Часть первая. Время собирать манатки
– Да ты охренела, что ли, со своим юристом?! – Света шваркнула трубку телефона экраном вниз по клеенке, да так, что солонка подпрыгнула и просыпала белую дорожку на хлебницу. В ухе еще стоял этот елейный, как прокисший холодец, голос: «Дмитрий Геннадьевич, представитель вашей свекрови… доля в праве… совместно нажитое…».
– Чего орешь-то с утра? – Артём выполз из ванной в семейных трусах до колен и с полотенцем на шее. Он был похож на большого, слегка помятого ребенка, которого подняли в школу на час раньше. – Кому трубку кидала? Мамке, что ли?
– Мамке? – Света развернулась на табуретке всем корпусом, и взгляд у нее был, прямо скажем, не предвещающий овсянки с ягодами. – Твоя мамка уже не просто звонит, Артём. Она уже адвокатов нанимает. Понял? Не участкового, не соседку-сплетницу, а профессионального крючкотвора, который мне сейчас задвигал про чеки и ремонт в моей квартире. В моей, Тёма! Бабкиной!
Артём замер с открытым ртом, и капля воды с нестриженого затылка скатилась прямо в ложбинку между ключицами. Он смотрел на жену, как смотрят на внезапно закипевший чайник: вроде и огонь включал сам, а всё равно не ожидал, что засвистит так скоро.
– Погоди, какой адвокат? Ты че несешь? Мама не могла…
– Не могла?! – Света даже засмеялась, но смех этот был похож на скрежет открываемой консервы. – Родной мой, ты вообще в какой реальности существуешь? Ты помнишь день, когда она сюда прописала свою подружку из Сызрани? Тётю эту, как её, с чемоданом на колесиках и маникюром-лопатой? Забыл, как она сказала: «недельку поживет»? А жила она три недели, и сыпалась из нее перхоть, как сырная крошка.
– Ну перестань, – сморщился Артём и пошел к столу, старательно обходя жену по дуге, чтобы, не дай бог, не зацепить локтем эту взвинченную пружину. – Ну было и было. Я ж тогда с тобой согласился. Выставили мы эту Валю.
– Выставили?! – Светлана вскочила, и в этот момент за окном, как по заказу, взвыла сигнализация чьей-то тачки. – Это я её выставляла, как мокрую кошку за шкирку, пока ты в туалете на телефоне в танчики играл! А твоя мама стояла в коридоре и орала, что я бессердечная тварь, раз выгоняю пожилого человека на мороз. Хотя на дворе был плюс двадцать и бабье лето! И вот теперь, после всего этого цирка с конями, ты мне говоришь, что она не могла?
Артём сел. Вернее, осел. Табуретка под ним жалобно скрипнула, будто тоже хотела высказаться по повестке дня. Он мял край клеенки, отковыривая присохшую гречку, и молчал. Это была его коронная тактика. Молчание. Глубокое, как Марианская впадина, и такое же тёмное. Света ненавидела это его состояние больше всего. Лучше бы орал, матерился, крушил чашки. Но нет. Он уходил в себя, как партизан в лес, и ждал, пока обстрел закончится сам собой.
– Ты понимаешь, что она хочет оттяпать часть квартиры? – Света уперлась ладонями в стол, нависая над мужем. Ей нужно было заглянуть ему в глаза, поймать там хоть что-то, кроме собственного отражения. – Она всерьез. У нее, видите ли, чеки есть на обои. Ты помнишь эти обои? Мы их клеили в прошлом году. Я выбирала рисунок, чтобы без цветочков, по-современному, а она притащила свои, с какими-то золотыми вензелями, как в мавзолее.
– Она от сердца же, – тихо пробубнил Артём.
– От сердца? Ага. От того самого сердца, которое размером с горошину. Она эти чеки специально собирала! Как компромат! Я когда убиралась, нашла у нее в папке – знаешь, такая синяя, с надписью «Документы», – квитанции из строительного магазина за тот клей и за грунтовку! Еще до того, как мы поругались! Она уже тогда готовилась к войне, Тёма. Понимаешь? Жила тут, ела наш борщ, смотрела мой телевизор и методично, как паук, плела эту паутину. А ты сейчас сидишь и хлопаешь глазами, как будто я тебе анекдот рассказал.
Она отошла к окну. Там, во дворе, дворник дядя Миша, вечно пьяный, но ответственный, мел метлой асфальт. И было в этом его занятии столько бессмысленного спокойствия, что Свете захотелось выйти и просто сесть на лавочку. Просто сидеть и ни о чем не думать. Ни о квартире, ни о свекрови, ни об этом амёбном выражении лица мужа.
– Я поговорю с ней, – выдавил наконец Артём. – Вечером поеду и поговорю. По-мужски. Скажу, чтобы отозвала юриста. Это бред какой-то. Мы же семья.
– Семья? – Света резко обернулась. – Тёма, ты мне кто? Муж? Или всё еще сыночек? Определись, потому что если ты сыночек, то вали прямо сейчас. Собирай трусы, носки, свою приставку и дуй к маме под бочок. Там, кстати, и ремонт, по ходу, закончился. Стены больше не сыпятся. Жора-сантехник постарался, будь он неладен.
– Свет, ну хватит. Не впутывай сюда Жору.
– Да плевать мне на Жору! Мне на тебя не плевать, идиот ты стоеросовый! Ты пойми простую вещь: для нее ты не мужик. Ты – инвестиция. Она тебя растила, кормила, штаны стирала, а теперь хочет дивиденды получить. В виде этой квартиры. А если не квартиры, так контроля над нашей жизнью. Ей надо, чтобы ты был при ней, под рукой, послушный. Как комнатная собачка, которую можно пнуть, когда настроение плохое, и погладить, когда захочет. Ты ей не нужен самостоятельный. Ты ей нужен виноватый и удобный.
Артём встал. На его скулах заходили желваки. Редкое зрелище, надо сказать. Обычно его лицо не выражало ничего, кроме легкой озабоченности стоимостью бензина.
– Ты не права. Она меня любит.
– Ой, любит… – Света махнула рукой. – Знаешь, как называется такая любовь? Тиски. И я не хочу, чтобы моя жизнь прошла в этих тисках. Я дизайнером хочу быть, интерьеры создавать, понимаешь? Я хочу работать с пространством, делать его легким и светлым. А не выживать на пятнадцати метрах кухни, куда в любой момент может ворваться твоя мать и начать переставлять банки с гречкой и орать, что яичница не той консистенции.
– Да с чего ты взяла про дизайн? – встрепенулся он. – Ты же курсы только смотришь в интернете.
– А ты думаешь, я так и буду всю жизнь в колл-центре сидеть и выслушивать, как у людей модем не грузится? Нет. Я уже договорилась. Первый заказ беру. Соседка с пятого этажа, Ленка, просит ей кладовку переделать под гардеробную. Там бюджет – три копейки, но я сделаю. Сама. Без твоей мамы. Просто чтобы доказать, что я могу. Что я не просто «бабкина внучка», которой повезло с жильем, а человек с руками и головой.
Этот разговор, как и любой другой в их доме за последние полгода, оборвался на полуфразе. Артём демонстративно ушел одеваться, шурша курткой и гремя ключами. Света села обратно к столу, тупо уставилась в телефон, где висел непрочитанный чат с юристом. На душе было мерзко и муторно, как будто она съела килограмм ваты, пропитанной дешевым портвейном.
Ближе к вечеру, когда солнце уже начало цепляться за крыши соседних панелек, крася окна в рыжий апельсиновый цвет, пришло сообщение. Не от Артёма. От свекрови. «Буду через двадцать минут. Не смей не открыть. Разговор есть».
Сердце рухнуло в пятки, а потом, разогнавшись, прыгнуло прямо в горло. Света заметалась по квартире. Натянула джинсы, влезла в водолазку, зачем-то собрала волосы в пучок, как перед дракой. Посмотрела в зеркало. Глаза блестели нехорошим, волчьим блеском. Квартира была чисто прибрана. Никаких компрометирующих грязных чашек, никаких разбросанных вещей. Пусть только попробует придраться.
Звонок в дверь раздался не мелодичный, как она настраивала, а требовательный, долгий, хозяйский. Дзи-и-и-инь! – словно дрелью по виску.
Света открыла.
Галина Сергеевна стояла на пороге, заполняя собой весь проем. Женщина необъятных форм, в сером драповом пальто, несмотря на относительно теплую погоду, и с сумкой-переноской, из которой торчал зеленый лук и горлышко подсолнечного масла. На лице – маска скорбной матери, которую только что незаслуженно обидели в собесе.
– Чего встала-то? – прогудела свекровь, отодвигая Свету плечом, как шкаф. – Не бойся, не насовсем. Поговорить надо. Без истерик твоих базарных.
– Здрасьте, Галина Сергеевна, – холодно произнесла Света, закрывая дверь и чувствуя, как внутри всё сжимается в ледяной ком. – Проходите, раз пришли. Только давайте без сцен. Я устала.
– Без сцен? – свекровь хмыкнула и прошла на кухню, по-хозяйски плюхнув сумку прямо на вымытый пол. – Это я устала, Светочка. Устала от твоей неблагодарности. Я к ним со всей душой, с борщами, с заботой. А они, видите ли, свободы захотели. Диза-айна…
Она обвела кухню презрительным взглядом, остановив его на новенькой хлебнице.
– Ну и где твой дизайн? Обои переклеить – ума много не надо. А то, что сын из-за тебя сам не свой ходит, как в воду опущенный, – это ты не видишь?
– Галина Сергеевна, давайте по существу, – Света привалилась спиной к холодильнику, скрестив руки на груди. Поза неудобная, но так она хотя бы не дрожала. – Что за юрист? Вы серьезно хотите в суд подать? Вы хоть понимаете, что это смешно? Квартира бабушкина, наследство – это личное имущество. Вам любой первокурсник юрфака скажет.
– Ой, да брось ты! – свекровь неожиданно ловко выудила из кармана пальто сложенный вчетверо тетрадный листок и швырнула его на стол. – Ты на цифры посмотри, умная наша! Вот ремонт. Обои – шесть тыщ. Клей – полторы. Розетки меняли – это вообще золотые вышли. Ты тогда ещё со своими эскизами дурацкими носилась, а Артёмка мой горбатился, ишачил, чтоб тебе, принцессе, угодить. Всё совместное. Значит, и квартирка теперь с довеском. С наваром. Я у специалистов спрашивала.
Света взяла бумажку. Почерк был прыгающий, с наклоном влево, цифры обведены в кружочки. Сумма смешная. Около тридцати тысяч рублей за всю эпопею. И вот за эту мелочь, за эти жалкие чеки на шпаклёвку и валик, эта женщина готова была разнести их брак в щепки.
– Вы это серьезно? – тихо спросила Света. – Вы из-за тридцати тысяч готовы с нами судиться? С родным сыном?
– Сын не при делах! – отрезала Галина Сергеевна. – Это ты его настраиваешь. До тебя он шелковый был. Спроси у кого хочешь, все скажут: Тёма – золото. А с тобой… ты его сожрала, Светка. С потрохами сожрала. Сделала подкаблучником. Вот я и хочу, чтобы у него хоть что-то свое было. Не будет он у тебя на птичьих правах жить. Я этого не допущу.
В кухне повисла тишина. Только холодильник натужно загудел, нагоняя холод. Света смотрела на эту грузную женщину, на её плотно сжатые в нитку губы, на сетку лопнувших сосудиков на щеках и думала: «Господи, ну откуда в ней столько злобы? Неужели вся её любовь к сыну – это просто вот такая, ревнивая, цепкая бабья война против любой другой самки, которая посягнула на её территорию?».
– А Артём знает, что вы с этими бумажками ко мне пришли? – спросила Света.
– А то! – победоносно улыбнулась свекровь. – Он и сам за справедливость. Просто сказать тебе боится, потому что ты в него своей химией женской, истерикой своей давишь. А мужик должен быть хозяином. Глава. А у вас что? Ты вертишь им, как хочешь. Он вон даже слово поперек боится сказать, пока ты не разрешишь. Позор, а не семья.
Эти слова ударили больнее, чем любые угрозы про суд. Потому что где-то глубоко внутри Света понимала: доля правды в этом есть. Артём действительно боялся. Боялся обоих. Ему проще было врать, уходить в себя, сидеть в телефоне, только бы не принимать решений.
– Значит, так, – Света отошла от холодильника и села напротив свекрови. – Давайте расставим точки. Я к Артёму в карман не лезу. Зарабатывает он неплохо, но все деньги уходят на наши общие хотелки и на кредит за его машину. Моя квартира – это мой фундамент. И я не дам его расшатать ни вам, ни ему, ни Папе Римскому. Если вы думаете, что я испугаюсь суда, то зря. Я найму хорошего адвоката. У меня уже есть контакты. И мы встретимся в зале суда, и будете вы там выглядеть, как старая дура, которая решила отжать жильё у сироты. Про бабушку мою вы, конечно, забыли.
– Ах ты змея! – Галина Сергеевна побагровела. – Ты мне рот своим судом не затыкай! Я тебя насквозь вижу! Тебе лишь бы Тёму от меня оторвать, а потом и вышвырнуть его отсюда, когда надоест! И будешь тут жить одна, курсы свои смотреть и мужиков водить!
– Всё? Договорили? – Света встала. – А теперь слушайте внимательно. С этого дня, пока вы не заберете свои идиотские заявления и не извинитесь передо мной и перед сыном, ноги вашей здесь не будет. Дверь на цепочку. Ключи я замки поменяю завтра же. Артём захочет вас видеть – пусть едет к вам. Хоть каждый день. Но здесь, – она обвела рукой кухню, – здесь вас больше не обслуживают. Как в ресторане. У нас переучет.
– Да кто ты такая, чтоб меня на порог не пускать?! – взвизгнула свекровь.
– Хозяйка квартиры, – сухо обронила Света. – Всего доброго.
Галина Сергеевна встала. Медленно, тяжело опершись на стол. Сгребла свои чеки, запихнула обратно в карман. Посмотрела на Свету долгим, ненавидящим взглядом.
– Доиграешься, девочка, – тихо, со зловещей усмешкой произнесла она. – Вот помяни мое слово. Он сам от тебя уйдет. Не сейчас, так через полгода. Не выдержит он твоего характера мужицкого. Потому что кому ты нужна, стерва ты бездетная? Ни матери, ни жены из тебя не вышло. Одна амбиция да пасть бездонная. Дергаешься, как вошь на гребешке, всё в люди хочешь выбиться. А не светит.
Хлопнула входная дверь так, что с косяка посыпалась побелка. Света осталась одна в звенящей тишине. Слова свекрови про «стерву бездетную» жгли где-то в районе солнечного сплетения. Она налила себе воды из-под крана, жадно выпила, стуча зубами о край стакана.
«Ничего, – подумала она, пытаясь унять дрожь в руках. – Ничего. Это просто слова. Слова не могут отнять квартиру. Слова не убьют».
Но на душе скребли кошки. Потому что самое страшное было в другом: она не знала, что сейчас скажет Артём. И на чьей он стороне, когда вернется с работы, услышав мамину версию событий по телефону. Война была объявлена официально. И пахло от этой войны не порохом, а дешевым подсолнечным маслом и старческим потом.
Телефон снова завибрировал. На этот раз – Артём.
«Я в курсе. Я задержусь. Приеду поздно. Надо подумать».
Света хмырнула. «Подумать». Святое слово всех слабаков. Она отбросила телефон в сторону и пошла в кладовку за инструментами. Завтра с утра она купит новые замки. Справится без мужика. В конце концов, шуруповерт она держала в руках чаще, чем его мать – сковородник.
Часть вторая. Право на воздух
Артём действительно приехал поздно. За полночь. Света не спала, сидела в гостиной без света, укутавшись в бабушкин плед, пахнущий нафталином и временем. В окно светил фонарь, и тени от веток голого тополя плясали на потолке, как корявые руки. Она слышала, как он копошится в замке, долго, неумело, словно пьяный. Хотя нет, трезвый. Просто руки трясутся.
Он вошел, не включая верхнего света, прошел на кухню, гремя ключами. Света не шевелилась.
– Ты здесь? – глухо спросил он из темноты коридора.
– Тут, – отозвалась она.
Артём вошел в комнату, тяжело рухнул в кресло напротив. Помолчали. Тишина была густая, как кисель, в ней вязли мысли и слова.
– Мать у меня истерила по телефону час, – наконец сказал он безжизненным голосом. – И ты еще спрашиваешь, почему я в туалете прячусь? А куда мне деваться, Свет? Куда? Вот ты с ней на ножах, она со мной – на слезах. Я прихожу к ней – плохой сын, потому что тебя слушаю. Прихожу сюда – плохой муж, потому что слабак и маменькин сынок. А я просто… жить хочу. Слышишь? Жить. Чтобы никого не тошнило от меня.
– А меня, думаешь, не тошнит? – устало спросила Света. – Ты хоть раз спросил, каково мне, когда твоя мать называет меня бездетной стервой в моей же квартире? Когда она мне в лицо швыряет какие-то обойные квитанции, как будто это векселя?
– Спрашивал. Несколько раз. Но ты всегда даешь только один ответ: «Выбирай». – Артём откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. – Только что я могу выбрать, если вы обе правы по-своему?
– Ой, только не надо этой философии равновесия, – поморщилась Света. – Нет тут равенства. Есть агрессор и есть жертва. Она нападает, я защищаюсь. И то, что я защищаюсь активно, а не подставляю покорно шею, не делает меня второй агрессоршей. Это диалектика, Тём, мать её.
– Слушай, я сейчас не в состоянии про диалектику, – он потер переносицу, сильно, до белых пятен на коже. – Я устал так, что мне хочется просто упасть и не просыпаться года два. Свет, я тебя очень прошу, давай заключим перемирие. Прямо здесь. Прямо сейчас. Хватит. Ну не могу я больше. Мать сказала, что забирает заявление, если мы придем к ней вместе. С тобой. И нормально поговорим. Без криков.
Света замерла, и в груди у нее что-то предательски дрогнуло. Неужели конец? Неужели эта гора сала и драпового пальто дала слабину? Но мозг, наученный горьким опытом, тут же врубил сирену тревоги.
– Мы? Вместе? К ней? – Света подалась вперед. – То есть я должна явиться на её территорию, в её «капканный ремонт», и просить прощения за то, что не дала себя сожрать? Ты это серьезно сейчас предлагаешь?
– Она не требует прощения, – торопливо зашептал Артём, чувствуя, что инициатива уплывает. – Просто поговорить. Как цивилизованные люди. Она признает, что была неправа с Валей и с судом. Просто у нее нервы, возраст, давление. Она хочет мира.
Света молчала, кусая губу. Внутри нее боролись два чувства: чувство брезгливой гордости «я туда не пойду» и чувство тоскливой усталости «а может, ну его к черту, один раз унизиться, зато потом жить спокойно?».
– Хорошо, – выдохнула она, удивив саму себя. – Черт с тобой. Но если она хоть слово скажет поперек про мою работу, про детей или про бабушку – я встаю и ухожу. И тогда ты выбираешь окончательно, Артём. Не виляешь, не прячешься в сортире с Авито, а выбираешь. Понял?
– Понял я, всё я понял, – засуетился он, и от этой его торопливой радости на душе у Светы стало еще гаже. Как будто он не жену поддержал, а кость с барского стола выпросил.
На следующий день они поехали к Галине Сергеевне. Света надела строгий черный свитер, накрасила губы красной помадой – как боевой раскрас индейца, для храбрости. В лифте Артём нервно насвистывал что-то из «Кино», а у нее ладони потели, и она сжимала в кармане ключи от новой, уже сменившей замок, двери.
Дверь открыла сама Галина Сергеевна. Выглядела она неожиданно: без привычного боевого макияжа, в каком-то мягком, даже уютном халате, и запах из квартиры шел не как обычно (лекарствами и жареным луком), а ванилью. Пряничным домиком. Это было подозрительно, как улыбка крокодила.
– Заходите, – тихо, без обычного металла в голосе, сказала она. – Обувь не снимайте. Тут у меня пол холодный.
Прошли в комнату. На столе, накрытом новой салфеткой, дымился чай в красивых чашках, стояла вазочка с зефиром. Идиллия. Слишком сладкая, чтобы быть правдой.
Сели. Света держала спину прямо, как палка. Артём мял салфетку в пальцах.
– Я хочу извиниться, дочка, – произнесла Галина Сергеевна, глядя куда-то в сторону окна, за которым громоздились коробки новостроек. – Бес меня попутал с этим судом. И с квартиранткой этой, Валей, глупость вышла. Я ж как лучше хотела. По-родственному. А ты… ты хозяйка, я понимаю. Погорячилась.
Света чуть не поперхнулась воздухом. Она ожидала чего угодно: второй серии скандала, пассивной агрессии, шантажа здоровьем. Но не этого тихого, бабьего «погорячилась». Это выбило почву из-под ног.
– Хорошо, Галина Сергеевна, – осторожно ответила она, всё еще ожидая подвоха. – Спасибо за эти слова. Я тоже была резка. Извините. Давайте правда попробуем жить дружно. Но с уважением к границам.
– Конечно, конечно, – закивала свекровь, разливая чай. – Какие границы? Мы ж теперь свои. Тёмочка, пей. Я тут подумала, Свет… А давай я тебе со своими связями помогу? У меня от Жоры знакомая риэлтор есть, Тамара. Очень хорошая женщина, с опытом, с базой. Всё тебе расскажет про рынок.
– В смысле, риэлтор? – Света насторожилась, рука с чашкой замерла на полпути. – Мне пока не нужен риэлтор. Я дизайном буду заниматься.
– Ой, да не о работе речь, глупенькая! – Галина Сергеевна всплеснула руками. – Я про расширение. Живете вы в двушке. А ну как дети пойдут? Тесно станет. А тут как раз сверху соседка, Клавка, продается. Разъезжается со своим алкашом. Я и подумала: а что, если вам на трешку разменяться? Доплата небольшая. Квартирку-то вашу продать, добавить чуток маткапитала, кредитец небольшой взять… И заживете по-человечески!
В комнате снова повисла тишина. Только ложечка Артёма звякнула о блюдце. Света медленно, очень медленно поставила чашку на стол. Пазл сложился. Весь этот спектакль с извинениями, с ванилью, с тихим голосом. Не мир. Нет. Это был заход с другой стороны. Стратегический обходной маневр.
– Продать? – переспросила Света ледяным тоном. – Вы предлагаете мне продать бабушкину квартиру?
– Не квартиру, а долю, – осторожно поправил Артём, глядя в стол, и сердце Светы оборвалось. Он был в курсе. Он участвовал в сговоре. – Понимаешь, Свет, мама посчитала. Это выгодно. У нас будет новая квартира. Пополам. Всё честно, по-настоящему. Общая. Ничья лично. Мы – семья. Мы так решили.
– Вы?! Решили?! – Света вскочила. Стул с грохотом отъехал назад. – Вы за моей спиной решили судьбу моей квартиры? Артём, ты серьезно? Мы сюда ехали мириться, а ты привез меня на смотрины риэлторских схем?
– Света, сядь, – лицо свекрови мгновенно утратило елейность, превратившись в знакомую маску прокурора. – Чего ты кричишь как потерпевшая? Это закон рынка. Неужели ты не хочешь лучшего для своего мужа? Для будущего ребенка? Или тебе важнее держаться за свое, единоличное, чтоб Артёмка всю жизнь на чемоданах сидел? Я же для вас стараюсь! Я уже и с Тамарой поговорила, она готова документы посмотреть.
– Да плевать я хотела на вашу Тамару! – взорвалась Света. – Вы не понимаете! Это не просто квадратные метры! Тут каждая царапина на косяке – моя. Это пахнет бабушкой! Ее духами «Красная Москва», ее пирогами! Вы предлагаете мне всё это продать, чтобы влезть в кабалу, купить с вами бетонную коробку и сидеть там, чувствуя себя вечной должницей?!
– А если я уйду? – тихо спросил Артём, и все звуки стихли. – Если я уйду, что тогда? С кем ты останешься, Свет? Со своими духами и пирогами? Ты пойми, я не могу так больше. Ты меня замучила своей бабушкой. Я твой муж. Но у меня нет своего угла в этой чертовой двушке. Я должен иметь право голоса.
Света смотрела на него во все глаза. Это был не тот Артём, что прятался в туалете. Глаза у него были красные, злые, отчаянные. И голос дрожал, но не от страха, а от долго сдерживаемой ярости.
– Право голоса? – переспросила она. – А ты его заслужил? Пока я с твоей матерью воевала, ты где был, Артём? Ты что делал? Ты прятался! А теперь ты хочешь право голоса? Так вот твой голос – он за кого? За неё? За продажу?
– За нас, – упрямо сказал он. – За нашу новую жизнь. Без прошлого.
– Без моего прошлого, – горько усмехнулась Света. – Ты хочешь обнулить меня. Чтобы я была без корней, без наследства, без защиты. Как ты. И тогда я точно никуда не денусь. Хороший план, мама, поздравляю. – Она повернулась к Галине Сергеевне и хлопнула в ладоши. – Браво! Извинилась и сразу же проглотить меня попыталась. С потрохами. Только подавитесь вы.
– Да что ж ты такая несговорчивая, дочка! – всплеснула руками свекровь. – Вот от своего бабства и страдаешь. Я ж тебе как лучше…
– Молчите, – резко оборвала Света. – Всё. Финал. Значит так, Тёма. Слушай сюда. Ты мой муж. Я тебя люблю, идиота такого. Но я не продам квартиру. Ни сейчас, ни через пять лет. И если для того, чтобы ты чувствовал себя мужиком в доме, нужно лишить меня единственного, что у меня есть, – то это не любовь. Это грабеж. Я не согласна.
Она взяла со стола свою сумку. Руки тряслись, но голос не звенел. Он был ровный и страшный.
– Ты куда? – Артём вскочил.
– Домой. В мой дом. Где я буду решать, кого впускать, а кого нет.
– Свет, не дури! Дверью хлопнешь – я не вернусь! – заорал он ей в спину.
– А ты не возвращайся, – бросила она через плечо, уже стоя в дверях. – Ты и так уже полгода как ушел. Просто вещи до сих пор у меня лежали. Я завтра их у двери выставлю. В целлофановом пакете. Ты, кстати, маме передай: замок я уже поменяла.
Она вышла из подъезда. Ветер ударил в лицо снежной крошкой. Ноги сами несли её прочь от этого пряничного домика, где только что с грохотом захлопнулась крышка мышеловки. В ушах стучало: «Ты куда? Не вернусь!».
Скатертью дорожка, Тёма.
Она шла пешком через дворы, мимо рядов панельных многоэтажек с желтыми квадратами окон. В каждом окне – чужая жизнь. Где-то там, за стеклом, возможно, другая такая же Света сейчас крошит салат и слушает претензии своей свекрови. А где-то Артём сидит на кухне и не понимает, почему мир рухнул.
Почти месяц квартира стояла пустая и гулкая, как барабан. Артём не возвращался. Света молча сгребла его вещи: старую ветровку, гантели, коробку с приставкой, даже коллекцию носков с дырками – в мусорные мешки для строительного мусора, самые прочные. Вызвала грузовое такси. Написала адрес свекрови. Отправила.
Сначала была пустота. Страшная, засасывающая, как воронка в раковине. Она просыпалась ночами от каждого шороха, машинально проверяя телефон. Привычка быть «мы» умирала мучительно. Но потом пришла весна. Настоящая, апрельская, с грязным, но живым ручьем под балконом.
Света купила краску. Зеленую, фисташковую. Покрасила стены на кухне. Заменила старую, бабушкину еще, тахту на нормальный раскладной диван. Оказалось, что места в квартире навалом, когда по ней не летают сквозняки от чужих скандалов.
Она доделала тот самый первый заказ для Ленки с пятого этажа. И гардеробная вышла не просто кладовкой, а конфеткой: с подсветкой, с правильными полками. Ленка ахала и хлопала в ладоши. Потом пошел слух. Так, сарафанный, по району. Позвонила подруга Ленки, потом еще кто-то. Света оформила ИП, как взрослая. Купила ноутбук, стала рисовать серьезные проекты.
Она вставала теперь в семь утра, пила кофе без сахара и без чувства вины. Никто не стоял над душой, не комментировал её растянутую футболку, не ворчал о том, что деньги дерут, а «интерьеры» – баловство. Деньги пошли. Небольшие, но свои. Настоящие.
Однажды, разбирая антресоли, она нашла бабушкину куклу с пыльной горки. Ту самую, из 80-х, с глупым фарфоровым лицом. Света хотела выкинуть, но передумала. Отмыла, причесала и посадила на полку в прихожей. Пусть сидит. Как талисман. Как напоминание. Это её крепость.
Галина Сергеевна звонила еще раза три или четыре. Первый раз – с матом, второй – со слезами, третий раз просто дышала в трубку. Света не брала. Или брала и, услышав знакомое сопение, молча отбивала. О чем говорить? Всё сказано.
Артём объявился в конце мая. Поздно вечером. Позвонил в домофон. У Светы екнуло в груди, но голос не дрогнул.
– Кто?
– Это я. Открой, Свет. Пожалуйста.
Она подошла к двери, глянула в глазок. Он стоял, осунувшийся, какой-то взъерошенный, в той же самой ветровке, которую она, получается, не дослала или он приезжал забирать.
– Зачем? – спросила она через дверь.
– Поговорить. Я вещи не забирать. Поговорить. Я… я ушел от мамы. Мы поругались. Насовсем.
Света помолчала. Привалилась лбом к холодному дерматину двери. Какая ирония. Она так долго этого ждала, так мечтала услышать эти слова. И вот они.
– И что ты хочешь? – спросила она, не открывая.
– Вернуться, – глухо сказал он. – Я понял, что я полный дурак. Что ты была права. Просто пойми, она давила, а я слабый. Я не смог сразу. А теперь я ушел. Совсем. Мне ничего не надо, только ты.
Света вздохнула. Внизу, в подъезде, хлопнула дверь лифта. Стало тихо. Только сердце колотилось где-то в горле.
– Знаешь, Артём… – сказала она, глядя в старую обивку двери. – Я тебе верила. И ты меня предал не тогда, когда мать слушал. А когда ты повез меня туда, зная, что меня будут уламывать продать квартиру. Ты знал. И молчал. Ты не спорил, ты одобрял. Ты надеялся, что меня дожмут.
– Света, это не так…
– ТАК! – резко сказала она. – Именно так. И я тебя прощаю. Честно. Я больше не злюсь. Но жить с тобой я не буду. Я не хочу каждые полгода гадать, когда в тебе снова проснется маменькин сынок и приведет ко мне очередного риэлтора. Я устала, Тём. От тебя устала. От твоей вечной инфантильности. Я не хочу быть тебе мамой.
– Я исправился, – его голос дрогнул. – Я клянусь…
– Не надо клясться, – перебила она. – Просто будь счастлив. Сам. Без меня. Без неё. Научись жить своими мозгами. А у меня теперь всё хорошо. Ко мне, знаешь, приходят люди за проектами. Мне говорят «спасибо». Я им делаю красиво. И в моем доме тихо. И менять это я не хочу ни на что.
– И что, даже не откроешь? – с отчаянием спросил он.
– Нет, – сказала она. – Иди, Артём. Жизнь длинная. Может, еще и столкнемся где-нибудь. Но в эту дверь ты больше не войдешь.
Она отошла от глазка. За дверью было тихо. Потом еле слышно скрипнули шаги по лестнице. Вниз, а не к лифту. Ушел.
Света вернулась на кухню. За окном горели окна многоэтажки напротив. Люди жили своей жизнью, ели пельмени, смотрели телевизор, ссорились, мирились. Мир вертелся.
Она налила себе чаю. Руки не дрожали. Помада не смазалась. Сердце стучало ровно. Студия «СветЛо» работала, завтра надо было сдавать эскиз детской для молодой пары из соседнего дома.
Квартира была её. Полностью. От бетонных плит до крашеного потолка. И, что гораздо важнее, она сама теперь была своя. Без пледов. Без оглядки. Без войны.
Конец.
– Слушайся меня или по миру пойдешь! – сказал муж жене, но она лишь улыбнулась