проект?
Стас ничего не ответил.
— Про салон, Лера, я уже поняла. Теперь Оля скажет.
— Я в субботу съезжаю, — сказала Ольга. — Сняла однушку, вещи собрала.
— Куда съезжаешь? — Стас даже привстал. — А я?
— А ты как хочешь. Хочешь — со мной, но тогда работаешь. Хочешь — оставайся тут с Лерой. У вас же всё общее.
— Подожди, — Лера переводила взгляд с Ольги на мать. — А коммуналку теперь кто платить будет?
— Вот, — кивнула Нина Семёновна. — Лера у нас всегда умела спросить самое главное.
Она достала телефон и набрала мужа по громкой связи.
— Гена, ты слышишь?
— Слышу.
— Стас в городе работу найти никак не может. Возьмёшь его к себе? Траншею под газ копать, дрова, крышу на сарае перекрыть.
— Пусть едет. Лопата есть.
— Пап, ты чего, — растерялся Стас. — Какая лопата, я найду работу в городе.
— Ищи, — сказал Геннадий и отключился.
Нина Семёновна положила телефон на стол.
— Квартира моя. Мы с отцом вам её не дарили, мы вас пустили пожить, пока на ноги встанете. Оля встала, а вы так и лежите. Стас, две недели тебе. Найдёшь работу — хорошо. Не найдёшь — поедешь к отцу, раз твои сто тысяч так и не пришли. Лера, коммуналка теперь на тебе и на брате, пополам.
— Мам, у меня алименты на ребёнка.
— Вот на ребёнка их и трать, а не на фены за пятнадцать тысяч. Зина Корнеева в свой магазин продавщицу ищет, я ей завтра позвоню.
— Мам, там же с девяти до шести. И суббота.
— Ничего. В чужих колготках по собеседованиям бегать ты умеешь, значит, и до магазина дойдёшь.
Поздно вечером, когда все разошлись, Ольга вышла на кухню попить воды. Нина Семёновна сидела на раскладушке и никак не могла улечься.
— Оля, ты меня прости, — сказала свекровь. — Я ведь их всю жизнь жалела. Стасика жалела, когда сократили, Леру жалела, когда развелась. Квартиру им, деньги им, лишь бы не плакали. Вот и дожалелась.
— Нина Семёновна, вы-то тут при чём.
— При том, — вздохнула свекровь. — Яйца завтра забери, мои, деревенские. Этим не оставляй, пусть в магазине покупают.
Переезжала Ольга в субботу. Коробки грузил Тамарин муж, молчаливый и основательный, а Стас донёс до машины одну, с её обувью, и молча вернулся в квартиру. Нина Семёновна сунула Ольге в руки лоток с яйцами и перекрестила машину вслед.
В однушке в Южном было тихо, только по утрам за стенкой у соседей тявкала маленькая собака. Крем на полочке в ванной вторую неделю стоял с ровной гладкой поверхностью, и Ольга каждый раз, открывая баночку, испытывала что-то вроде детской радости. Серое полотенце висело на первом крючке, второй оставался пустым, и Ольга ничего на него не вешала, сама толком не зная почему.
В субботу утром позвонила Лера.
— Оль, привет. Слушай, а ты где свой крем брала?
— На маркетплейсе. А что?
— Да я в магазине такой же увидела. Три восемьсот. Ты с ума сошла такие деньги на крем отдавать?
— Я знаю, сколько он стоит. Я его покупала.
— Я бы на такое пожалела, — честно призналась Лера. — Взяла себе за двести, нормальный, лицо не стягивает.
— Вот и мне было жалко, Лер.
На том конце немного помолчали.
— Ладно, мне бежать надо, у меня смена с девяти. В субботу, представляешь? И лампочку в ванной я сама поменяла, оказывается, это пять минут.
— Представляю.
Вечером в дверь позвонили. На пороге стоял Стас со спортивной сумкой, а через плечо у него висело синее полотенце. То самое, которое все эти годы спокойно сохло в ванной на своём крючке, потому что его, единственное, никто никогда не брал.
— Я на склад устроился, — сказал Стас. — В сортировочный центр, откуда к тебе машины приходят. Пятый день. Спина не разгибается.
— А деревня?
— Отец звонил, спрашивал, когда приеду. Я сказал, что работаю. Он сказал: ну работай. И трубку положил.
Стас переступил с ноги на ногу.
— Пустишь? Я со своим полотенцем.
— Оно мокрое.
— Сам постирал. Не успело высохнуть.
Ольга отступила в сторону.
— Проходи. В ванной два крючка. Первый мой.
Сколько градусов в кабине тепловоза в жару и как спасается локомотивная бригада