За столом стало так неловко, что Андрей перестал жевать и положил вилку рядом с тарелкой. Оксана сидела напротив его матери, выпрямив спину, будто её кто-то незаметно привязал к спинке стула. На коленях лежали сцепленные пальцы, в горле пересохло, а взгляд всё время сам падал на белую скатерть с жёлтым пятном от старого чая.
Зинаида Аркадьевна не повышала голос. В этом и было самое унизительное. Она говорила спокойно, даже лениво, словно обсуждала не живого человека, который пришёл в дом знакомиться перед свадьбой, а неудачную покупку, которую сын зачем-то принёс с рынка.
— Мам, — глухо сказал Андрей, — не начинай.
— Я ещё и не начинала. — Зинаида Аркадьевна повернула к нему лицо. — Я просто пытаюсь понять, как вы собираетесь жить. Ты городской, с образованием, на заводе уже не последним человеком будешь. А она что умеет? Подшивать рукава и молчать?
Оксана хотела ответить, что молчит она не потому, что нечего сказать, а потому, что её учили не спорить со старшими в чужом доме. Но слова не вышли. Она слишком хорошо чувствовала на себе этот взгляд: оценивающий, сухой, без малейшего желания увидеть в ней что-то, кроме чужой девчонки из посёлка.
— Я работаю, — сказала она наконец. — И шью. Мне это нравится.
— Нравится, — повторила Зинаида Аркадьевна, будто попробовала слово на вкус и оно ей не подошло. — Взрослая жизнь не на нравится держится. Женщина должна дом вести, мужа кормить, деньги считать. Андрей у меня не для того рос, чтобы потом его жена неизвестно чем занималась.
— Оксана нормально зарабатывает, — вмешался Андрей.
— Конечно. Сейчас каждая вторая думает, что если умеет пуговицу пришить, то уже деловая женщина. Только семью этим не удержишь. Ты бы, милая, сперва щи научилась варить как следует. А уж потом планы строила.
Оксана почувствовала, как жар поднимается к лицу. Не от стыда даже, а от бессилия. Ей хотелось встать и уйти, но Андрей сидел рядом, напряжённый, с тёмными глазами. Она осталась. Помогла убрать чашки, хотя Зинаида Аркадьевна забрала у неё из рук блюдце и переставила в другую сторону.
На улице уже темнело, моросил мелкий осенний дождь, и фонари над остановкой дрожали в мутных лужах.
— Прости, — сказал Андрей, когда они вышли за калитку.
Оксана шла рядом, прижимая к себе сумку. В этой сумке лежала коробка конфет, которую она принесла к чаю, и маленькое полотенце с вышитой каймой. Подарок Зинаида Аркадьевна оставила на краю дивана, даже не развернув.
— Она всегда такая? — спросила Оксана.
Андрей долго молчал.
— После того как отец ушёл, ей было тяжело. Она меня одна поднимала.
Оксана кивнула, хотя внутри что-то не соглашалось. Трудная жизнь могла объяснить резкость, усталость, недоверие. Но не то удовольствие, с которым Зинаида Аркадьевна находила в чужом человеке место поуязвимее и нажимала туда спокойным пальцем.
Свадьбу сыграли тихо, в маленьком кафе возле автовокзала. Из Оксаниной родни приехала тётка с мужем, двоюродная сестра и дед, который весь вечер смущённо поправлял новый пиджак и называл Андрея хорошим парнем. Зинаида Аркадьевна сидела рядом с сыном, улыбалась гостям тонкой улыбкой и каждый раз, когда кто-то хвалил Оксану, говорила:
— Да, девочка старательная. Посмотрим, что из этого выйдет.
После свадьбы молодые сняли небольшую квартиру в старом доме за железнодорожной линией. В подъезде пахло кошачьим кормом и сырой штукатуркой, батареи зимой грели так, что приходилось спать в кофте, зато хозяйка не лезла в их жизнь и разрешила поставить в комнате швейную машинку. Оксана привезла её из посёлка, завернув в одеяло. Машинка была старая, тяжёлая, с потёртой крышкой, но строчила ровно.
Днём Оксана работала в отделе готовой одежды продавцом, вечером шила. Сначала соседке подогнала пальто, потом женщине с первого этажа укоротила юбку, потом знакомая знакомой принесла школьную форму для дочери. Денег выходило немного, но каждый заказ радовал так, будто ей доверяли не ткань, а кусочек собственной жизни.
Зинаида Аркадьевна звонила Андрею то утром, то перед сном.
— Твоя жена опять до ночи машинкой тарахтит? Соседи ведь жаловаться начнут.
Или:
— Она тебе хоть суп готовит? Мужик после работы должен прийти к нормальному столу, а не к ниткам по всей квартире.
Оксана сперва старалась не слушать. Потом стала оправдываться, хотя Андрей не просил.
— Я завтра раньше встану, приготовлю тебе на два дня, ладно?
— Оксан, да перестань ты. Я взрослый человек, сам разогрею.
— Просто не хочу, чтобы она опять сказала…
— Она всё равно скажет.
Он произносил это устало, но не зло.
Зинаида Аркадьевна принимала от Оксаны подарки с таким видом, будто делала одолжение. Шерстяные носки назвала колючими, домашнюю лапшу — слишком толстой, банку мёда — подозрительно жидкой. Когда Оксана сшила ей халат из мягкой фланели, свекровь долго разглядывала швы, потом сказала:
— Видно, старалась. Только расцветка такая, будто меня уже в старухи записали.
Оксана принесла халат домой. Андрей хотел отвезти обратно, но она остановила.
— Не надо. Пусть будет.
Через три года они переехали в квартиру получше, ближе к центру. Оксана ушла из магазина и взяла в аренду маленькое помещение на первом этаже бывшего дома быта. Комната была узкая, с окном во двор и облезлой дверью, зато там помещались две машинки, раскройный стол и зеркало во весь рост. Вместе с ней стала работать Римма Сергеевна, суховатая женщина пятидесяти лет, которая когда-то кроила пальто на фабрике и умела одним взглядом определить, где ткань поведёт боком.
— Название надо, — сказала Римма Сергеевна в первый день, оглядывая голые стены. — Не будешь же ты писать на двери просто «ремонт одежды». Это как будто мы тут молнии меняем и жизнь проклинаем.
— А мы разве не молнии меняем? — улыбнулась Оксана.
— Молнии тоже. Но людям надо чувствовать, что они пришли не в подвал, а к мастеру.
Вывеску сделали простую: «Мастерская Оксаны Савиной». Андрей сам прикрутил её над дверью, долго выравнивал по уровню, отходил к противоположной стене и смотрел, не криво ли. Оксана стояла рядом с чашками чая в руках.
Работа пошла не сразу. Бывали дни, когда они с Риммой Сергеевной сидели у окна и прислушивались к шагам в коридоре. Потом пришла женщина с пальто, потом мужчина с костюмом, потом молодая учительница принесла ткань на платье для выпускного вечера. Учительница ушла довольная, рассказала коллегам, и к концу весны Оксана уже записывала заказы в тетрадь на две недели вперёд.
Зинаида Аркадьевна на открытие не пришла. Сказала, что у неё давление скачет, хотя в тот же день соседка видела её на рынке с двумя сумками рассады. Потом всё-таки заглянула, прошлась вдоль стены, потрогала занавеску в примерочной и сказала:
— Ну, если людям больше деньги девать некуда, будут к тебе ходить.
Римма Сергеевна после её ухода долго молчала, а потом спросила:
— Это кто был?
— Мама Андрея.
— Понятно. Такие обычно живут долго и портят воздух вокруг себя с большим усердием.
Самый тяжёлый разговор случился, когда они с Андреем решили копить на жильё. Зинаида Аркадьевна узнала об этом от сына случайно — он сказал ей по телефону, что не сможет приехать в выходные чинить забор. Вечером она приехала сама, без предупреждения, в новом платке и с выражением человека, которому сообщили о семейном предательстве.
— Значит, квартиру они смотрят. А матери сказать не надо.
— Мам, мы пока просто смотрим.
— Просто смотрят те, у кого в голове ветер. Такие дела старшие должны контролировать.
Оксана вышла из кухни, вытирая руки полотенцем. На плите тушилась капуста, на столе стояла миска с тестом для пирожков.
— Мы всё посчитали. Нам хватает.
— Тебе хватает? — Зинаида Аркадьевна скользнула по ней взглядом. — Сначала научись отличать нужное от баловства. У тебя в мастерской ткань до потолка, утюг дорогущий, машина теперь понадобилась. А потом удивляетесь, что жилья нет.
— Машина нужна для работы, — сказал Андрей. — Оксана возит заказы, ездит к клиенткам на примерки.
— Конечно. Очень удобно. Сегодня к клиенткам, завтра неизвестно куда.
Андрей понял раньше, чем Оксана. Побледнел от злости.
— Повтори, — тихо сказал он.
— А что повторять? Я жизнь знаю.
— Ты мою жену сейчас в чём обвиняешь?
Зинаида Аркадьевна отвела глаза.
— Я говорю, что порядочная женщина после работы дома сидит.
— Всё, — Андрей открыл входную дверь. — На сегодня хватит.
Мать смотрела на него так, будто дверь он открыл не в подъезд, а в пропасть между ними.
— Ты меня выгоняешь?
— Я прошу тебя уйти, пока ты не сказала ещё хуже.
Она ушла, оставив в прихожей запах мокрой шерсти и дешёвых духов. Оксана сидела потом на кухне, смотрела на капусту, которая успела пригореть у дна. Нельзя всю жизнь доказывать человеку, что ты не враг, если этот человек просыпается утром уже готовым к сражению.
После того вечера Андрей стал жёстче. Он всё ещё помогал матери: привозил продукты, платил за лекарства, чинил розетку. Но перестал обсуждать с ней планы. Когда Зинаида Аркадьевна пыталась начать разговор про «неумную жену», он спокойно говорил:
— Или меняем тему, или я кладу трубку.
Она не верила, что он способен класть трубку. А он клал.
Клевета началась с платья.
В тот день Оксана уехала к постоянной заказчице, которая после операции на суставе плохо передвигалась и просила примерки на дому. В мастерской осталась Римма Сергеевна. Ближе к обеду пришла женщина в тёмных очках и платке, принесла старый отрез плотной ткани, попросила сшить домашнее платье. Говорила невнятно, лицо прятала, на вопросы отвечала резко.
Платье сшили аккуратно, примерку провели. Женщина забрала заказ, расплатилась наличными и ушла, не взяв чек, хотя Римма Сергеевна сама его протягивала.
Через четыре дня в городском домовом чате появился снимок этого платья. На боковом шве зиял разрез, подол был неровно надорван, а под фотографией кто-то написал: «Вот так шьют в мастерской Савиной. Деньги взяли, вещь испортили, разговаривать отказались».
Первой Оксане позвонила та учительница.
— Оксана, я вам верю, но там такое пишут… Вам надо ответить.
Оксана открыла чат прямо в мастерской. Римма Сергеевна стояла рядом, держа в руке сантиметровую ленту. Обе молчали. Потом Римма Сергеевна медленно сняла очки.
— Это то платье. Только уходило оно целым.
К вечеру позвонили ещё трое. Одна клиентка отменила заказ. На следующий день кто-то приклеил на двери мастерской листок с кривой надписью: «Сначала научитесь шить».
Оксана сняла листок и долго держала в руках. Бумага была дешёвая, клетчатая, вырванная из школьной тетради. От этой мелочи стало особенно мерзко: кто-то не просто написал гадость, он шёл сюда, выбирал момент, клеил на дверь, представлял, как она увидит.
Вечером Андрей пришёл за ней в мастерскую. Выслушал молча, но по лицу его было видно, что мысль уже сложилась.
— Ткань какая была? — спросил он.
Римма Сергеевна достала из ящика маленький обрезок.
— Вот. Я всегда остатки держу пару недель.
Андрей взял кусок ткани, повертел в пальцах. Коричневые мелкие цветы на тёмном фоне. Такой отрез лежал у его матери в сундуке — он помнил его с детства.
— Я съезжу к ней, — сказал он.
Зинаида Аркадьевна открыла не сразу. Он видел в окне, как она ходит по комнате, будто решает, впускать его или нет.
— Где платье?
— Какое платье?
— То, которое ты заказала у Оксаны.
— Я у твоей жены ничего не заказывала.
Он прошёл мимо неё в комнату. Зинаида Аркадьевна хватала его за рукав, говорила, что он в её доме не хозяин, что мать нельзя так унижать. Андрей открыл старый шкаф, потом сундук у стены, потом нижний ящик комода. Платье лежало под стопкой простыней, аккуратно сложенное.
Разрезы на швах были ровные. Их не мог сделать ни стул, ни гвоздь, ни случайное движение. Андрей держал платье перед матерью.
— Зачем?
Зинаида Аркадьевна села на край дивана. На лице её ходили пятна.
— Я хотела, чтобы ты увидел.
— Что?
— Что она не такая хорошая, как ты думаешь.
— Ты разрезала платье и пустила по городу грязные разговоры, чтобы я увидел, что моя жена плохая?
— Она отняла тебя у меня! — выкрикнула Зинаида Аркадьевна, и в этом крике было столько лет накопленной обиды, что даже Андрей на мгновение растерялся. — Ты раньше ко мне бежал, всё спрашивал, советовался. А теперь у тебя Оксана сказала, Оксана решила. А я кто?
— Ты моя мать, — сказал он глухо. — Но это не даёт тебе права ломать нам жизнь.
— Какая у вас жизнь? Она тебя впрягла в свою мастерскую, детей нет, квартиры нет…
— Квартира будет. Дети будут, когда мы решим. А с тобой, если ты ещё раз тронешь Оксану, не будет ничего. Ни разговоров, ни помощи, ни воскресных приездов.
Он забрал платье с собой. Дома Оксана долго рассматривала разрезы, потом отдала Римме Сергеевне. Та распорола повреждённые места, сделала крупные фотографии, нашла в журнале запись заказа и настояла, чтобы Оксана написала ответ в чат — не жалобный, не злой, а такой, после которого людям станет неудобно дальше разносить чужую ложь.
Почти месяц мастерская жила будто под мутным стеклом. Старые клиентки возвращались, но задавали лишние вопросы, просили показать швы. Несколько крупных заказов сорвалось. Оксана держалась на работе ровно, а дома по вечерам не могла сосредоточиться ни на чём.
Вот это Зинаида Аркадьевна уже не видела.
Через два месяца Андрей приехал к матери и положил на стол конверт.
— Здесь деньги на продукты и лекарства на месяц. Больше ничего не проси. К нам не приезжай. Оксане не звони.
— Ты меня наказываешь? — тихо спросила она.
— Нет. Я защищаю свою семью.
Одиночество оказалось для Зинаиды Аркадьевны не тишиной, а шумом. В доме всё напоминало о сыне: полка, которую он прибил; кран, который чинил; лопата, которую привёз весной; даже новый телефон в коробке, подаренный на день рождения и сразу убранный в шкаф. Она доставала его иногда, крутила в руках и убирала обратно.
В конце ноября в дверь постучала соседка Тамара.
— Зина, ты чего сидишь как сыч? Пойдём ко мне, чай попьём.
— Не хочу.
— Тогда хоть телефон свой новый включи. Чего добру пропадать?
Тамара помогла вставить карту, настроила связь, показала, где сообщения. Потом, смеясь, сказала, что создала анкету на сайте знакомств — «для интереса», и если кто напишет, пусть Зинаида Аркадьевна не падает в обморок.
Первым написал Аркадий Павлович из Йошкар-Олы. На фотографии он стоял у резной беседки в светлом пальто, седой, ухоженный, с мягкой улыбкой. Писал грамотно, без глупых шуточек, спрашивал о здоровье, о доме, о любимых блюдах. Зинаида Аркадьевна отвечала сухо, потом подробнее, потом стала ждать его сообщений.
Он говорил то, чего ей давно никто не говорил: что сыновья часто забывают матерей, когда появляются жёны, что он сам ценит хозяйственность и старую закалку. Показывал по видео свою квартиру: светлую кухню, книжный шкаф, большой балкон с цветами. Зинаида Аркадьевна смотрела на экран, стараясь не выдать, как сильно ей нравится всё это — чистота, простор, мягкий диван, блестящий чайник.
— Человек должен жить так, чтобы утром не ненавидеть собственный дом, — говорил Аркадий Павлович.
Она впервые за много лет посмотрела на свои облупленные косяки, старый линолеум, ведро под раковиной, где опять подтекало соединение, и почувствовала не гордость за экономию, а усталость от неё.
Когда Аркадий Павлович сказал, что приедет, она два дня убирала дом. Вымыла окна, повесила чистые занавески, спрятала старые тряпки с веранды. Он появился в воскресенье: не в светлом пальто, как на фотографии, а в обычной куртке и с потёртой сумкой. Объяснил, что не любит привлекать внимание в дороге. Зинаида Аркадьевна поверила. Ей очень хотелось поверить.
Он был внимателен, ел её пирожки, слушал про Андрея и Оксану, иногда качал головой с таким сочувствием, что она рассказывала всё больше. На второй день предложил помочь разобраться с телефоном и картой.
— Сейчас столько обмана кругом, Зиночка. Надо защиту поставить. Вы человек прямой, можете не заметить подвоха.
Она сама дала ему телефон. Сама достала карту. Сама продиктовала цифры из сообщений, потому что он объяснял уверенно, спокойно, без нажима. Утром Аркадия Павловича в доме не было. Его номер не отвечал. В приложении на счёте высвечивался ноль.
Зинаида Аркадьевна сначала не поняла. Потом поняла и села прямо на пол в прихожей, потому что ноги отказались держать. Все её деньги, которые она берегла годами, ругая себя за лишнюю булку, за новый платок, за поездку на маршрутке вместо велосипеда, ушли за одну ночь вместе с человеком, который два дня называл её Зиночкой.
Андрею она позвонила не сразу. Почти час ходила по дому, открывала шкафы, потом всё-таки набрала сына. Голос у неё был чужой.
— Андрей, приезжай. Меня обманули.
Он приехал с Оксаной. Зинаида Аркадьевна, увидев невестку, отвернулась к окну, но сил на резкость уже не было. Оксана молча поставила чайник, нашла в буфете валерьянку, села рядом, пока Андрей звонил участковому.
Когда участковый ушёл, сказав, что заявление примут, но деньги вернуть будет трудно, Зинаида Аркадьевна долго смотрела на свои руки. Пальцы были узловатые, с заусенцами, ноготь на большом пальце сломан.
— Ты рада? — спросила она вдруг, не поднимая глаз.
— Чему?
— Что меня так проучили.
Андрей резко повернулся, но Оксана подняла ладонь.
— Нет, — сказала она. — Я не рада. Но мне не хочется делать вид, что вы просто бедная несчастная женщина. Вы меня тоже хотели проучить. Только тогда вам было спокойно.
Зинаида Аркадьевна сжалась.
— Я думала, ты разрушишь ему жизнь.
— А вы чуть не разрушили мою работу. Это не одно и то же, но тоже не мелочь.
В комнате было слышно, как шумит чайник.
— Я не умею по-другому, — сказала она совсем тихо.
— Учитесь, — ответил Андрей. — Иначе мы не вернёмся.
Они не вернули ей деньги целиком. Оплатили срочные счета, купили продукты, помогли поменять замок. Андрей поставил на телефон защиту, объяснил, куда нельзя нажимать. Оксана приходила раз в неделю — не с желанием угодить, а спокойно, по делу, с расстоянием, которое Зинаида Аркадьевна чувствовала сильнее любого упрёка.
Однажды она сама пришла в мастерскую. Не гордо, не с проверкой. На улице таял мартовский снег, с крыши дома быта капало, в коридоре пахло мокрой обувью. Оксана подгоняла жакет пожилой клиентке, Римма Сергеевна сидела за машинкой.
Зинаида Аркадьевна остановилась у двери и долго не решалась войти.
— Я подожду, — сказала она.
Оксана кивнула. Не бросилась навстречу, не стала изображать радость, просто закончила работу. Клиентка ушла, Римма Сергеевна демонстративно унесла нитки в подсобку, но дверь оставила приоткрытой.
— Я принесла. — Зинаида Аркадьевна достала из пакета остаток той коричневой ткани. — Не знаю зачем. Наверное, чтобы не лежала у меня.
Оксана посмотрела на ткань.
— Выбросьте.
— Да. Наверное.
Свекровь села на край стула, сумку поставила на колени.
— Я тогда думала, что делаю это ради Андрея. А на самом деле мне хотелось, чтобы ты стала хуже в его глазах. Чтобы он опять пришёл ко мне и сказал: мама, ты была права.
Оксана молчала.
— Он не пришёл, — продолжила Зинаида Аркадьевна. — И правильно сделал.
— Вы понимаете, что после таких вещей отношения не возвращаются туда, где были?
— Понимаю.
— Я не буду снова заслуживать ваше хорошее отношение.
— Не надо. — Зинаида Аркадьевна впервые посмотрела прямо. — Я сама попробую заслужить хотя бы спокойное.
С этого началась долгая, неровная переделка. Зинаида Аркадьевна срывалась. Могла буркнуть, что Андрей похудел, что в доме слишком яркие занавески. Но теперь, поймав взгляд сына, сама замолкала. Иногда даже поправлялась:
— Ладно, не моё дело.
Первый раз это прозвучало так странно, что Андрей потом в машине рассмеялся, а Оксана сидела рядом и улыбалась в окно.
Через год они купили дом в Слободском — крепкий, с двумя комнатами, кухней и старой яблоней у забора. Зинаида Аркадьевна приехала смотреть с пакетом пирожков. Ходила по комнатам, трогала стены. Андрей уже приготовился к замечаниям, но мать сказала:
— Хороший дом. Не новый, конечно, но живой.
Оксана не сразу поверила. Зинаида Аркадьевна смутилась и добавила:
— Яблоню только обрезать надо. Я весной покажу как.
Ещё через год родился Матвей. Зинаида Аркадьевна пришла на третий день после возвращения Оксаны домой, принесла кастрюлю куриного супа, стопку выглаженных пелёнок и новый мягкий плед. Встала у кроватки, долго смотрела на ребёнка, потом вдруг заплакала — тихо, так что никто не сразу заметил.
— На Андрея похож. Только рот твой.
Оксана сидела в кресле, укрытая старым пледом, уставшая, бледная, с растрёпанной косой. Зинаида Аркадьевна стояла рядом, смотрела на внука.
— Тебе чай сделать?
Это был маленький вопрос. Но Оксана запомнила его.
Зинаида Аркадьевна освоила смартфон ради внука. Сначала путала значки, сердилась, нажимала не туда. Потом научилась отправлять фотографии, заказывать лекарства. Однажды Оксана застала её на кухне с планшетом: свекровь смотрела ролик про новые модели телефонов и записывала в тетрадь слова, которые плохо понимала.
— Мам, вы что изучаете?
Зинаида Аркадьевна закрыла тетрадь ладонью.
— Надо же понимать, чем люди живут. А то опять кто-нибудь умный найдётся.
Она сказала это без прежней злости. Скорее с досадой на саму себя.
Однажды летом Оксана не успевала забрать из мастерской готовые заказы — сидела дома с ребёнком, у которого резались зубы. Римма Сергеевна звонила дважды: клиентка ждала платье, курьер привёз ткань.
— Я съезжу, — сказала Зинаида Аркадьевна, надевая сандалии.
— Там надо расписаться, забрать два пакета и папку.
— Оксана, я уже умею пользоваться телефоном, автобусной картой и этим вашим приложением с такси. Пакет я как-нибудь отличу от табуретки.
Она вернулась через два часа довольная, раскрасневшаяся, с пакетами в руках и с рассказом о том, как в мастерской какая-то женщина спросила, правда ли она мама той самой Оксаны Савиной, у которой все вещи садятся по фигуре.
— Я сказала, что почти мама. — Зинаида Аркадьевна вдруг смутилась. — Если ты не против.
Оксана стояла у детской кроватки и смотрела на неё. В памяти всплыл тот первый вечер: белая скатерть, холодный голос, чужая кухня, где ей так хотелось исчезнуть. Она не забыла. Да и не должна была забывать. Просто рядом с тем воспоминанием теперь стояло другое: свекровь с двумя пакетами у порога, неловкая, упрямая, держащая в руках хрупкую чашку.
— Не против, — сказала Оксана. — Только почти.
— Почти меня устраивает.
Вечером они пили чай на веранде. Матвей спал в коляске рядом, Андрей чинил в сарае полку, из сада тянуло запахом яблок. Зинаида Аркадьевна рассказывала, как весной надо обрезать старые ветки. На двери мастерской к тому времени висела новая табличка: «Индивидуальный пошив и ремонт одежды. Савина Оксана Андреевна». Андрей прикрутил её ровно, Римма Сергеевна одобрила. А Зинаида Аркадьевна, проходя мимо, однажды поправила уголок объявления с графиком работы и сказала клиентке, которая стояла у двери с пальто:
— Заходите. Здесь хорошо шьют. Я знаю.
— Триста пятьдесят тысяч? Отлично! Купим маме золото, а тебе хватит и на старенькую машинку — заявил Олег, будто это аксиома.