Если бы мне кто-то сказал, что ад пахнет не серой и не горелой плотью, а дешевым освежителем воздуха «Морской бриз» и наваристым узбекским пловом с бараниной, я бы рассмеялась ему в лицо, хлопнула дверью и покрутила пальцем у виска. Но сейчас, стоя на собственной кухне, стиснув зубы так, что сводит скулы, и глядя, как чужая женщина в моем любимом бирюзовом халате методично шинкует морковь кубиками, а не соломкой, я понимала: ад — это когда твою жизнь захватывают под предлогом временного ремонта, а твой мужчина, с которым ты делила постель и быт последние пять лет, превращается в беззвучную, кивающую мебель, не способную даже защитить свои границы. Меня зовут Алена, мне сорок два, и последние шестьдесят дней я живу в самой настоящей оккупации, которую сама же, по наивной бабьей глупости, и легализовала, пустив врага на порог с тапочками и улыбкой.
— Леночка, ну что ты стоишь истуканом? — голос Ларисы Петровны, моей свекрови де-факто, лился тягучим, засахаренным медом, от которого уже тошнило. — Бери нож, помоги с луком. Витя скоро придет с работы, ему нужно нормально поесть. Мужик пашет, как вол, а ты все на своих салатах сидишь. Ему белок нужен, понимаешь? Мясо!
Я молча смотрела на нее, сжав губы в тонкую, бескровную полоску. Хотелось заорать, схватить эту кастрюлю с кипящим жиром и выплеснуть в окно, вместе с морковью, нарезанной вопреки всем канонам узбекской кухни, и с самой Ларисой Петровной. Но я держалась. Пока держалась, цепляясь за остатки рассудка.
— Лариса Петровна, — мой голос звучал пугающе ровно, хотя внутри все сжалось в тугой, пульсирующий ком, — Виктор уже три года как вегетарианец. Он не ест мясо. Мы это обсуждали сто раз. И вообще, я просила вас не заходить на мою территорию без спроса. И еще, кстати, вы вчера постирали мою шелковую блузку в машинке на девяноста градусах. Она села до размера детской распашонки. Это был итальянский шелк, Лариса Петровна.
— Ой, ну начались эти ваши современные прибаутки! — фыркнула она, демонстративно откладывая нож и вытирая руки о фартук, который, кстати, тоже был моим. — Какие границы, Леночка? Мы же теперь одна семья. Я тебе практически мать. А матери виднее, что ее ребенку нужно. Это ты его на свои модные диеты подсадила, вот он и ходит бледный, как поганка. А блузка твоя — нечего было в машинку совать, если она нежная. Машинка не виновата, что у тебя вещи одноразовые. Мужику мясо нужно!
В этот момент я поняла, что у меня начинает предательски дергаться левый глаз. Ну, знаете, так… нервно, мелкой дрожью. До полноценного тика оставалось пара дней, а то и часов.
— Кстати, — между делом бросила Лариса Петровна, поворачиваясь к окну, — я тут подумала. Твои шторы в гостиной — это же просто кошмар, Леночка. Какая-то старая, пыльная тряпка в цветочек. Как в деревне у покойной тети Нюры, прости господи. Я их выбросила.
— ЧТО?! — голос у меня скакнул на такую октаву, что, казалось, дрогнули стекла в окнах. — Вы выбросили мои шторы? Это был итальянский лен, Лариса Петровна! Они стоили как ваша пенсия за полгода!
— Ну а что? — пожала она плечами, ничуть не смутившись. — Я в «Леруа Мерлен» купила нормальные. Практичные. Серые. Под бетон. Сейчас это модно, минимализм называется. Современно. А эти твои… фу, деревня.
И тут в коридоре щелкнул замок. На пороге нарисовался Виктор. С пакетом из «Пятерочки», в своей вечной серой толстовке и с тем самым бегающим, виноватым взглядом, который я уже начала ненавидеть больше, чем этот чертов плов и бетонные шторы вместе взятые.
— Лёнчик, мам, ну вы чего? — он попытался изобразить улыбку, но получилось жалкое подобие гримасы. — Я слышал голоса еще в лифте. Случилось что?
Я медленно, очень медленно повернулась к нему, чувствуя, как внутри закипает холодная, ядовитая ярость.
— Виктор… — произнесла я, стараясь не повышать голос. — Твоя мама только что сообщила мне, что выбросила мои шторы. Те самые, которые мы выбирали вместе, когда делали ремонт. И заменила их на какие-то серые тряпки из строительного магазина. А вчера она уничтожила мою шелковую блузку. Скажи мне, ты в курсе этих событий?
Виктор замялся. Покрутил пакет в руках, перекладывая его из руки в руку. Смотрел то на мать, которая величественно скрестила руки на груди, то на меня.
— Ну… Лёнчик… Ну, может, и правда… новые шторы не помешают, — пробормотал он, глядя в пол. — Мамка просто хотела… ну, как лучше… обновить интерьер. А блузку… ну, мам не знала, что ее нельзя в машинку. Ты же вечно занята, тебе некогда заниматься уютом и инструкциями.
— Ты… — я аж споткнулась о слова, не веря своим ушам. — Ты это сейчас серьёзно, Витя? Ты серьезно мне это говоришь? Она влезла в мой дом, выбросила мои вещи, уничтожила одежду, а ты ее покрываешь?
Виктор сделал виноватое лицо, его губы дрогнули, как у нашкодившего первоклассника.
— Лен, ну не нагнетай. Мамка просто хотела помочь. У нее ремонт в квартире, трубы меняют, пыль, грязь. Ей и так тяжело. А ты сразу в штыки.
Два месяца. Ровно два месяца прошло с того самого дня, когда этот вот «мужик», пашущий, как вол, с сияющими глазами и нежностью в голосе сообщил мне, что его маме нужно пожить у нас. Временно. На недельку-другую. Пока не сделают разводку труб и не положат плитку в санузле. Я, как последняя дура, поверила. Люди взрослые, родственники, ремонт — дело святое, жизненное. Не на улицу же ей идти в сорокалетнем возрасте, в самом деле.
Ой, как же я ошибалась. За эти два месяца моя аккуратная, выверенная до миллиметра жизнь, моя крепость, превратилась в филиал психиатрической больницы имени Ларисы Петровны. А Виктор… Ну что Виктор. Мягкотелый, как диванная подушка из Икеи, которую забыли взбить. Он умудрялся на лету поддакивать сразу двум женщинам — матери и мне — и, кажется, сам уже давно перестал понимать, кому он на самом деле поддакивает, а кому просто боится перечить.
Но апофеоз этого безумия настал именно сегодня, вечером.
Когда я вернулась с работы, смертельно уставшая после переговоров с поставщиками, я обнаружила, что в нашей… нет, в МОЕЙ квартире, на верхних антресолях в коридоре стоит новенький, кожаный чемодан. С аккуратно подписанной каллиграфическим почерком бирочкой: «Л.П. Завьялова».
На кухне, приклеенный магнитом к холодильнику, висел список продуктов, написанный четким, бухгалтерским почерком:
-
Гречка ядрица — 3 кг (продел не брать!).
-
Масло подсолнечное рафинированное — 2 бутылки.
-
Сахар-песок — 5 кг.
-
Баранина, задняя часть — 3 кг.
-
Стиральный порошок-автомат — большая пачка.
И приписка внизу, жирно подчеркнутая красной ручкой:
«Алена, тебе срочно нужно записаться к гастроэнтерологу и сдать анализы. У тебя, похоже, серьезные проблемы с желудком и психикой — судя по твоему категорическому отказу от нормальной, человеческой еды и твоим истерикам по пустякам».
Я стояла, глядя на этот список, и чувствовала, как по венам разливается леденящий, ядовитый коктейль из бешенства, глубокой обиды и полного, экзистенциального охренения. Пять килограммов сахара? Три кило баранины для вегетарианца? Это не список покупок. Это акт капитуляции, который мне навязывают.
И тут — как по заказу, словно почувствовав мое состояние — из ванной комнаты вышла Лариса Петровна. В халате. В моем халате. В том самом, который мне привезла из Италии моя лучшая подруга на сорокалетие. Бирюзовый, из плотного махрового хлопка, с именной вышивкой на кармане.
— Ой, Леночка, ты уже пришла? — Лариса Петровна даже не смутилась, поправляя пояс на моей талии. — Я взяла твой халатик, мой в чемодане на самом дне, не хотелось разбирать. Надеюсь, ты не против? Он такой мягкий, правда.
И вот тут в моей голове что-то громко, с хрустом щелкнуло. Лопнула последняя, самая толстая струна терпения. Дипломатия закончилась. Началась война.
— ВИКТОР! — гаркнула я так, что, казалось, посыпалась штукатурка с потолка и дрогнули люстры.
Через три секунды он вылетел из гостиной, где, видимо, прятался от неминуемой бури, играя в танчики на планшете. Опять с этим своим кроличьим, загнанным выражением лица.
— Что… что случилось, Лён? Почему ты кричишь?
Я ткнула дрожащим пальцем в сторону Ларисы Петровны, которая демонстративно прижала руку к груди, изображая жертву нападения.
— Объясни мне, пожалуйста, что вообще здесь происходит?! Она что — ПЕРЕЕХАЛА к нам насовсем?! Чемодан на антресолях, стратегический запас гречки, мой халат на ее плечах! Это что значит, Витя?!
Виктор замялся. Нервно потрогал воротник своей растянутой футболки. Отвел глаза.
— Ну… Мам… Мам сказала, что пока у нее там всё не устроится с рабочими… ну… она тут… поживет. Так спокойнее.
— Тут?! В МОЕЙ квартире?! — я чувствовала, что голос у меня уже срывается на ультразвук, от которого звенит в ушах. — Виктор, ты с головой вообще дружишь?! Ты понимаешь, что это МОЯ квартира? Куплена до брака, оформлена на меня! Не твоя! Не вашей мамы! МОЯ!
Лариса Петровна фыркнула, закатила глаза и скрестила руки на груди, принимая позу прокурора.
— Ну да, ну да. Всё твоя, всё твоё. Как будто семья — это не общее, а рынок. Ты посмотри на нее, Виктор. Эгоистка! Жмотка! Всё моя, да моя… А о душе, о заботе о ближнем ты не подумала?
— ЭГОИСТКА?! — я чуть не упала от возмущения, схватившись за спинку стула, чтобы не потерять равновесие. — Это я-то эгоистка?! После всего, что вы тут устроили за два месяца?! Вы перевернули мой дом вверх дном! Вы лезете в мои документы!
— Алена, ну не начинай, пожалуйста, — Виктор развел руками, делая шаг назад. — Мама ж временно… Мы же взрослые люди, можно договориться.
— ВРЕМЕННО?! — я аж икнула от смеха, злого и истеричного. — Два месяца — это временно?! С чемоданом на антресолях? Со списком продуктов на месяц вперед? С заменой штор и перестановкой мебели в гостиной?! Это называется временно?!
Лариса Петровна тяжело вздохнула. Устало. Так, как вздыхают только мученики, несущие свой крест.
— Ой, да никто тебя тут силком не держит, Леночка. Не нравится — уходи. Скатертью дорожка.
И вот тут в голове у меня наступила абсолютная, звенящая тишина. Ярость ушла, осталась только ледяная, кристальная ясность.
— Повтори, — медленно, по слогам сказала я, глядя ей прямо в выцветшие глаза.
Лариса Петровна скрестила руки на груди еще плотнее, выпятив подбородок.
— Уходи, говорю. Квартирка у тебя, конечно, неплохая, ремонт свежий, но характер — ужас. Пила, а не женщина. Не каждый мужик выдержит такую пилу. Витя у меня терпеливый, святой человек.
Я стояла, смотрела на них обоих… На эту парочку. На ее самодовольную, морщинистую рожу и на его опущенные плечи. И вдруг поняла, что всё. Вот прям сейчас, в этот самый момент, наша история заканчивается. Точка. Без права на апелляцию. И уже неважно, что будет потом.
— Поняла, — тихо, почти шепотом сказала я. — Хорошо. Я все поняла.
Так. Отлично, — Алена кивнула, будто сама себе, собирая волосы в тугой хвост. — Если я тут лишняя, раз я пила и эгоистка — я уйду. Или… — она сощурилась, и в ее глазах блеснул опасный огонек, — уйдете вы. Прямо сейчас.
Виктор сжал плечи, будто ждал, что сейчас с потолка упадет кирпич. Лариса Петровна театрально вздохнула, выпрямилась и демонстративно поправила пояс моего халата.
— Ой, ну начинается… — пожала плечами она. — Только истерик и шантажа тут не хватало. Серьезная женщина, менеджер, а ведешь себя как капризная девчонка из плохого сериала.
— А вы… — я шагнула ближе и ткнула пальцем в воздух между собой и Ларисой Петровной, — ведете себя как вшивый, наглый квартирант без договора и совести! Вы узурпировали чужое пространство!
Виктор поднял руки в примиряющем жесте.
— Лёнчик, ну не надо… Давай спокойно сядем, обсудим…
— Спокойно?! — я фыркнула, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Это ты маме скажи — спокойно. С моими документами, с моим халатом, с ее бетонными шторами из строймага! Спокойно! А ты… — я ткнула в него пальцем, — ты вообще кто в этой квартире?! Потому что пока у меня стойкое ощущение, что ты тут… ну, как предмет интерьера. Как торшер. Без права голоса, без функции и без собственного мнения.
Виктор открыл рот. Потом закрыл. Потом снова открыл. Но слов, видимо, в наличии не оказалось. Сломался. Завис, как старый компьютер.
Я развернулась на каблуках и пошла в спальню. Взяла чемодан. Не свой — Ларисы Петровны. Тот самый, с бирочкой.
Вернулась на кухню, с размаху швырнула его посреди кафельного пола. Чемодан жалобно подпрыгнул и поехал по плитке.
— Собирайтесь.
Лариса Петровна хлопнула глазами, ее челюсть буквально отвисла.
— Это ты сейчас что творишь, Аленка? Ты в своем уме?
— Собирайтесь, говорю. Оба. Чемодан один — хватит, вы же семья, тесная и дружная. Вам тут уютно вместе, вот и катитесь отсюда вместе. С вещами. С бетонными шторами. С пловом. С вашими списками и нравоучениями.
— Алена… — начал Виктор, но голос уже предательски дрожал, срываясь на петушиный визг. — Ну ты же понимаешь, что на улице ночь…
— Да что ты, Витенька, испугался? — Лариса Петровна скрестила руки на груди, ее лицо пошло красными пятнами. — Не переживай, сынок. Мы ж с тобой кровь. А это… — она кивнула в мою сторону, — так. Временное недоразумение. Подружка с жилплощадью и удобствами. Погрелась и хватит.
Я стиснула зубы так, что в висках застучало, а во рту появился металлический привкус крови.
«Повтори. Вот давай, Лариса Петровна, повтори еще раз. Про недоразумение и подружку. Я хочу это услышать четко, чтобы не было недопонимания».
— Да пожалуйста! — вскинулась та, чувствуя свою безнаказанность. — Думаешь, ты первая? С такими, как ты, самостоятельными да гордыми, Витя всегда долго не задерживался. Тебя это удивляет? Или ты правда думала, что у тебя хватило бы мозгов и женственности стать ему нормальной женой, а не надзирателем?
— Мам, — пролепетал Виктор, дергая ее за рукав, — ну хватит, не надо…
— МОЛЧИ! — взвизгнула я, повернувшись к нему, и он физически отшатнулся. — МОЛЧИ, Витя! Ты — это вообще шедевр эволюции. Мужчина, блин. С большой буквы «М». Мама сказала — ты сел. Мама сказала — ты лег. Мама сказала — принеси, подай, убери чужие вещи! У тебя своего хребта нет, тебе чужой вживили?!
Виктор покраснел. Впервые за долгое время его лицо залило густой, пунцовой краской стыда.
— Не надо так, Лёнчик… — пробубнил он, глядя в пол. — Мы же не чужие…
— Лёнчик?! — я скривилась, будто съела лимон. — Серьезно? После всего этого дерьма — Лёнчик?
Я рванула ящик комода в коридоре, достала свои документы, благо успела их перетащить обратно в сейф после вчерашней «уборки».
— Значит так, господа хорошие, — я стиснула зубы, чеканя каждое слово. — Квартира моя. Свидетельство о собственности — вот оно. Здесь только я, Алена Николаевна Соколова. Ты, Витя, — никто. Просто гость, который слишком долго засиделся. Мама твоя — тем более никто.
— Мы… Мы семья, Алена… — попытался вставить он, делая жалкие попытки нащупать почву. — У нас общие планы были…
— Не надо, — оборвала я его жестко. — СЕМЬЯ — это когда есть уважение. Границы. Поддержка. А не когда твоя мать роется в моих трусах и документах, а ты стоишь рядом и глотаешь сопли, боясь пискнуть. Нет у нас семьи. Понял? Мы — соседи, у которых закончился договор аренды.
Лариса Петровна побелела. Настолько, что даже ее накрашенные губы стали сливочного оттенка.
— Ты это сейчас серьезно? — прошипела она, брызгая слюной. — Гонишь нас? На улицу?
— Угу, — кивнула я. — На полном серьезе. И без права возвращения.
Через пятнадцать минут чемодан был кое-как собран. Лариса Петровна суетилась, металась по коридору, что-то бормотала под нос про неблагодарных сук, Виктор ходил за ней хвостом, то помогая запихнуть халат, то вынимая его обратно, потому что молния не сходилась.
— Лариса Петровна, вы забыли список покупок, — холодно напомнила я, протягивая бумажку двумя пальцами, как брезгуют брать дохлую крысу.
— Оставь себе, — отрезала та, вырывая чемодан из рук сына. — Может, научишься, наконец, правильно вести хозяйство и заботиться о мужчине.
— Ну да, — кивнула я. — Научусь. Без вас как-то попробую. Уверена, справлюсь.
Они собрались у двери. Виктор оглянулся, в его глазах читалась паника и мольба.
— Алена… может, ну его… давай по-нормальному… Я маму к сестре отвезу, а сам вернусь. Мы поговорим…
— По-нормальному?! — я оттолкнула его руку от косяка. — По-нормальному, Витя, ты должен был сказать, когда твоя мамочка впервые полезла менять мои шторы. Но ты промолчал. И второй раз, когда она переложила мои документы. И третий, когда она надела мой халат. Так что теперь — нормально. ОЧЕНЬ нормально. Прощай.
Лариса Петровна подняла подбородок, пытаясь сохранить лицо:
— И вообще, ты никогда Вите не подходила. Женщина после сорока — это уже не женщина, это… ну, сами знаете. Товар с истекающим сроком годности.
Я засмеялась. Так громко, зло, на весь подъезд, что из соседней квартиры выглянул сосед Петрович.
— Господи… Да вы еще и возрастом меня попрекаете?! Да вы… да вы просто жалкие!
— Всё. Поехали, мама, — Виктор схватил чемодан, не смея смотреть мне в глаза. — Пошли…
— Куда поехали?! — вдруг встрепенулась Лариса Петровна, останавливаясь на пороге. — Ты чего? Я думала — ты остаешься! Ты же мужик!
— Мам… Ну… — он замялся, переминаясь с ноги на ногу. — Некуда. К тебе. Пока.
— Ко мне?! — Лариса Петровна округлила глаза, ее голос зазвенел от паники. — Так у меня ремонт! Там пылища, труб нет!
— Ну… ты ж сама говорила… временно… — пролепетал он, осознавая весь ужас ситуации.
— Ой, Витя… — вздохнула она, — болван ты. Болван.
Я не выдержала — расхохоталась прямо им в лица.
— Ага. Добро пожаловать в суровую реальность, мальчики мои.
Я захлопнула тяжелую стальную дверь перед их носами и, для надежности, повернула ключ. Потом второй. Потом защелкнула цепочку и задвинула нижний засов.
Пять минут я стояла, прислонившись спиной к холодной двери. Глухо слышались голоса в подъезде — то ли они спорили, то ли решали, кто где ночует и кто будет тащить этот чертов чемодан до метро. Меня это уже не волновало. Абсолютно.
Знаете, что самое странное? Не было ни слез, ни страха одиночества. Была тишина. Звенящая, непривычная, лечебная. Пустота, но такая… легкая, почти невесомая.
Потом я медленно обошла квартиру. Прошла в гостиную. Остановилась у окна. На карнизе уныло болтались бетонно-серые шторы, напоминающие мешки для мусора.
— Ну нет, — сказала я вслух, в пустую комнату. — Этому уродству тут тоже не место.
С диким, почти подростковым хохотом я рванула шторы с карниза. Полетели кольца, порвалась лента. Прямо на пол. Прямо туда, где еще час назад стоял чемодан Ларисы Петровны.
Но подумать о том, что с этим делать дальше, я не успела.
В телефоне запиликало сообщение. От Виктора.
«Алена, ты поступила подло и истерично. Но ты сама виновата. Подумай хорошенько. У нас пять лет вместе. Еще не поздно извиниться перед мамой».
Я уставилась на экран, потом криво усмехнулась. А следом — еще одно.
«Я завтра зайду за своими вещами. И за мамиными тоже, она часть одежды оставила. Ты не имеешь права удерживать чужое имущество. Я знаю свои права».
— Ого… — протянула я в пустоту. — Началось… Юрист-самоучка проснулся.
И тут телефон зазвонил. На экране — номер незнакомый. Московский, мобильный.
Я нахмурилась. И что-то екнуло внутри, какое-то странное предчувствие.
— Алло? — осторожно сказала я.
— Алена Николаевна Соколова? — мужской голос, холодный, деловой, с легкими металлическими нотками. — Это из нотариальной конторы, филиал на Ленинском проспекте. Срочно нужно обсудить вопрос по наследственному делу. У вас есть время подъехать завтра к девяти утра?
— Простите… какому наследству? — опешила я, садясь на диван.
— От вашей тети… Завьяловой Надежды Павловны. Слышали о ее смерти?
— Какой… — я осеклась, чувствуя, как холодеют руки. — Тети Нади?! Она что… умерла? Мы же не общались пятнадцать лет…
— Да. Печально, но факт. Инсульт. Завещание составлено на вас, заверено полгода назад. Срочно подъезжайте с паспортом.
Я медленно опустила телефон на колени. Тетя Надя. Мамина старшая сестра, с которой они разругались в пух и прах еще в девяностых из-за бабушкиной хрущевки. Гордая, независимая, всю жизнь проработавшая главным инженером на закрытом заводе. И вот. Привет из далекого, пыльного прошлого.
На следующий день я сидела в нотариальной конторе. Типичная московская контора: линолеум с пузырями, потертый диванчик из кожзама, запах дешевого растворимого кофе и пыли. Нотариус, женщина лет пятидесяти с идеально ровными, явно нарисованными бровями, открыла толстую папку.
— Итак, — она поправила очки, — Надежда Павловна Завьялова, ваша родная тетя, скончалась третьего числа. Завещание составлено в присутствии двух свидетелей, заверено полгода назад. Наследует… — тут она прищурилась и чуть кивнула, — полностью вы. Квартира на Мосфильмовской улице, трехкомнатная, сталинка. Гараж в кооперативе. И солидный вклад в Сбербанке. Всё. Других наследников первой и второй очереди в живых нет.
Я моргнула, не в силах осознать масштаб произошедшего. Квартира на Мосфильмовской. Это же элитная недвижимость, миллионы, десятки миллионов.
— Простите… Что, простите? Полностью?
— Полностью, — нотариус кивнула. — Ближайших родственников больше нет. Ваша мать умерла давно, других детей у Надежды Павловны не было.
Вечером я вернулась домой с кипой бумаг, чувствуя себя так, словно выиграла в лотерею, но боюсь проверить билет. И первым делом, подойдя к своей двери, я увидела… кого бы вы думали?
Правильно. Виктор стоял у двери с огромными картонными коробками. Сзади маячила знакомая фигура в плаще и с платком на голове — Лариса Петровна.
— Здрасьте, — выдавил он, пытаясь заглянуть мне через плечо.
— Ты серьезно? — я всплеснула руками, опираясь на косяк. — С коробками? С мамой? На что ты надеялся, Витя? Я же тебе ключи не оставляла.
— Мы за вещами, — холодно отрезала Лариса Петровна, выдвигаясь вперед. — Виктор — с законными правами. Он тут жил пять лет! Жил, вкладывался в быт! Значит, имеет полное право забрать то, что ему принадлежит по праву совместного проживания! И компенсацию за моральный ущерб!
— Лариса Петровна, — я усмехнулась, глядя на них как на клоунов в цирке, — объясните мне, пожалуйста, какое юридическое обоснование у фразы «вкладывался в быт»? Вы мне пловом из баранины задолжали за коммуналку.
Виктор нервно переминался.
— Лен, ну не будь стервой. У нас есть свидетельские показания, что мы вели общее хозяйство. Адвокат сказал, что это признается фактическим браком.
И тут меня осенило. Пазл сложился. Я посмотрела на Ларису Петровну, на ее бегающие глазки, на Виктора, который вдруг перестал смотреть в пол и смотрел на меня с каким-то странным, хищным напряжением.
— Подождите-ка, — медленно произнесла я, чувствуя, как внутри загорается ледяной огонь. — А вы откуда знали, что я сегодня у нотариуса? Я вам не говорила.
Лариса Петровна запнулась, ее щеки дрогнули.
— Ну… Витя видел, как ты папку несла…
— Врете, — отрезала я. — Вы знали про тетю Надю. Вы знали, что она больна. И вы знали про завещание.
Виктор сглотнул.
— Лен, ну какая разница…
«Разница есть, Витя! — мой голос зазвенел от ярости и прозрения. — Ремонт у твоей мамы — это ложь! Никаких труб у нее не меняют! Вы специально искали повод, чтобы влезть ко мне, прописаться, наработать стаж «совместного проживания», чтобы в случае чего отсудить половину наследства! Вы не просто наглые хамы, вы — расчетливые, мерзкие мошенники! Вы планировали это месяцами!»
Лариса Петровна побледнела, но тут же взяла себя в руки.
— А хоть бы и так! — взвизгнула она. — Имел право! Ты бы одна не справилась с таким богатством! Мы бы помогли! А ты нас выгнала, как собак! Но суд все расставит по местам, Аленочка! Фактический брак, совместный бюджет, ведение хозяйства — статьи знаешь?!
Я стояла и смотрела на них. И вдруг мне стало не страшно. И не обидно. Мне стало их до слез жалко. Жалко этих нищих духом людей, которые ради чужих денег готовы были унижаться, жрать ненавистный плов и носить чужие халаты.
«Знаете что, «семья», — тихо сказала я, доставая из сумки свежую выписку из Росреестра. — Квартира на Мосфильмовской досталась мне по завещанию. Это личная собственность, полученная в дар. Она не делится при разводе, и уж тем более при сожительстве. А что касается этой квартиры… — я постучала пальцем по своей двери, — здесь стоит камера, Витя. И она записала, как твоя мама вчера орала, что я для тебя «временное недоразумение» и «подружка с удобствами». Какой к черту фактический брак, если вы сами публично признали, что я вам никто? Адвокат это оценит.»
Виктор обмяк. Коробки выпали из его рук. Лариса Петровна открыла рот, но не издала ни звука.
«Уходите. И если я еще раз увижу вас у своей двери, я отдам записи не адвокату, а в полицию, как попытку вымогательства и мошенничества. Прощайте навсегда».
Я захлопнула дверь. В этот раз навсегда.
Через неделю я стояла на балконе своей новой квартиры на Мосфильмовской. Внизу шумела Москва, сверкали огни Сити. В руках у меня была старая фотография, найденная в столе у тети Нади. На ней мы с ней, еще совсем молодые, и надпись на обороте: «Аленке. Чтобы никогда не зависела от тех, кто считает себя твоей опорой, а на деле является паразитом. Твоя гордость — это твоя крепость».
Я улыбнулась, выпуская фотографию из рук, нет, не выпуская, а аккуратно пряча в альбом. Моя жизнь только начиналась. И в ней больше не было места бетонным шторам и людям, путающим любовь с удочкой и поводком.
Конец.
– Мою подпись подделывать решили? Прекрасно. У вас сорок минут, чтобы собрать вещи и исчезнуть! – отрезала Вера.