— Мам, я кафе забронировал, — Денис зашёл на кухню прямо в куртке и положил перед Тамарой телефон. — Смотри, «Сударыня», малый зал, ведущий, фотограф. На двадцатое, это суббота.
— Какое ещё кафе? — Тамара отодвинула квитанции за свет. — Мы с отцом договорились посидеть дома, своими.
— Своими — это сколько? — из комнаты выглянул Костя. — Тома, я посчитал. Твоя мама, моя мама, Лариса, дядя Толя с тётей Ниной, Сергеевы, ребята со смены, твои девчонки из клиники. Куда ты их посадишь, в ванную?
— Серебряная свадьба один раз бывает, — Денис наконец разулся и сел напротив. — Я половину с премии внёс, так что отказываться поздно, предоплату не вернут.
Тамара полистала фотографии. Белые скатерти и стулья в чехлах с огромными атласными бантами.
— А бантики на стульях обязательно? Я в таком зале буду как невеста на выданье.
— Так ты и есть невеста. Серебряная, — Денис забрал телефон и открыл заметки. — Значит, бабушку Римму во главе стола, рядом с ней тётю Ларису. Бабушку Тоню я в пятницу из деревни привезу.
— Бабушку Римму посадите подальше от микрофона.
— Это ещё почему?
Костя кашлянул и скрылся в комнате.
— У отца спроси, он помнит.
— Тома, мама тогда просто переволновалась, — донеслось из-за двери.
— Конечно. Так переволновалась, что её весь ресторан услышал.
— Да что она сказала-то? — Денис смотрел то на мать, то на дверь.
— «Даст бог, это ненадолго».
Денис хмыкнул, потом понял, что мать не шутит, и хмыкать перестал.
— Прямо на свадьбе? Тостом?
— Встала, постучала вилкой по графину с морсом, все замолчали, и сказала. Голос у неё поставленный, она всю жизнь в универмаге отделом заведовала, очередь перекрикивала.
— Она потом объяснила, что пошутила, — Костя всё-таки вернулся на кухню.
— Она с тех пор так и шутит.
Римма Степановна невзлюбила Тамару в тот самый день, когда Костя привёл её знакомиться. Тамара тогда доучивалась на ветеринара и снимала комнату на окраине. Будущая свекровь накормила гостью котлетами и подробно расспросила про родителей и про корову. А потом ушла на кухню и сказала сыну, не понижая голоса:
— Костя, она же деревенская. Коровий доктор. Не пара она тебе.
Тамара в это время застёгивала в прихожей сапоги и прекрасно всё слышала. Костя что-то бубнил в ответ, мать отвечала громче. Вечером Тамара позвонила домой.
— Ну сказала и сказала, — рассудила мама. — Ты за Костю замуж идёшь, а не за неё. Котлеты-то хоть вкусные были?
— Вкусные.
— Ну вот. Значит, не совсем пропащая.
На свадьбе, когда Римма Степановна постучала по графину и произнесла своё «ненадолго», Тамарина мама наклонилась через стол и сказала так, что слышали все:
— Ничего, сватья. Мы не торопимся.
Гости засмеялись, и неловкость как будто растворилась. Но Тамара тот тост запомнила. Костя, как выяснилось, тоже.
Спорить со свекровью Тамара не стала ни тогда, ни потом. Костя ещё до свадьбы попросил называть мать мамой, и Тамара называла, хотя Римма Степановна в первый же раз её осадила:
— Какая я тебе мама? У тебя своя есть.
— Своя в деревне, а вы здесь. Мне так удобнее.
Так и повелось. Свекровь говорила, что Тамара солит как свиньям в пойло, Тамара отвечала «хорошо, мама» и солила по-своему. Свекровь рассказывала соседкам, что у сына жена коровий доктор, а Тамара вытаскивала соседкиному коту рыбью кость и денег не брала.
Пять лет назад Римма Степановна слегла. Месяц пролежала, потом заново училась ходить по квартире вдоль стенки, а правая рука с тех пор так и не стала прежней: ложку держала, а пуговицу уже не застёгивала. Лариса примчалась из Москвы на три дня и успела нанять сиделку. Сиделку Римма Степановна выставила на четвёртый день, потому что та, по её словам, таскала у неё сахар.
— Тома, я сейчас никак не могу вторую искать, у меня квартальный отчёт, — говорила Лариса по телефону. — Ты же рядом живёшь. Тебе же нетрудно.
Тамаре было трудно, но она ездила через день после работы и по субботам с утра. Лариса звонила, причём строго по расписанию, по воскресеньям в восемь вечера, и Римма Степановна потом весь понедельник рассказывала, как Ларочка за неё переживает.
***
В четверг перед праздником Тамара после смены заехала к свекрови. Римма Степановна встретила её в прихожей, опираясь на палочку, в новых розовых тапочках с меховой опушкой.
— Лариса прислала, — сообщила она вместо «здравствуй». — С маркетплейса. Ортопедические.
— Красивые. Не жмут?
— Разносятся.
Свекровь переставляла ноги так осторожно, будто шла в носках по натёртому паркету, и Тамара прикинула, что тапочки ей малы размера на два. Но спорить не стала. Ортопедические, от Ларисы, значит, разносятся.
— Голову мыть будем?
— Будем. Только воду не кипяти, как в прошлый раз.
В прошлый раз вода была в самый раз, но Тамара кивнула и пошла ставить в ванну пластиковый стульчик.
— Шампунь не тот, — сказала свекровь, едва Тамара её намылила.
— Тот, мама. Вы сами в магазине выбирали.
— Я выбирала с ромашкой.
— Он с ромашкой.
— Значит, ромашка не та.
В комнате зазвонил телефон, и Римма Степановна встрепенулась так, что чуть не опрокинула тазик.
— Ларочка. Неси сюда, включи громко.
Тамара вытерла руки и принесла телефон на громкой связи.
— Мамуль, привет, — защебетала Лариса. — Ты как? Тамара приходила?
— Здесь она. Голову мне моет.
— А, ну пусть моет. Ты ей скажи, чтобы котлеты не пересушивала, тебе сухое нельзя. Тапочки мои носишь?
— Ношу. Хорошие.
— Ортопедические, мам, я три вечера выбирала. Всё, у меня совещание. Я в субботу сразу к кафе приеду, остановлюсь в гостинице, у тебя диван неудобный. Целую.
— Заботится, — сказала Римма Степановна, когда Тамара унесла телефон.
— Заботится, — Тамара сняла лейку душа и начала смывать пену.
Потом, в комнате, пока Тамара сушила ей волосы, свекровь вдруг заявила:
— И ты не думай, что раз ты тут ходишь, тебе что-то перепадёт. Квартира Ларисе отписана, у нотариуса всё оформлено.
— Мама, вы мне это каждую неделю напоминаете.
— Чтобы не забывала.
— Я не забываю. Котлеты в холодильнике, на два дня. Не пересушенные.
В дверь позвонили. Это пришёл Денис, которому бабушка с утра пожаловалась, что телевизор показывает синий экран и надпись не по-русски.
— Бабуль, ты опять на «источник» нажала, — Денис поколдовал с пультом, и в комнате загомонило вечернее ток-шоу. — Вот твоя передача.
— Вот спасибо. А то я весь день без новостей сижу.
Денис пошёл на кухню попить и на обратном пути остановился.
— Ба, а ты чего хромаешь?
— Тапочки новые.
Он присел на корточки и пощупал носок тапки.
— Так у тебя палец в самый край упирается. Они ж тебе малы.
— Лариса прислала, — с нажимом сказала Римма Степановна.
— А, ну раз Лариса.
Больше про тапочки он не заговаривал, только сфотографировал их на телефон, когда бабушка отвернулась к телевизору.
***
В субботу «Сударыня» шумела с шести вечера. Ведущий Артём, молодой парень в жилетке с блёстками, говорил без пауз и через каждые две фразы предлагал похлопать.
— Дорогие мои, — гремел он в микрофон, — серебро не ржавеет. Серебро только благородно темнеет, как и наши молодые. Похлопаем!
— Это он нас сейчас темнеющими назвал? — шепнула Тамара Косте.
— Благородно темнеющими. Не придирайся, человек работает.
Римма Степановна сидела во главе стола, а палочку прислонила к соседнему стулу, чтобы никто чужой не сел. Справа от неё устроилась Лариса, приехавшая утренним поездом, в платье с пайетками. Первым делом она пожаловалась, что в гостинице нет нормального фена, вторым подозвала официантку.
— Девушка, маме принесите что-нибудь на пару. Ей жирное нельзя.
— У нас на горячее свинина по-купечески, — растерялась официантка. — Можно рыбу на кухне попросить.
— Я буду свинину, — сказала Римма Степановна.
— Мама.
— Я буду свинину, Лариса.
Официантка записала свинину и поспешно ушла.
Слева от свекрови посадили Антонину Егоровну. Тамарина мама приехала накануне с двумя сумками и сразу предупредила, что в кафе ничего есть не будет, потому что там всё из пакетов. Потом попробовала мясную нарезку и признала, что это, конечно, не своё, но есть можно.
Тосты шли один за другим. Дядя Толя рассказал, как Костя в пять лет чинил ножницами розетку и как вся родня тогда решила, что из мальчика выйдет либо электрик, либо пожарные будут знать его по имени. Вышел электрик. Света из клиники сказала, что Тамару Николаевну слушаются даже ротвейлеры, и все посмотрели на Костю, а Костя развёл руками.
Антонина Егоровна взяла микрофон, как берут незнакомый инструмент, и держала его подальше от лица.
— Живите дружно. Больше и сказать нечего, всё у вас есть.
И села. Артём даже не успел предложить похлопать.
Лариса говорила долго. Про то, что её брат самый лучший брат на свете, и это мамина заслуга. Про то, что мама воспитала их так, чтобы они всегда были друг за друга.
— Я вот из Москвы каждое воскресенье звоню, ни одного не пропустила, — Лариса обвела зал взглядом. — И Тамаре, конечно, повезло, что она попала в нашу семью. Мама её многому научила. Правда, мамуль?
Римма Степановна кивнула. Девчонки из клиники переглянулись, Света что-то шепнула соседке, и та уткнулась в тарелку, чтобы не прыснуть.
— А теперь, — Артём перехватил микрофон, — слово самому старшему и самому мудрому человеку за этим столом. Мама жениха, Римма Степановна. Похлопаем.
Денис помог бабушке подняться. Она оперлась на палочку и взяла микрофон левой рукой.
— Я на их свадьбе тоже тост говорила, — сказала она. — Кто был, тот помнит. Сказала: даст бог, это ненадолго. Ну что, ошиблась. С кем не бывает. Горько.
Кто-то неуверенно хохотнул. Лариса засмеялась громко, на весь зал:
— Мама у нас с юмором.
Дядя Толя крякнул и полез вилкой в селёдку. Костя начал отодвигать стул. Тамара положила ладонь ему на плечо, встала сама и подошла к ведущему.
— Артём, дайте мне микрофон на минутку.
Артём, почуяв, что вечер пошёл не по сценарию, отдал микрофон без всякого «похлопаем».
— Мама, — Тамара повернулась к свекрови. — Вы не ошиблись. Вы на нашей свадьбе сказали, что это ненадолго, и вы были правы. Двадцать пять лет пролетели как один день. Я оглянуться не успела. Утром Дениса в садик, вечером Дениса из института, а посередине вы, Костя, работа и котлеты. Некогда было считать. Так что тост ваш сбылся, спасибо. И за Костю спасибо. Не знаю, как вы его такого вырастили, но вырастили хорошо. Давайте, мама, и дальше так же. Ненадолго.
Первым засмеялся дядя Толя и хлопнул ладонью по столу:
— Вот это ответила.
За ним засмеялись девчонки из клиники, потом ребята со смены, потом весь зал, и Артём, опомнившись, крикнул своё «похлопаем», хотя хлопали давно и без него.
А Римма Степановна плакала. Сидела, держась за палочку, и плакала, не вытирая щёк. Лариса совала ей салфетку, но мать отводила её руку и смотрела на Тамару.
— Горько, — сообразил наконец Артём.
Костя поцеловал жену и сказал ей тихо, чтобы никто не слышал:
— Я хотел встать.
— Я видела. Сиди уж, ты у меня электрик, а не оратор.
***
После горячего Лариса поймала Тамару у гардероба.
— Ты зачем маму до слёз довела? При всех, на своём же празднике.
— Лара, я ей спасибо сказала.
— Знаю я твоё спасибо. Думаешь, я не поняла, что ты сделала?
— А что я сделала?
Лариса набрала воздуха и ничего не сказала. Объяснить, что именно сделала Тамара, оказалось непросто: вроде бы поблагодарила, вроде бы при всех, и все смеялись.
— Ладно, — выговорила она наконец. — Маму домой отвезёте? Мне в гостиницу надо, я в этих туфлях уже ног не чувствую, а утром поезд.
— Отвезём.
— И котлеты ей там.
— Не пересушенные. Я помню.
Домой Римму Степановну везли Денис с Тамарой. Свекровь всю дорогу молчала, только у подъезда сказала внуку:
— Ты мне на неделе позвони. Дело есть.
— Какое, бабуль?
— Позвони, говорю.
Дома Тамара расстегнула ей пуговицы на нарядном платье, с которыми свекровь сама уже не справлялась, и помогла лечь.
— Ты зачем так сказала? — спросила Римма Степановна, когда Тамара уже гасила свет.
— Как?
— Так. Могла бы при всех меня на место поставить. Было бы за что.
— Могла бы, — Тамара задержалась в дверях. — Только праздник-то мой, мама. Зачем мне свой праздник портить.
Свекровь долго молчала.
— Хитрая ты. Деревенская.
— Деревенская. Спокойной ночи, мама.
Дома Антонина Егоровна уже спала в бывшей Денисовой комнате, а Костя сидел на кухне в нарядной рубашке и ел котлету прямо со сковородки.
— Я ведь и на нашей свадьбе хотел встать, — сказал он, не оборачиваясь. — Маме ответить. И не встал.
— Знаю.
— Откуда?
— Ты тогда стул так же отодвигал.
Костя засмеялся и протянул ей вторую вилку, так что последнюю котлету они доели пополам.
***
Через неделю, в пятницу, Тамара держала на смотровом столе Персика, восьмикилограммового кота Веры Семёновны. Вера Семёновна третий месяц клялась, что кормит его строго по норме, Персик эту норму явно перевыполнял.
В кармане халата завибрировал телефон, на экране высветилось «Лариса».
— Свет, достань, прижми мне к уху, — попросила Тамара, не выпуская кота.
— Ты что маме наговорила? — Лариса даже не поздоровалась.
— Лариса, у меня кот на столе. Восемь килограммов. Говори быстрее.
— Какой ещё кот? Мама завещание переписала. Квартиру Денису оставила, всю, мне ничего. Сама мне сегодня сообщила, чтобы я, видите ли, от чужих людей не узнала. Это ты её обработала, я же знаю.
— Я первый раз слышу.
— Не ври. Денис её во вторник куда-то возил, соседка видела. Я в суд пойду, так и знай.
— Иди. Только дай мне кота досмотреть.
Лариса бросила трубку. Вера Семёновна, которая всё это время делала вид, что изучает плакат про блох, вздохнула:
— Родня?
— Она самая.
— У меня тоже такая есть. Племянник. Персик, не крутись.
В обед Тамара позвонила сыну.
— Ты бабушку во вторник куда возил?
— А, — Денис помолчал. — Она просила до пятницы не говорить. Сегодня пятница? Ну, тогда можно. В контору на Ленина. Я сорок минут в машине сидел, потом она вышла довольная и говорит: поехали за мороженым. Мы у ларька пломбир ели, она два съела.
— Ты знал, зачем она туда ходила?
— Мам, я в машине сидел. Мне сказали — по делу.
Свекровь взяла трубку после первого гудка, будто ждала.
— Лариса тебе уже звонила, — сказала она вместо «алло». — Я так и думала. Я ей утром сама сказала, так она мне потом ещё три раза перезванивала. Месячная норма.
— Мама, зачем вы так?
— Как?
— С завещанием. Лариса в суд собралась.
— Пусть собирается. Нотариус мне всё объяснила: новое завещание старое отменяет, ничьего согласия не надо. А что я в своём уме, она со мной полчаса беседовала и сама убедилась. Хорошая женщина, спокойная. Не то что некоторые.
— Мне ничего не надо, вы же знаете.
— А я не тебе оставила, — отрезала Римма Степановна. — Я Денису. Он мне тапочки купил. Нормальные, по размеру, сам сообразил, что те малы. Я в Ларисиных все пальцы стёрла, а она по телефону спрашивает, ношу ли. Ношу, говорю. А что я ей скажу.
— Она же обидится насмерть.
— Обидится — приедет. Хоть повидаемся.
Тамара засмеялась, и в трубке, кажется, тоже засмеялись.
***
В воскресенье Костя привёз мать на обед. Антонина Егоровна ещё гостила у дочери и к приезду сватьи выставила на стол банку своих огурцов. Огурцы она возила с собой в любую поездку, как паспорт.
Римма Степановна переобулась в прихожей в тапочки, которые привезла с собой в пакете, серые, без всякой опушки, и на кухню прошла почти не хромая.
— Огурцы у тебя, Тоня, пересолены, — объявила она, съев один.
— А ты не ешь, — Антонина Егоровна подвинула банку поближе к ней.
Римма Степановна взяла второй.
За обедом она сообщила, что с понедельника у неё в подъезде меняют трубы и на три дня отключают воду, так что она у них, пожалуй, переночует. Или две ночи. Как пойдёт.
— Бабуль, — Денис отложил вилку, — а ты к нам надолго?
За столом стало тихо. Римма Степановна посмотрела на внука, потом на Тамару.
— Даст бог, ненадолго.
Первой захохотала Антонина Егоровна, громко, хлопнув ладонью по столу. За ней прыснул Денис, а через секунду смеялась уже и сама Римма Степановна, да так, что Костя на всякий случай придержал её палочку.
— Котлеты-то не пересушила? — спросила свекровь, отсмеявшись.
— Не пересушила, мама.
— Ну давай. Проверю.
Золовка пыталась рассорить меня с мужем, придумывая небылицы. В ответ я нашла её старый дневник и почитала его вслух на юбилее свекрови.