— Ты это чем пол помыла, Катерина? — Нина Степановна стояла посреди кухни в домашних тапках с помпонами и смотрела вниз так, будто под ногами у неё лежал не линолеум, а протокол преступления. — Тряпкой из подъезда? Разводы же. У нормальной женщины пол блестит, а у тебя всё как в вокзальном туалете.
— Нина Степановна, вы в семь утра специально приехали пол инспектировать? — Катя не обернулась. Она резала хлеб, и нож так сухо стучал о доску, что Роман на табурете поморщился.
— Не язви. Я зашла к сыну. Между прочим, родному. Или мне уже пропуск оформлять надо?
— Лучше бы звонок освоили. Он на двери висит, не декоративный.
— Рома, ты слышишь, как она со мной разговаривает? — свекровь резко повернулась к сыну. — Я мать, а она меня как соседку с помойки встречает.
Роман подул на чай и уткнулся в кружку.
— Кать, ну правда, чего ты с утра заводишься?
Катя положила нож.
— Я завожусь? Твоя мама вошла своим ключом, пока я в ванной была. Потом сказала, что у меня полотенца висят «как у одинокой пьющей женщины». Теперь пол нюхает. А завожусь я.
— Ключ мне сын дал, — Нина Степановна вскинула подбородок. — Значит, имею право.
— На что? На рейды?
— На заботу. Но тебе это слово незнакомо. Ты только счета считать умеешь и лицо делать несчастное.
— Лицо у меня такое, потому что я три года живу в передаче «Суд идёт», только судья у нас в халате и с авоськой.
Роман поставил кружку.
— Кать, хватит. Мам, и ты тоже. Я на работу опоздаю.
— На работу он опоздает, — фыркнула Катя. — Вчера на работу он тоже опоздал, потому что до двух ночи «танчики» спасал. Страна без тебя бы рухнула.
— Ты опять начинаешь? — Роман нахмурился. — Я вообще-то устал.
— От чего? От дивана? У него уже форма твоей спины.
— Вот! — Нина Степановна хлопнула ладонью по столу. — Я же говорила, Ромочка, она тебя не уважает. Мужчина приходит домой, а его пилят. Поэтому у вас детей нет. В таком климате даже фикус бы не выжил.
Катя медленно повернулась.
— Про детей ещё одно слово — и я эту вашу авоську выставлю на лестницу. Вместе с вами.
— Угрожаешь пожилой женщине? Прекрасно. Рома, запоминай. Завтра она тебя с вещами выставит.
— Завтра? — Катя усмехнулась. — Почему завтра? Я уже сегодня могу, только он вещи сам не соберёт. У него носки по квартире второй день мигрируют, как перелётные птицы.
Роман резко встал.
— Ты можешь нормально разговаривать? Без этих своих спектаклей?
— Нормально? Хорошо. Нормально: твоя мать каждый день лезет в нашу жизнь, ты молчишь, я работаю за двоих, ипотеку тяну, еду покупаю, ещё и должна улыбаться, пока мне объясняют, что я бракованная жена.
— Не за двоих ты работаешь, — обиделся Роман. — Я тоже зарабатываю.
— Когда?
— У меня заказы бывают.
— Бывают дожди в ноябре. Только на них ипотеку не платят.
Нина Степановна прищурилась.
— Вот она, настоящая баба. Деньгами тычет. А сама откуда вылезла? Из своей общаги бухгалтерской? Если бы не мой сын, ты бы до сих пор комнату с тараканами снимала.
— Если бы не ваш сын, я бы уже спокойно жила в этой самой комнате и никто бы не рассказывал мне, что кастрюля должна стоять ручкой на восток.
— Не смей смеяться над порядком.
— Это не порядок. Это оккупация.
Роман схватил телефон со стола.
— Всё. Я ухожу. Разбирайтесь сами.
Катя посмотрела на него и тихо спросила:
— Конечно. Твоя любимая тактика: дымовая завеса и тапки в прихожей.
— Мне надоело быть крайним.
— Ты не крайний, Рома. Ты центр этой проблемы. Просто тебе удобно прикидываться мебелью.
Нина Степановна ахнула.
— Мебелью она его назвала! Сына моего! Да ты кто такая вообще?
— Жена. Пока ещё.
Роман застыл у двери.
— Что значит «пока»?
Катя вытерла руки полотенцем.
— То и значит. Мне вчера звонили из нотариальной конторы. Умерла тётя Вера. Оставила мне дом в Тарусе. Маленький, старый, но мой. Я поеду оформлять наследство.
Нина Степановна рассмеялась так резко, что ложка в чашке звякнула.
— Дом? Тебе? Господи, кому только недвижимость не достаётся. И что ты с этим сараем делать будешь? Кур держать?
— Продам.
— Что?
— Продам дом. Куплю себе студию. Или хотя бы первый взнос внесу. И съеду.
Роман медленно опустил телефон.
— Ты серьёзно?
— Первый раз за долгое время.
— Ты решила за моей спиной?
— За твоей спиной у нас только мама ходит. Я решила за себя.
Нина Степановна шагнула к ней.
— Значит, так. Ничего ты продавать не будешь. У тебя муж есть. Семья. Такие вопросы решаются вместе.
— Мы вместе даже мусор вынести не можем решить. Ты говоришь: «Рома устал». Он говорит: «Я потом». Я выношу.
— Не умничай. Дом твой — значит, и Ромин. Вы в браке.
— Наследство не делится. Я уже прочитала.
Свекровь побледнела, но быстро собралась.
— Начиталась в интернете, юристка сельская. Нотариус тебе объяснит, что без мужа ты никто.
— Вот и проверим.
— Катя, — Роман заговорил мягче. — Ну не надо рубить. Давай съездим, посмотрим. Может, правда дача получится. Летом туда, шашлык, мама зелень посадит.
Катя посмотрела на него почти с жалостью.
— Рома, ты последний раз уголь разжигал так, что соседка пожарных вызвала. А твоя мама зелень посадит только на моей нервной системе.
— Ты злая стала.
— Я не злая. Я трезвая.
— Это моя мать.
— А я твоя жена.
— Мать одна.
— Жена тоже могла быть одна, если бы ты хоть раз выбрал её не на словах.
Нина Степановна встала между ними.
— Не слушай её, сынок. Она тебя ломает. Ей квартира нужна, чтобы чужих мужиков водить.
Катя усмехнулась.
— Да, конечно. Первым приглашу сантехника. Он хотя бы кран чинит без совета мамы.
Роман сжал кулаки.
— Ты перегибаешь.
— Нет. Я только начала говорить ровно то, что три года глотала.
Через два дня они встретились у нотариуса. Катя пришла раньше, с папкой документов и комком в горле. На улице моросил мелкий дождь, такси брызгали по лужам, а у подъезда конторы стояли Роман и Нина Степановна, будто пришли не к нотариусу, а на похороны её надежды.
— Ты нас даже не предупредила, — сказал Роман.
— Я сказала время. Вы пришли.
— Мы пришли, потому что иначе ты бы всё провернула одна, — отрезала Нина Степановна. — Я не позволю тебе обворовать семью.
Катя устало посмотрела на неё.
— Какая у вас ловкая арифметика. Моё наследство — семейное. Моя зарплата — семейная. Ваши замечания — личное хобби.
— Не хами. Ты сейчас стоишь на пороге большой ошибки.
— Я три года стою внутри неё.
В кабинете нотариус, сухая женщина с серебристыми волосами, выслушала их минут пять. На шестой сняла очки.
— Граждане, я понимаю, у вас эмоциональная ситуация, но документы ясны. Дом и земельный участок переходят Екатерине Павловне по завещанию. Это её личное имущество.
Нина Степановна наклонилась вперёд.
— А муж? Он что, мебель?
Катя тихо фыркнула.
Нотариус даже бровью не повела.
— Супруг права собственности на это имущество не приобретает.
— Даже если она в браке?
— Даже если она в браке.
— А если она потом продаст?
— Имеет право.
— А если мы против?
— Ваше несогласие юридического значения не имеет.
Нина Степановна открыла рот, закрыла, снова открыла.
— Вы понимаете, что рушите семью?
Нотариус сложила бумаги в папку.
— Семьи рушат обычно не нотариусы.
Катя едва не улыбнулась. Роман сидел красный, потирал переносицу.
На улице Нина Степановна сорвалась первой.
— Довольна? Добилась? Тебе чужая тётка важнее мужа?
— Тётка, как вы выражаетесь, за всю жизнь ни разу не назвала меня пустоцветом.
— Потому что видела тебя два раза.
— И этого ей хватило, чтобы оставить мне дом. А вам трёх лет не хватило, чтобы оставить мне хоть немного воздуха.
Роман схватил Катю за рукав.
— Поговорим без мамы.
— Нет, Рома. Теперь как раз при маме. Она же у нас семейный отдел кадров.
— Катя, ну я не хочу развода.
— А чего ты хочешь?
— Чтобы всё было нормально.
— Нормально — это как? Я молчу, твоя мама командует, ты лежишь?
— Ты всё выставляешь так, будто я чудовище.
— Нет. Чудовище хотя бы активное. Ты просто удобный.
Нина Степановна прошипела:
— Сын, не унижайся. Она почувствовала деньги и показала лицо.
— Я показала лицо, потому что перестала его прятать.
Дом в Тарусе оказался не сказочным наследством, а обычной старой постройкой с просевшим крыльцом, облупленной зелёной краской и яблоней, которая росла так криво, будто тоже устала жить в этой стране. Внутри пахло пылью, лекарствами и старыми газетами. Катя ходила по комнатам, трогала подоконники, смотрела на печку и думала: «Вот она, свобода. С паутиной и мышиной дырой у плинтуса, но свобода».
Роман приехал с ней. Без матери — как выяснилось, временно.
— Слушай, — сказал он, оглядывая потолок. — Тут, конечно, ремонт нужен. Но если вложиться…
— Вложиться чем?
— Ну постепенно.
— Рома, у нас ванна течёт второй месяц. Ты постепенно купил только новый коврик для мышки.
— Опять ты.
— Да, опять реальность.
Он сел на табурет, который скрипнул под ним угрожающе.
— Кать, а может, не продавать? Ну правда. Можно сдавать летом. Люди же снимают дома. Мама говорит, сейчас модно — экотуризм.
— Мама уже и тут говорит?
— Она просто переживает.
— Она переживает, что я уйду из-под её каблука. За тебя, кстати, меньше.
— Неправда.
Катя посмотрела на него.
— Ром, скажи честно. Ты сам чего хочешь?
Он молчал так долго, что за стеной мышь успела пробежать туда и обратно.
— Я хочу, чтобы ты перестала воевать с мамой.
— То есть чтобы я сдалась.
— Чтобы ты была мудрее.
— Замечательное слово. Его обычно говорят женщине, когда от неё хотят бесплатного терпения.
В дверях послышался голос Нины Степановны:
— А я говорила, что она всё перевернёт. Рома, ты вечно ведёшься.
Катя обернулась.
— Вы на автобусе? Или по запаху контроля дошли?
Свекровь вошла, отряхивая плащ.
— Я приехала посмотреть, что за имущество ты собралась пустить по ветру. И сразу вижу: продавать нельзя.
— Почему?
— Земля хорошая. Дом можно привести в порядок. Мы летом сюда будем приезжать.
— Мы?
— Ну а кто? Семья.
— Нина Степановна, вы слово «семья» используете как универсальный ключ от чужих дверей.
— Это не чужая дверь. Мой сын твой муж.
— Но дом мой.
— Сегодня твой, завтра общий. Люди живут не по бумажкам.
— Вы как раз живёте только по тем бумажкам, где вам выгодно.
Роман встал между ними.
— Ну хватит. Катя, давай спокойно. Мама, не дави.
— Я давлю? — свекровь повернулась к нему. — Я пытаюсь спасти тебя. Она продаст дом, купит себе нору и выставит тебя. А ты потом куда? Ко мне? Конечно, ко мне. Я тебя приму. Я мать. Только ты будешь уже сломанный.
— Он не ваза, чтобы его ломать, — сказала Катя. — Хотя хрупкость впечатляет.
— Я не обязана слушать оскорбления.
— Вы их обычно раздаёте, непривычно, понимаю.
Через неделю в их кухне появилась риелтор Марина — женщина в сером пальто, с короткой стрижкой и глазами человека, который видел и наследников, и алкоголиков, и наследников-алкоголиков в одном подъезде.
— Дом не новый, — сказала Марина, листая документы. — Но участок хороший, пятнадцать соток, подъезд нормальный, газ рядом. Если без жадности, за пять с половиной уйдёт. Если подождать — можно больше.
Катя выдохнула.
— Пять с половиной?
— Да. Только вам надо быть готовой к нервам. Наследственная недвижимость редко продаётся без родственников с идеями.
Нина Степановна, сидевшая на краю дивана, прищурилась.
— Девушка, вы бы выбирали выражения.
— Я выбираю самые мягкие, — спокойно ответила Марина. — По опыту.
— Мы продавать не будем.
— Кто «мы»?
— Семья.
Марина посмотрела в документы.
— Собственник один. Екатерина Павловна.
— Не надо мне тут бумажками махать, — свекровь повысила голос. — Я жизнь прожила.
— Это чувствуется, — сказала Марина. — Особенно по тому, как вы распоряжаетесь чужим.
Катя накрыла рот ладонью, чтобы не рассмеяться.
Роман покраснел.
— Марина, давайте без конфликта.
— Я без конфликта. Конфликт у вас уже живёт, я просто оцениваю ущерб.
Нина Степановна вскочила.
— Рома, ты слышал? Она нас оскорбляет в нашем доме!
Катя подняла глаза.
— В нашем? Нина Степановна, вы даже тапки сюда свои притащили без приглашения.
— Потому что у вас холодный пол! О сыне никто не думает.
— Ему тридцать шесть. Пусть наденет носки.
Роман тихо сказал:
— Кать, ну зачем при чужих?
— Потому что при своих ты глухой.
Покупатели нашлись быстро: семейная пара из Калуги, спокойные, немногословные. Они прошли по дому, посмотрели участок, спросили про электричество. Нина Степановна появилась в самый неподходящий момент — в платке, с банкой солёных огурцов, будто специально изображала коренную хозяйку.
— А вы знаете, что здесь весной вода стоит? — сказала она покупательнице. — По колено. И крыша течёт. И сосед пьющий.
Катя обернулась.
— Нина Степановна, вы что делаете?
— Правду говорю.
Покупатель нахмурился.
— Нам Марина говорила, что подтопления нет.
— А она что, тут жила? — свекровь скривилась. — Я вот всё знаю.
— Вы были здесь второй раз, — сказала Катя.
— Мне достаточно одного взгляда.
Марина подошла ближе.
— Нина Степановна, если вы ещё раз будете мешать показу, я вызову участкового. И поверьте, у него будет чудесный день: вместо пьяных на лавочке — родственница с фантазией.
— Да как вы смеете!
Покупатели переглянулись. Сделка тогда сорвалась. Катя вечером сидела на кухне и смотрела на остывший чай.
— Ты доволен? — спросила она Романа.
— Я-то при чём?
— Она без тебя не знала бы время показа.
Он отвёл глаза.
— Я сказал случайно.
— Случайно? Как пароль от банка случайно сообщают мошенникам?
— Не сравнивай.
— Сравниваю. Потому что результат одинаковый: у меня снова минус.
— Мама переживает.
— Рома, у тебя мама как пожарная сигнализация, которая сама поджигает шторы.
Он вздохнул.
— Ты не понимаешь. У неё давление.
— А у меня что? У меня, видимо, запасная нервная система в кладовке.
— Катя, ну давай договоримся. Продашь дом — часть денег вложим в ипотеку, часть оставим, часть маме поможем.
Катя медленно подняла голову.
— Маме?
— У неё кредит.
— Какой кредит?
Он замялся.
— Небольшой.
— Сумма.
— Ну… около семисот.
— Семисот тысяч?
— Она брала, когда у меня с работой было плохо.
— Подожди. Когда это у тебя с работой было хорошо?
— Не начинай.
— Я начинаю. Семьсот тысяч ваша мама взяла зачем?
Роман молчал.
Катя почувствовала, как внутри стало холодно.
— Рома. Зачем?
— Я хотел раскрутиться. Вложиться в оборудование. Потом один знакомый предложил тему…
— Какую тему?
— Ставки.
Она рассмеялась. Один раз, коротко.
— Ставки. Прекрасно. То есть я три года экономила на колготках, покупала курицу по акции, считала коммуналку, а ты ставил на мужиков, которые бегают за мячом?
— Я хотел быстро закрыть долги.
— Какие долги?
Нина Степановна, появившаяся в дверях кухни, сказала глухо:
— Не ори на него.
Катя даже не удивилась.
— Вы всё знали.
— Я мать.
— Нет. Вы соучастник.
— Я спасала сына.
— От чего? От последствий его тупости?
— Не смей!
— Смею. Сколько он должен?
Роман сел.
— Полтора.
— Миллиона?
— Сейчас уже больше. Проценты.
Катя закрыла глаза.
— И вы хотели мой дом.
Нина Степановна заговорила быстро:
— Не твой дом, а шанс сохранить семью. Ты бы продала, закрыли бы долги, жили бы дальше. Что страшного? Муж оступился. Женщина должна поддержать.
— Женщина должна поддержать, когда муж сломал ногу, а не когда он сломал ей жизнь и спрятался за мамину юбку.
— Ты жестокая.
— Я поздно стала жестокой. Надо было раньше.
Роман тихо сказал:
— Кать, я хотел сказать.
— Когда? После сделки? Когда деньги уже ушли бы в эту яму?
— Я боялся.
— Ты всегда боишься. Маму расстроить боишься, мне правду сказать боишься, работать нормально боишься. Зато ставить не боялся.
— Я дурак, да. Довольно?
— Нет, Рома. Недовольно. Дурак — это когда соль вместо сахара в чай. А ты взрослый мужик, который решил, что жена — банкомат с функцией терпения.
Нина Степановна заплакала. Слёз у неё всегда было ровно столько, сколько нужно для давления.
— Катя, ну куда ты его бросишь? Он пропадёт.
— Он уже пропал. Просто вы делали вид, что это семейная традиция.
— Я всё для него делала.
— Вот в этом и беда. Вы всё делали за него. А теперь хотите, чтобы я расплатилась.
На следующий день Катя сменила замки. Роман пришёл вечером, долго звонил, потом стучал.
— Кать, открой. Ну не делай так.
Она стояла за дверью.
— Говори через дверь. Она хотя бы не перебивает.
— Мне вещи нужны.
— Список напиши. Передам.
— Это моя квартира тоже.
— Пока да. Но заходить ты будешь, когда я дома и когда я согласна. После вчерашнего я не уверена, что у меня не исчезнет паспорт или документы.
— Ты совсем с ума сошла?
— Наоборот, возвращаюсь.
— Мама сказала, что ты теперь нас уничтожишь.
— Передай маме, что я занята спасением себя. На уничтожение вас у меня нет времени.
Он долго молчал, потом сказал тише:
— Я не хотел, чтобы так вышло.
— Никто никогда не хочет. Все просто делают, а потом удивляются, почему стены падают.
— Я лечиться готов. От ставок. Правда. Я уже нашёл группу.
Катя прислонилась лбом к двери.
— Рома, это хорошо. Но я не буду твоей реанимацией.
— А женой?
— Женой я была. Ты не заметил.
Сделку перенесли на месяц. Марина нашла другого покупателя — за шесть миллионов двести. Перед подписанием Катя проверила всё три раза, юриста подключила, банковскую ячейку оформила. Нина Степановна пыталась звонить Марине с разных номеров, писала покупателю в соцсетях, даже прислала Катиной начальнице сообщение: «Ваша сотрудница разрушает семью и занимается махинациями». Начальница, женщина разведённая и опытная, вызвала Катю в кабинет.
— Екатерина Павловна, у вас родственники активные.
— Извините. Я разберусь.
— Не извиняйтесь. У меня бывшая свекровь однажды пришла в бухгалтерию и требовала мою премию сыну отдать. Так что я не удивляюсь. Вам отгул на день сделки нужен?
Катя впервые за неделю улыбнулась.
— Очень.
— Берите. И замки меняйте не только дома, но и в голове.
В день сделки Нина Степановна всё-таки пришла. В банк. В чёрном пальто, с лицом трагической актрисы районного ДК.
— Катя, не подписывай, — сказала она на входе. — Последний раз прошу. Мы всё обсудим. Рома исправится. Я продам гараж.
— У вас нет гаража.
— Значит, дачу сестры попрошу заложить.
— Нина Степановна, вы слышите себя? Вы всех вокруг готовы заложить, кроме собственного сына перед реальностью.
Роман стоял рядом. Осунувшийся, небритый. Без телефона в руке — уже событие.
— Кать, я пришёл не мешать.
— Тогда зачем?
— Сказать, что мама вчера договорилась с каким-то человеком. Он должен был предложить тебе купить дом за три миллиона наличными. Сказала, что ты испугаешься сорванных сделок и согласишься. А разницу… ну…
Нина Степановна резко повернулась.
— Рома!
Он вздрогнул, но не замолчал.
— Разницу она хотела пустить на долги. И ещё себе оставить, потому что, как она сказала, «я здоровье на вас положила».
Катя смотрела на свекровь и чувствовала уже не злость, а странную ясность.
— То есть вы собирались меня обмануть ещё раз.
— Я хотела спасти семью! — выкрикнула Нина Степановна. — Да, хотела! Потому что ты упрямая! Потому что ты думаешь только о себе!
— Наконец-то.
— Что наконец-то?
— Наконец-то я думаю о себе.
Роман сказал тихо:
— Я вчера понял одну вещь. Мама не меня спасала. Она спасала свою власть надо мной. Пока я должен, виноват и беспомощен — я её сынок. Удобный. А если я начну сам отвечать, ей некуда будет командовать.
Нина Степановна побелела.
— Я тебя вырастила.
— Да. И спасибо. Но ты меня не отпустила. А я и не вырывался. Мне было удобно. Катя права.
Катя не ожидала от него этих слов. Они не лечили её, не возвращали потерянные годы, но в воздухе будто открылась форточка.
— Рома, это ты сейчас говоришь или группа лечения?
— Я сам. Первый раз, наверное.
— Хорошо. Тогда первый взрослый поступок — не проси у меня денег.
Он кивнул.
— Не прошу. Я уже позвонил в банк. Буду реструктурировать. Работу нормальную ищу. Можешь не верить.
— Я и не верю. Но можешь делать.
Нина Степановна схватила его за рукав.
— Ты что несёшь? Она тебя бросает! Она деньги забирает! А ты стоишь и поддакиваешь?
Роман аккуратно убрал её руку.
— Мам, я сам всё испортил. Не она.
— Вот. Вот как. Сын против матери. Дожила.
Катя устало сказала:
— Нет, Нина Степановна. Не против матери. За себя. Вы просто не привыкли различать.
Подписи заняли двадцать минут. Деньги поступили на счёт. Дом, старый, пыльный, с кривой яблоней, перестал быть её собственностью и стал чем-то большим — доказательством, что дверь существует, даже если тебя годами убеждали жить у батареи.
Через два месяца Катя сняла маленькую квартиру на окраине Калуги, ближе к новой работе. Не дворец: кухня шесть метров, соседи сверху с ребёнком и вечным самокатом, балкон с видом на магазин «Магнит» и остановку. Но ключи лежали только у неё. Никто не входил без звонка. Никто не переставлял её кастрюли. Никто не проверял полотенца.
Роман позвонил в конце октября.
— Привет. Можно?
— Говори.
— Я хотел сказать: я устроился. Склад, график тяжёлый, но официально. И на группу хожу. Мама со мной не разговаривает.
— Представляю, как тебе тихо.
Он почти рассмеялся.
— Странно тихо. Сначала думал, умру. Потом понял, что можно самому решить, что есть на ужин. Это пугает.
— Начни с гречки. Она прощает ошибки.
— Кать… я не прошу вернуться. Просто хотел, чтобы ты знала. Тогда, в банке, я впервые увидел, как ты устала. Не злая, не вредная, не неблагодарная. Уставшая. А я всё это время называл твою усталость характером.
Катя молчала.
— Ты слышишь?
— Слышу.
— Я был трусом.
— Был.
— И, наверное, ещё есть.
— Наверное.
— Спасибо, что не дала мне закрыть долги твоей жизнью.
Катя села на табурет у окна. Внизу женщина ругалась с курьером, автобус шипел на остановке, кто-то нёс домой пакет картошки. Обычная жизнь. Без фанфар, зато настоящая.
— Рома, это не благодарность нужна. Это выводы.
— Я делаю.
— Делай для себя. Не для меня.
— А ты как?
Катя посмотрела на свою крошечную кухню. На дешёвую занавеску, которую сама выбрала. На кружку с отколотой ручкой. На квитанции, сложенные ровной стопкой. На тишину, которая не давила, а держала.
— Я нормально.
— Просто нормально?
— Это больше, чем было.
Он тихо сказал:
— Понимаю.
— Вот это и есть неожиданный поворот, Рома. Ты начал понимать, когда стало поздно.
— Поздно совсем?
Катя закрыла глаза. Ей стало его жаль. Но жалость — плохой фундамент для семьи, на нём даже сарай тёти Веры не устоял бы.
— Для нас — да. Для тебя — нет.
Он долго дышал в трубку.
— Ясно.
— Береги себя. И не отдавай маме новый ключ от своей жизни.
Роман хмыкнул.
— Постараюсь.
Катя сбросила звонок и подошла к окну. Во дворе девочка в красной куртке тащила за собой санки по первому, совсем тонкому снегу, хотя снега ещё почти не было. Упрямая. Смешная. Живая.
Телефон снова мигнул. Сообщение от Нины Степановны: «Ты всё разрушила».
Катя набрала ответ, стерла, снова набрала: «Нет. Я просто вышла из-под завалов».
Потом отправила, выключила звук и поставила чайник.
На плите закипала вода. В квартире пахло свежим хлебом и дешёвым стиральным порошком. Не свободой из красивых фильмов, где героиня едет к морю в белом пальто. Обычной свободой: когда денег впритык, линолеум скрипит, батареи жарят неравномерно, зато никто не стоит над душой и не объясняет, как правильно жить.
Катя налила чай, села у окна и впервые за много лет подумала не «как выдержать до вечера», а «что я хочу завтра».
И от этого простого вопроса ей стало страшно.
А потом — спокойно.
Конец.
На свадьбе брата отец публично унизил меня — но от услышанего был ошарашен!!!