— Нет, Аня. Я сказал один раз, а ты почему-то услышала как просьбу. Твоей сестры в этом доме не будет.
Анна стояла у кухонной мойки с мокрой тряпкой в руке и смотрела на мужа так, будто он вдруг заговорил на чужом языке. За окном моросил апрельский дождь, на подоконнике сохли детские стаканчики для рассады, которые она купила зачем-то в «Ленте», хотя детей у них не было и рассаду Сергей называл «грязью на окнах».
— Серёж, она уже едет. Ты понимаешь слово «едет»? Поезд вышел из Нижнего в три часа. Она с чемоданом. Я ей неделю назад сказала, что можно.
— А я тебе вчера сказал, что нельзя.
— Вчера? — Анна нервно усмехнулась. — Вчера ты пришёл в одиннадцать, молча поставил ботинки посреди коридора, выпил полбутылки коньяка и объявил, что у нас теперь режим тишины. Прости, я не сразу поняла, что в России вышел новый закон имени Сергея Власова.
— Не язви.
— А что мне делать? Встать по стойке смирно? Сказать родной сестре: «Марина, разворачивай поезд, мой муж сегодня не в настроении»?
— Скажи, что заболела. Скажи, что трубу прорвало. Скажи что угодно. Ты же у нас умеешь быть деликатной, когда надо прикрывать чужую дурость.
— Чужую? — Анна медленно положила тряпку на край раковины. — Ты сейчас про кого?
Сергей, стоявший у холодильника в дорогой серой толстовке, которую сам называл «домашней», а Анна мысленно — «униформой барина на удалёнке», резко захлопнул дверцу.
— Я про то, что в моём доме не будет чужих людей.
— В твоём?
— Не начинай.
— Нет, давай начнём. Дом оформлен на тебя, ипотеку платишь ты, ремонт выбирал ты, шторы тоже ты забраковал три раза, пока не нашёл эти похоронные занавески. Но живу здесь я. Готовлю здесь я. Стираю твои рубашки я. Слушаю, как ты по ночам ходишь по лестнице, тоже я. Так что дом не только твой.
— Очень трогательная речь. Запиши себе в дневник.
— Серёж, это Марина. Не участковый, не налоговая, не цыганский табор. Моя сестра.
— У твоей сестры есть своя жизнь. Вот пусть в ней и остаётся.
— У неё муж в командировке, трое детей, съёмная двушка и мать с давлением, которую нельзя оставить одну даже на час, потому что она чайник на плите забывает. Она хотела два дня выдохнуть.
— Я не санаторий.
— А я не комендант общежития, чтобы выселять людей по твоему щелчку.
Сергей подошёл ближе. Не ударил. Он никогда не бил. Это было самое удобное в их аду: внешне он оставался приличным мужчиной. Просто становился рядом, слишком близко, и говорил тихо, так, что внутри у Анны начинали дрожать колени.
— Ты сейчас позвонишь ей и скажешь, что визит отменяется. Без обсуждений.
— Не позвоню.
— Позвонишь.
— Нет.
— Анна.
— Что «Анна»? Ты имя моё вспомнил? Прогресс.
Он побледнел не от страха, а от злости. У Сергея злость всегда начиналась с лица: губы становились тонкими, глаза — мутными, будто он смотрел не на жену, а на пятно на стене.
— Ты хочешь устроить цирк?
— Нет. Я хочу пустить сестру переночевать.
— Она не переночует.
— Ты её выставишь?
— Да.
— С детьми?
— С какими ещё детьми?
Анна замерла. Вот тут она поняла, что совершила главную ошибку: не сказала ему. Не потому что хотела обмануть. Просто за последние месяцы она научилась не сообщать лишнего, если хотела дожить до спокойного вечера.
— Она… возможно, взяла детей.
— Возможно?
— Она написала утром, что не с кем оставить. Я думала, ты…
— Ты думала? — Сергей засмеялся коротко и неприятно. — Вот это новость. Значит, ко мне в дом едут твоя истеричная сестра и трое её шумных детёнышей?
— Не смей так говорить.
— А как мне говорить? «Дорогие гости»? «Милости просим пачкать диван и орать на лестнице»?
— Они дети, Серёж.
— Вот именно. Поэтому их здесь не будет.
— Ты серьёзно готов выгнать четырёх человек под дождь, потому что тебе мешают чужие голоса?
— Да.
— Тогда ты хуже, чем я думала.
Он резко ударил ладонью по столешнице. Чайная ложка подпрыгнула и упала в раковину.
— А ты вообще не думай. У тебя плохо получается.
Звонок в дверь прозвучал так внезапно, что Анна вздрогнула всем телом. За вторым звонком последовал детский смех, потом кто-то снаружи громко сказал: «Мам, у них тут фонарь как у богатых!»
Сергей медленно повернул голову к прихожей.
— Это они?
Анна молчала.
— Я спросил, это они?
— Да.
— Открой. И сразу скажи, чтобы не разувались. Им обратно.
— Серёж…
— Открой, Анна. Не заставляй меня самому.
Она пошла к двери, чувствуя, как по спине ползёт липкий холод. В прихожей пахло резиновыми ковриками, влажной курткой Сергея и дорогим ароматизатором, который он купил после того, как сказал, что в доме «пахнет бабской кухней». Анна открыла замок.
Марина стояла на крыльце с красным чемоданом, двумя пакетами из «Пятёрочки» и лицом человека, который добрался живым, но теперь готов убивать за чай. Рядом топталась Алиса, длинная восьмилетняя девочка в розовой шапке с помпоном, а два пятилетних близнеца, Глеб и Тимофей, держали по мокрой булке из вокзального киоска.
— Ну наконец-то! — Марина шагнула вперёд и обняла Анну одной рукой. — Я уже думала, у вас тут домофон для красоты. Ань, Господи, ты чего белая такая? Ты ела сегодня?
— Ела.
— Врёшь. У тебя лицо, как у бухгалтерши перед налоговой. Дети, здоровайтесь с тётей.
— Здравствуйте, тётя Аня! — хором сказали близнецы.
Алиса посмотрела внимательнее:
— Тёть Ань, у вас кто-то умер?
Марина цыкнула:
— Алиса, рот иногда надо закрывать, он не только для анализа окружающей среды.
Анна попыталась улыбнуться.
— Проходите. Только тихо, ладно? Сергей работает.
Марина прищурилась.
— В семь вечера? В субботу? Богатые, конечно, странные люди.
Из кухни донёсся голос Сергея:
— Анна, не тяни.
Марина сразу всё поняла. Не до конца, но достаточно. Она сняла с плеча сумку и поставила её на пол медленно, будто выкладывала оружие.
— Это он мне?
Анна прошептала:
— Марин, пожалуйста, потом.
— Нет, Ань. «Потом» — это когда у человека рис подгорел. А когда тебя зовут таким тоном, это сейчас.
Сергей вышел в прихожую. Он даже не пытался улыбаться. Окинул взглядом чемодан, пакеты, детей, мокрые ботинки, Марину, потом Анну.
— Добрый вечер, — сказала Марина. — Мы, видимо, попали в музей, где трогать ничего нельзя?
— Вы попали не туда, — ответил Сергей. — Анна не успела вам сообщить: принять вас мы не можем.
— Не можем или вы не хотите?
— Это одно и то же.
— Нет. «Не можем» — это когда пожар, карантин или унитаз взорвался. А «не хочу» — это каприз взрослого мужика с тёплым полом.
— Марина, — прошептала Анна.
— Что «Марина»? Я с детьми шесть часов в поезде ехала, где рядом мужчина ел копчёную скумбрию из пакета. Я имею право на уточняющие вопросы.
Сергей сжал челюсти.
— Вопросов не будет. Вы разворачиваетесь и уезжаете.
Алиса крепче взяла брата за руку.
— Мам, мы что, обратно в поезд?
Марина не обернулась.
— Нет, солнышко. Сейчас взрослые вспомнят, что они взрослые.
— Ваши дети устали, — сказал Сергей холодно. — Тем быстрее вам стоит поехать в гостиницу.
— Прекрасно. Вы оплачиваете?
— С чего вдруг?
— С того, что это вы устраиваете концерт. Билеты куплены, приглашение получено, люди приехали. Если хозяин дома внезапно решил изображать турникет на вокзале, пусть хотя бы оплачивает неудобства.
— Я никому ничего не должен.
— Вот это фраза. Её, наверное, надо на вашем семейном гербе написать. Под орлом с ипотекой.
Сергей шагнул к ней.
— Осторожнее.
Марина не отступила.
— Это вы осторожнее. У меня в сумке три контейнера с котлетами, зарядка, детские носки и спрей от насморка. Женщина с таким набором уже прошла все круги ада, напугать её трудно.
Анна закрыла глаза.
— Марин, пожалуйста. Дети устали. Пойдём наверх, я вас посажу, дам чай, потом разберёмся.
— Анна, — Сергей повернулся к жене. — Никакого чая.
— Серёжа, дети мокрые.
— Мне всё равно.
В эту секунду что-то в Анне щёлкнуло. Не громко, не красиво. Просто сломалась маленькая привычка молчать.
— А мне нет.
Он посмотрел на неё так, будто она ударила его.
— Что?
— Мне не всё равно. Они зайдут, снимут куртки, выпьют горячего чая. А дальше будем думать.
— Ты сейчас очень пожалеешь.
— Я уже жалею. Только не об этом.
Марина тихо сказала:
— Дети, разувайтесь. Алиса, помоги мальчишкам. Не топчитесь на ковре, а то у дяди Серёжи случится нравственный инсульт.
Сергей резко развернулся и ушёл в гостиную. Через секунду оттуда донёсся грохот. Судя по звуку, пострадал журнальный столик или что-то, что считало себя вазой.
Близнецы застыли с ботинками в руках.
— Мам, он злой? — спросил Тимофей.
— Нет, — Марина сняла с него мокрую шапку. — Он невоспитанный. Это хуже, потому что лечится дольше.
— Марина, — Анна почти плакала. — Вам правда лучше уехать. Я сейчас найду гостиницу, вызову такси, оплачу. Только без скандала.
— Ань, посмотри на меня. Ты сейчас кого защищаешь? Нас от него или его от нас?
— Я не знаю.
— Зато я знаю. Дети, на кухню. Тётя Аня нальёт чай. Пакеты не открывать, там пирожки, и не надо жрать их на ходу, мы не еноты.
— Я могу им включить мультики, — тихо сказала Анна.
— Не можешь. Ты сейчас со мной пойдёшь наверх на две минуты, и мы поговорим без его фонового рычания.
— Он услышит.
— Пусть тренирует слух.
На втором этаже, в гостевой комнате, где пахло свежим бельём и пустотой, Марина закрыла дверь.
— Говори.
— Что?
— Всё. Когда началось? Он всегда был таким или это новая серия?
Анна села на край кровати.
— Не всегда. Раньше он мог быть резким, да. Любил, чтобы всё по его правилам. Но он не орал так. Не запрещал. Не ходил по ночам. Не проверял, кому я пишу.
— Проверял?
— Месяца два назад начал. Сначала шутил: «Кому это ты там улыбаешься?» Потом взял телефон, пока я была в душе. Потом сказал, что в доме слишком много лишних контактов.
— Лишних — это каких?
— Твоих, маминых, Лены с работы, соседки.
— Шикарно. Следующий этап — запретить тебе смотреть в окно, потому что там общество.
— Марин, не надо издеваться. Мне и так тошно.
— Я не над тобой. Я над ситуацией, потому что если не язвить, я начну бить посуду, а посуды у тебя дорогой муж, похоже, и сам немало перебил.
Анна сжала пальцы.
— После аварии он изменился.
— Какой аварии?
Анна подняла глаза.
— Он сказал, что на работе был несчастный случай. Погиб человек. Не у них в офисе, а по дороге, что-то с подрядчиком. Сергей вернулся тогда ночью никакой. Рубашка грязная, руки дрожат. Сказал, чтобы я не спрашивала. Я и не спрашивала.
— Почему?
— Потому что он смотрел так, будто если я спрошу, он развалится. А потом он начал пить. Не каждый день в хлам, нет. У него же статус. Он пьёт аккуратно: хороший коньяк, дорогой виски, бокалы тонкие. Только человек всё равно становится пьяным, даже если пьёт из хрусталя.
— Он тебя трогал?
— Нет.
— Не ври мне.
— Он не бил. Толкал пару раз. За руку хватал. Один раз дверь перед лицом захлопнул так, что у меня губа разбилась. Сказал, что это я резко шла.
— Аня…
— Не смотри на меня так. Я сама знаю.
— Нет, не знаешь. Если бы знала, позвала бы меня раньше.
— Я стыдилась.
— Чего?
— Что я в таком живу. Что у меня дом, машина, кухня с островом, а я в этой кухне стою и боюсь спросить, будет ли он ужинать.
Марина несколько секунд молчала. Внизу что-то снова стукнуло.
— Слушай меня. Сейчас ты остаёшься с детьми. Я спускаюсь и разговариваю с этим князем тёмной прихожей.
— Нет.
— Да.
— Марин, ты не понимаешь, он сейчас не в себе.
— Понимаю. Поэтому и пойду я, а не Алиса с пирожком.
— Он может сорваться.
— Пусть попробует. Я громкая, вредная и умею звонить в полицию. И ещё, Ань, важное: если он начнёт угрожать, ты берёшь детей и выходишь на улицу к соседям. Не собираешь косметичку, не ищешь зарядку, не думаешь про мокрые ботинки. Просто выходишь. Поняла?
— Марина…
— Поняла?
— Да.
— Громче.
— Поняла.
— Вот. А теперь вытри лицо. У тебя тушь потекла. Не потому что ты слабая, а потому что косметика дрянь. Я тебе говорила, не покупай по акции.
Марина спустилась вниз. В гостиной Сергей стоял у окна, спиной к двери. На полу валялись осколки стеклянной чаши. Журнальный столик был сдвинут, ковёр мокрел от разлитой минералки.
— Ну что, — сказала она, — культурная программа продолжается? Сейчас будет номер с метанием ноутбука?
Сергей не обернулся.
— Уходите.
— Скучно. Вы это уже говорили. Давайте новую реплику.
— Вы не понимаете, куда лезете.
— Возможно. Зато я понимаю, что моя сестра боится собственного мужа. Этого пока достаточно.
Он резко повернулся.
— Ваша сестра драматизирует.
— Конечно. Женщины вообще обожают драматизировать. Особенно когда мужья бьют ладонями по столам, ломают вещи и выгоняют детей под дождь. Чисто женская фантазия.
— Я никого не бил.
— Поздравляю. Повесьте грамоту в туалете.
— Вы очень смелая, пока не знаете правды.
— Так расскажите. Или у вас правда такая элитная, что её только по абонементу выдают?
Сергей усмехнулся, но в этой усмешке не было силы.
— Вы думаете, я просто сволочь?
— Я думаю, вы ведёте себя как сволочь. Это не всегда одно и то же, но часто рядом.
Он опустился в кресло, будто из него внезапно вынули металлический стержень.
— Я убил человека.
Марина замолчала. Не потому что испугалась фразы, а потому что в комнате вдруг стало слышно, как на кухне Тимофей спрашивает: «А можно сахар два раза?», а Анна отвечает: «Можно, только размешай».
— Подробности, — сказала Марина тише.
— Вам зачем?
— Чтобы понять, вы сейчас исповедуетесь, пугаете меня или манипулируете.
— Я ехал после корпоративного ужина. Не пьяный в дрова. Две рюмки. Может, три. Я даже не чувствовал. У нас тогда сделка закрылась, все орали, поздравляли. Я собирался вызвать водителя, но начальник сказал: «Да брось, тут пятнадцать минут». И я поехал.
— Дальше.
— На выезде из посёлка ремонтировали дорогу. Знаки стояли криво, фонарь не работал. Мужчина переходил не по переходу. Или по переходу, я уже не знаю. Я помню только удар. Не как в кино. Не грохот. Такой тупой звук. Как мешок с цементом, только живой.
— Вы остановились?
— Сразу. Вышел. Он лежал на боку. Куртка задралась, телефон рядом мигал. Я вызвал скорую. Пытался говорить с ним. Он хрипел. Потом перестал.
— Полиция?
— Приехала. ДПС, следователь, скорая. Всё как положено. Я дышал в трубку. Показало. Не так чтобы много, но достаточно.
— И вас не посадили.
— Нет.
— Почему?
Сергей посмотрел на неё. Вот теперь в его лице появилась настоящая усталость — не поза, не злость, а серый провал.
— Потому что у меня был адвокат. Потому что начальник позвонил кому надо. Потому что запись с камеры на въезде «случайно» не сохранилась. Потому что эксперт написал, что пешеход появился внезапно. Потому что вдове передали деньги. Потому что в этой стране можно решить почти всё, если у тебя правильные номера в телефоне.
— А вдова?
— Что вдова?
— Она взяла деньги?
— Адвокат сказал, что да. Два миллиона сразу и потом ежемесячно. Я перевожу на счёт. Уже три месяца.
— На чей счёт?
— Не знаю. Через адвоката. Он сказал, так безопаснее, чтобы не было прямого контакта.
Марина тихо хмыкнула.
— Удобный у вас адвокат. Прямо мягкий чехол для совести.
— Не надо.
— Нет, надо. Вы три месяца платите человеку, которого не видели, через посредника, которому выгодно, чтобы вы молчали и боялись?
Сергей нахмурился.
— Вы хотите сказать, что я идиот?
— Я хочу сказать, что испуганные люди часто становятся идиотами. Богатые испуганные люди — особенно, потому что им сразу приносят дорогую упаковку для идиотизма.
— Вы ничего не знаете.
— Знаю. Я работала в МФЦ, Серёжа. Видела людей после аварий, долгов, разводов, наследства, мошенников, микрозаймов, похорон. У всех одна и та же фраза: «Мне сказали, так надо». А потом оказывается, что «так надо» было только тому, кто рядом держал ручку.
Он отвернулся.
— Я не могу спать.
— Это уже ближе к делу.
— Каждую ночь. Один и тот же момент. Фары, мокрый асфальт, его лицо. Хотя я почти не видел лица. Я придумал его, наверное. Но оно есть. Я захожу в ванную, включаю воду, чтобы Аня не слышала. Сижу на полу, как последний… Я не могу выйти к людям. Когда дети смеются — меня выворачивает. У него тоже были дети.
— Сколько?
— Двое. Мальчик и девочка.
— Имя погибшего?
— Круглов Илья Павлович.
Марина застыла.
— Повторите.
— Круглов Илья Павлович.
— Из Солнечного переулка?
Сергей медленно поднял голову.
— Откуда вы знаете?
Марина достала телефон.
— Потому что мир маленький, а Подмосковье вообще как коммуналка с забором. Аня мне присылала ваш адрес, я смотрела маршрут. Солнечный переулок — это рядом с вашей трассой. А ещё у меня в родительском чате девочка была, Соня Круглова. Мы с её матерью пересекались в больнице месяц назад. Она собирала документы на пособие и ругалась, что ей не хватает на реабилитацию сына после операции.
— Этого не может быть.
— Очень даже может. Как звали вдову?
— Лариса.
— Вот.
— Нет. Ей передали деньги.
— Кто сказал?
— Адвокат.
— Фамилия?
— Гордеев.
Марина засмеялась. Невесело, с открытой злостью.
— Прекрасно. Просто коллекция мерзавцев. Гордеев Аркадий?
— Да.
— Я его знаю. Не лично, слава богу. Он у моей соседки брата так «сопровождал» после ДТП. Деньги брал за всё: за звонок, за справку, за «поговорить с человеком». Потом выяснилось, что половина его разговоров была с собственным отражением.
Сергей встал.
— Вы сейчас врёте.
— Зачем?
— Чтобы… чтобы ударить побольнее.
— Сергей, я могу ударить и без фантазии. Но сейчас я говорю то, что знаю.
— Нет. Я перевёл уже почти три миллиона.
— Куда?
— На реквизиты, которые он дал.
— Покажите.
— Не буду.
— Тогда продолжайте сидеть в своём красивом доме и сходить с ума. Очень продуктивный план. Главное — жену держите под контролем, а то вдруг она случайно откроет окно и впустит реальность.
Он схватил телефон с подоконника, несколько секунд разблокировал дрожащими пальцами, потом открыл приложение банка и протянул ей экран.
— Вот.
Марина взглянула.
— Получатель — ООО «Правовой центр Форпост». Назначение платежа?
— Юридическое сопровождение и компенсационное урегулирование.
— Компенсационное урегулирование, — повторила Марина. — Какая сладкая гадость. Вдове, значит, платит общество с ограниченной совестью.
— Я не знал.
— Теперь знаете.
На пороге появилась Анна. Она, видимо, стояла там уже давно.
— Серёжа, это правда? Про человека?
Он закрыл глаза.
— Да.
— Ты сел за руль после алкоголя?
— Да.
— И три месяца молчал? Орал на меня, выгонял мою сестру, проверял телефон, потому что сам боялся?
— Я не знал, как сказать.
— А как орать — знал?
— Аня…
— Нет, ты послушай. Я три месяца думала, что схожу с ума. Что я плохая жена. Что не умею поддержать. Что ты устаёшь, а я лезу со своими разговорами, супом, мамой, Мариной, жизнью. А ты просто сделал из меня стенку, об которую бился головой.
— Я виноват.
— Это не волшебное слово. Оно ничего не чинит.
— Я знаю.
— Не знаешь. Если бы знал, сказал бы раньше.
Марина тихо добавила:
— И ещё он, похоже, платил не тем людям.
Анна посмотрела на экран телефона.
— То есть семья погибшего денег не получила?
— Пока похоже на это, — сказала Марина. — Надо проверять. Без самодеятельности, без ночных визитов к вдове с цветами и покаянием, как в плохом сериале. Нужен нормальный адвокат, не этот Гордеев, и психолог. И документы. Все переводы, все сообщения, всё.
Сергей сел обратно.
— Я не выдержу.
Анна неожиданно ответила жёстко:
— Выдержишь. Ты же выдерживал делать вид, что ты хозяин жизни. Теперь выдержишь быть человеком.
Он посмотрел на неё, и впервые за вечер не нашёл, чем ударить в ответ.
— Ты уйдёшь?
— Не знаю.
— Ань…
— Не начинай. Я правда не знаю. Сегодня я никуда не уйду, потому что наверху мокрые дети, у Марины чемодан, а на улице дождь. Но если ты ещё раз закричишь на меня или на них, я уйду сразу. Не завтра. Не после разговора. Не когда ты успокоишься. Сразу.
— Я понял.
— Нет, повтори.
— Если я закричу, ты уйдёшь.
— И вызову полицию, если будет надо.
— Да.
— И телефон мой ты больше не берёшь.
— Да.
— И завтра мы едем к нормальному юристу.
— Да.
— И ты перестаёшь пить.
Он молчал слишком долго.
Марина подняла брови.
— Вот тут, видимо, у человека закончилась подписка на раскаяние.
Сергей тихо сказал:
— Я попробую.
Анна покачала головой.
— Нет. «Попробую» — это когда человек покупает кефир другой марки. Тут или да, или я собираю вещи.
— Да. Перестаю.
Из кухни донёсся голос Алисы:
— Мам! Глеб уронил пирожок в чай!
Марина крикнула:
— Достаньте ложкой и не делайте из этого трагедию! У нас тут взрослая версия того же самого!
Сергей вдруг нервно рассмеялся. Смех вышел короткий, рваный, почти некрасивый.
— Я ведь их испугал.
— Да, — сказала Анна. — И меня.
— Я не хотел.
— Все так говорят. Запомни: детям и женщинам не легче от того, что их пугали без злого умысла.
Он кивнул.
— Можно я… извинюсь?
— Можно. Только нормально. Не «если я кого-то обидел», не «вы меня неправильно поняли», не «я был не в ресурсе». Просто извинись.
Они вошли на кухню втроём. Дети сидели за столом, перед каждым стояла кружка. На тарелке лежали пирожки, один действительно плавал в чае, как трагический кораблик. Тимофей держал ложку и смотрел на него с научным интересом.
Сергей остановился у двери.
— Ребята.
Дети притихли.
— Я вёл себя плохо. Я накричал. Я вас напугал. Вы в этом не виноваты. Простите меня.
Алиса смотрела серьёзно, как маленький прокурор.
— А вы больше не будете кричать?
— Постараюсь не кричать.
— Мама говорит, «постараюсь» — это когда взрослый заранее оставляет себе дырку.
Марина поперхнулась чаем.
Сергей опустил глаза.
— Не буду.
— А если будете?
— Тогда ваша тётя Аня уйдёт. И правильно сделает.
Алиса подумала.
— Ладно. Только пирожок уже испорчен.
— Я закажу пиццу, — сказал Сергей. — Если вы хотите.
Глеб оживился:
— С колбасой?
— С колбасой.
Тимофей спросил:
— И без грибов? Грибы как резина с земли.
— Без грибов.
Марина села на табурет.
— Вот видишь, Сергей, первый конструктивный диалог за вечер. Надо было сразу говорить с теми, кто знает, чего хочет.
Позже, когда дети уснули в гостевой комнате поперёк кровати, как уставшие щенки, а Алиса, не доверяя миру, положила мамин телефон под подушку, взрослые снова собрались на кухне. Пицца остыла. Дождь бил по стеклу. В доме наконец-то было не тихо, а нормально: где-то капала батарея, гудел холодильник, Марина скребла ногтем засохший сыр с коробки.
— Давайте без героизма, — сказала она. — Завтра воскресенье. Нормального юриста найти можно, но не первого из рекламы «спасём от всего». Я позвоню своей бывшей начальнице, у неё муж адвокат по уголовным делам, нормальный, скучный, без золотых часов. Скучные специалисты — лучшие, они не продают надежду килограммами.
— Я соберу документы, — сказал Сергей. — Переводы, переписки с Гордеевым, постановления.
Анна спросила:
— У тебя есть постановления?
— В кабинете. В сейфе.
— Конечно, в сейфе. А я думала, там только доллары и твоя гордость.
Он устало посмотрел на неё.
— Я заслужил.
— Да. И это не значит, что я буду добивать. Просто я злюсь. Очень.
— Злись.
— Спасибо за разрешение.
Марина фыркнула.
— Уже лучше. Ань, держи этот тон. Он тебе идёт больше, чем шёпот.
Сергей потёр лицо.
— Я боялся, что если скажу тебе, ты посмотришь на меня как на убийцу.
Анна долго молчала.
— Я сейчас на тебя так и смотрю. Частично. И ещё как на мужа, который оставил меня одну в этом доме, хотя физически был рядом. И как на человека, который натворил страшного, а потом решил, что его страх важнее всех остальных. Но ещё я смотрю и думаю: если ты завтра действительно начнёшь разгребать, может быть, ты не окончательно пропал.
— А если меня посадят?
— Не знаю.
— Ты будешь ждать?
— Серёжа, не превращай это в мелодраму. Сейчас не сцена у забора колонии. Сейчас кухня, коробка от пиццы и трое детей наверху. Давай решать ближайшие сутки.
Он кивнул.
Марина вдруг подняла телефон.
— Нашла.
— Что? — спросила Анна.
— Страницу Ларисы Кругловой. Смотрите.
На экране была фотография женщины лет тридцати пяти с усталым лицом и мальчика в инвалидной коляске у подъезда типовой девятиэтажки. Под фото текст: «Спасибо всем, кто помогает. После смерти мужа стало тяжело. Документы на компенсацию до сих пор не продвинулись. На лекарства и занятия нужно…»
Сергей отшатнулся.
— Дайте.
Он прочитал. Потом ещё раз. Лицо его менялось медленно, как меняется небо перед грозой.
— «Компенсацию до сих пор не продвинулись», — сказал он. — Значит, ничего.
— Похоже, да, — ответила Марина.
— Я платил Гордееву.
— Да.
— Я думал, помогаю им.
— Вы думали, покупаете возможность не смотреть им в глаза, — сказала Анна. — Это разные вещи.
Он не стал спорить.
— Там есть номер карты?
— Сергей, — Марина убрала телефон, — не надо сейчас бросаться переводить деньги, чтобы стало легче. Это опять будет про тебя. Сначала юрист. Потом официальный контакт. Потом помощь так, чтобы она дошла. И, возможно, признание. Но не ночью, не в панике и не через меня.
— Я хочу ей написать.
— Хотеть полезно. Делать надо с головой.
Анна тихо сказала:
— А я хочу написать себе прежней и сказать, чтобы она не молчала.
Марина повернулась к ней.
— Можешь написать нынешней. Нынешняя тоже неплохо справилась.
— Я не справилась. Ты приехала.
— А почему я приехала, знаешь?
— Потому что я позвала.
— Не только.
Анна нахмурилась.
Марина достала из сумки маленький блокнот, мятый билет и вдруг смутилась, что с ней бывало редко.
— Ты мне позавчера голосовое прислала. Пустое почти. Двенадцать секунд. Там шум воды и он на фоне говорит: «Закрой рот, Анна». Я сначала подумала, случайно. Потом послушала ещё раз. Потом купила билеты. Детей взяла, потому что оставить было не с кем, это правда. Но я ехала не отдыхать. Я ехала смотреть, жива ты тут или уже превратилась в мебель.
Анна смотрела на неё, и лицо у неё стало совсем детским.
— Я не помню, что отправляла.
— Вот и хорошо. Значит, твоя рука оказалась умнее твоей головы.
Сергей закрыл лицо руками.
— Господи.
Марина резко сказала:
— Не надо сейчас «Господи» так, будто это вы главный пострадавший. Главная пострадавшая здесь сидела напротив вас и боялась дышать громче чайника.
— Я понимаю.
— Понимай быстрее.
Анна взяла стакан воды, отпила и поставила обратно.
— Марин, ты останешься?
— Конечно. Я же не ради вашего дизайна сюда пёрлась. Хотя лестница ничего, удобно убегать вниз с драматическим видом.
Сергей поднялся.
— Я постелю в кабинете. Сам лягу на диване внизу.
Анна сказала:
— Нет. Ты сегодня спишь в гостиной. Кабинет мне нужен.
— Зачем?
— Я хочу посмотреть документы.
— Сейчас?
— Да. Я три месяца жила в неведении. Ночь как-нибудь переживу.
Он хотел возразить, но Марина посмотрела так, что даже холодильник, кажется, стал работать тише.
— Хорошо, — сказал он. — Я принесу.
В кабинете пахло бумагой, кожаным креслом и тем самым мужским одиночеством, которое часто принимают за деловитость. Сергей открыл сейф. Достал папку. Сверху лежал договор с Гордеевым, копии протоколов, распечатки переводов, визитки, чек из ресторана в ночь аварии.
Анна листала молча. Марина стояла рядом. Сергей сидел на краю дивана и смотрел в пол.
— Вот, — Анна постучала пальцем по одному листу. — Здесь время ДТП — 23:48.
— Да.
— А чек из ресторана закрыт в 23:41.
— Я сразу уехал.
— От ресторана до выезда из посёлка минимум пятнадцать минут. Даже ночью.
Сергей нахмурился.
— Что?
Марина наклонилась.
— Аня права. Я сегодня ехала от станции мимо этого ресторана. Там светофор, лежачие, поворот. Семь минут — если лететь и если дороги пустые.
— Я не помню точно, — сказал Сергей. — Может, чек закрыли позже. Может, раньше.
Анна взяла другой лист.
— А здесь показания охранника: машина выехала с парковки в 23:31.
— Дай.
Он схватил бумагу, прочитал, побледнел.
— Я не видел этого.
— Конечно, — сказала Марина. — Вы же платили человеку, чтобы он видел за вас.
Анна медленно произнесла:
— Серёж, а ты уверен, что был за рулём?
Он поднял на неё глаза.
— Что?
— Ты сказал, начальник уговаривал тебя ехать. Кто был с тобой?
— Никто. Кажется.
— Кажется?
— Я помню, как вышел из ресторана. Помню ключи. Помню удар. Между этим… кусками.
Марина тихо сказала:
— Две-три рюмки обычно не стирают человеку куски памяти. Если только рюмки были ведёрками или в них было что-то ещё.
Сергей смотрел на папку так, будто она могла укусить.
— Нет.
Анна продолжила листать.
— Здесь нет схемы с подписью второго свидетеля. Только копия. А где оригинал?
— У Гордеева.
— Удобно, — сказала Марина.
Сергей вдруг встал.
— Мой регистратор.
— Что регистратор?
— Он был в машине. Гордеев сказал, запись испорчена. Файл битый. Но карту памяти он вернул. Я её бросил в ящик, не мог смотреть.
— Где?
— В гараже. В бардачке старой «Шкоды». Я после аварии пересел на новую, ту продал через салон, а вещи вытащили.
Марина уже шла к двери.
— Одевайтесь.
Анна посмотрела на часы.
— Сейчас почти два ночи.
— И что? У правды рабочий день ненормированный.
В гараже было холодно. Пахло резиной, пылью и зимней омывайкой. Сергей открыл старый пластиковый ящик с проводами, страховками, тряпками и каким-то вечным автомобильным мусором. Карта памяти нашлась в маленьком прозрачном пакете.
— Компьютер читает? — спросила Марина.
— Должен.
Они вернулись в кабинет. Сергей вставил карту через переходник. Несколько секунд ноутбук думал. На экране появились файлы.
Последний был датирован той ночью.
— Не открывай один, — сказала Анна.
— Я не один.
Он нажал.
Картинка дёрнулась: тёмная парковка ресторана, мокрый асфальт, голос начальника Сергея, плотный, весёлый: «Серый, ты вообще никакой, дай ключи». Потом сам Сергей, невнятный за кадром: «Я нормально». Потом чужая рука закрывает объектив на пару секунд. Дальше запись уже с дороги. За рулём виднелись не руки Сергея. На запястье — массивные часы с чёрным ремешком. Сергей таких не носил. Он сидел, судя по отражению в боковом стекле, на пассажирском сиденье, голова откинута.
Анна шепнула:
— Это не ты.
Сергей молчал.
На записи машина неслась по мокрой дороге. Голос начальника сказал: «Проскочим». Потом фары, силуэт человека, резкий удар, мат, тормоза. Сергей на видео дёрнулся, проснулся, закричал: «Что ты сделал?» Запись оборвалась через минуту, когда та же чужая рука выдернула регистратор.
В кабинете стояла такая тишина, что было слышно, как наверху во сне кашлянул ребёнок.
Марина первой выдохнула:
— Вот это уже не семейная драма. Это уголовная помойка с хорошими связями.
Сергей медленно сел.
— Они заставили меня поверить.
Анна посмотрела на него.
— Нет. Они воспользовались тем, что ты сам был готов поверить в самое страшное, лишь бы не разбираться.
— Я был пьян.
— Был. И это тоже твоя вина. Но за рулём был не ты.
Он закрыл рот ладонью. Глаза у него покраснели, но он не плакал. Будто слёзы застряли где-то в грудной клетке.
— Илья всё равно погиб.
— Да, — сказала Марина. — И его семье всё равно нужна правда, деньги и нормальное расследование. Только теперь у вас есть не только вина, но и доказательство. Не вздумайте нести его Гордееву.
— Нет.
— Копии сделаем сейчас. Три. На флешку, в облако, мне на почту. И утром — к адвокату. Настоящему. Потом заявление.
Сергей поднял глаза на Анну.
— Ты мне веришь?
Она долго смотрела на него.
— Я верю записи. Тебе — пока учусь заново.
Он кивнул, и в этом кивке впервые не было обиды.
— Справедливо.
Марина хлопнула ладонью по столу.
— Ну что, семья. Поздравляю, у нас появилась программа на воскресенье: юрист, копии, заявление, разговор с вдовой, психотерапевт, и где-нибудь между этим — купить детям нормальные булки, потому что вокзальная еда — это отдельное преступление.
Анна вдруг засмеялась. Тихо, устало, почти без радости, но засмеялась. Потом смех сорвался, и она заплакала. Марина обняла её, Сергей сделал движение к ним и остановился.
Анна сама сказала:
— Иди сюда. Только не думай, что это всё отменяет.
— Не думаю.
— И не думай, что я теперь буду тебя жалеть, потому что ты тоже жертва.
— Не думаю.
— И не смей больше решать за меня, что я выдержу, а что нет.
— Не буду.
Марина пробормотала:
— Записать бы на диктофон, а то утром у некоторых мужчин амнезия по обязательствам.
Сергей неожиданно ответил:
— Запишите. Мне полезно.
Утром дом выглядел так, как выглядят дома после ночи, когда в них рушится старая жизнь: чашки стояли где попало, на полу лежала детская кофта, в прихожей сохли ботинки, а на кухне почему-то пахло не катастрофой, а овсянкой. Алиса сидела за столом и смотрела на взрослых подозрительно.
— Вы всю ночь ругались? — спросила она.
Марина налила ей какао.
— Нет. Мы всю ночь выясняли, кто тут самый большой дурак.
— И кто?
Марина посмотрела на Сергея.
Он сам сказал:
— Пока я лидирую.
Алиса удовлетворённо кивнула.
— Главное — признавать.
Анна стояла у окна с телефоном. На экране была открыта страница Ларисы Кругловой. Фотография мальчика, сбор, короткие благодарности незнакомым людям за пятьсот рублей, за тысячу, за «держитесь». Анна тихо сказала:
— Серёж.
— Да?
— Ты вчера хотел, чтобы все ушли, потому что чужая боль мешала тебе жить.
— Да.
— А она всё это время жила в десяти минутах отсюда. Без денег, без правды, без мужа. И мы ездили мимо её дома в супермаркет за кофе по акции.
Он подошёл и встал рядом, не касаясь её.
— Я знаю.
— Нет. Теперь начинаешь знать.
Марина, застёгивая детскую куртку, добавила:
— Вот это и есть взрослость, Серёжа. Не когда у тебя дом с колоннами и машина с подогревом руля. А когда ты наконец понимаешь, что твой забор не заканчивает мир.
Он посмотрел в окно. Дождь прекратился. На мокрой дороге стояли лужи, в которых отражалось серое небо и их слишком большой дом.
— Я думал, если спрячусь, станет тише, — сказал он.
Анна ответила:
— Стало только страшнее.
— Я пойду до конца.
— Пойдём, — поправила она. — Но не потому, что я обязана. А потому что я сама так решила. Разницу запомни.
Сергей кивнул.
В прихожей Глеб дёрнул Марину за рукав:
— Мам, а мы ещё приедем к тёте Ане?
Марина посмотрела на Анну. Анна посмотрела на Сергея. Сергей медленно выдохнул.
— Приедете, — сказал он. — Только в следующий раз я заранее куплю сок и уберу стеклянные штуки подальше.
Алиса прищурилась:
— И кричать не будете?
— Не буду.
— Мы проверим.
— Проверяйте.
Марина открыла дверь, впуская в дом холодный свежий воздух.
— Ну вот. Наконец-то в этом дворце кто-то установил нормальные правила.
Анна вдруг почувствовала, что дом не стал безопасным за одну ночь, не превратился в открытку и не очистился от всего плохого. На кухне всё ещё лежали осколки, в папке — страшные бумаги, впереди были заявления, адвокаты, вдова, начальник с часами на чёрном ремешке и много правды, от которой будет тошнить. Но впервые за три месяца Анна не боялась звука собственного голоса.
— Марин, — сказала она, — ты котлеты-то свои оставишь?
— Ещё чего. Это стратегический запас. Но две дам. За хорошее поведение.
— Моё или его?
Марина усмехнулась:
— Твоё. Его мы пока держим на испытательном сроке.
Сергей не обиделся. Только взял веник, совок и молча пошёл в гостиную собирать стекло. Не демонстративно, не с видом мученика, а просто потому, что разбил — значит, убирай.
Анна смотрела ему вслед и думала, что иногда неожиданный поворот — это не чудо, не спасение и не внезапная справедливость. Иногда это сестра с чемоданом, трое мокрых детей, случайно отправленное голосовое и маленькая карта памяти, которую кто-то не догадался выбросить. А ещё — момент, когда человек, привыкший быть хозяином, впервые берёт в руки совок и понимает: начинать придётся именно с осколков.
«Ноги моей здесь больше не будет!» — кричала мать… А я молча выдирала её грядки с корнем