— Ты вообще соображаешь, что творишь?! — Олег шарахнул кулаком по столешнице так, что ложка слетела на пол. — Это моя кровь, Аля! Моя!
— А моя жизнь — что, коммунальная услуга? — Алевтина даже бровью не повела. И это ее глухое спокойствие било наотмашь почище любой истерики.
Воздух в кухне стоял спертый, пропитанный горечью пригоревшего чеснока и запахом растворимого пойла, которое здесь гордо называли кофе. Светка, золовка, вжималась в угол дивана, будто надеялась врасти в обивку. Ее мать, Галина Леонидовна, театрально нюхала нашатырь из пузырька, закатывая глаза с видом великомученицы, которую ведут на эшафот.
И только пацан, Светкин семилетний сын Егорка, сосредоточенно отколупывал пальцем наклейку с ножки табурета. Мелкий давно освоил науку мимикрии — становиться частью интерьера, когда взрослые начинали грызться. Такие дети быстро схватывают суть: если мать по уши в кредитах, а бабка видит в тебе только рычаг давления на окружающих, проще прикинуться ветошью.
— Олег, — Алевтина потерла переносицу устало, — твоя кровь сейчас в шаге от того, чтобы оставить нас без крыши над головой. Давай обойдемся без пафосных лозунгов.
Галина Леонидовна шваркнула пузырьком о стол.
— Вы поглядите на нее! «Нас»! Всё у нее общее, всё пополам! А как до дела — так квартира вдруг личной становится! Собственница хренова!
Алевтина медленно, как шарнирный механизм, повернулась к свекрови. Та даже подсохла под этим взглядом.
— Именно так. Собственница. Только благодаря этой бумажке из Росреестра я знаю, что ваша дочь набрала долгов почти на четыре миллиона. И ни разу не удосужилась подумать, из какого кармана это все будет отдаваться.
Светка дернулась и заскулила тоненько, словно у нее зуб разболелся:
— Я же не для корысти какой-то… Я Егорушке хотела дать все лучшее…
— Само собой, — кивнула Алевтина, не моргнув. — Поэтому последняя модель айфона, путевка в Дубай, брендовые сумки и восковая эпиляция каждую неделю были жизненно необходимы ребенку семи лет.
Галина Леонидовна вскочила, чуть не опрокинув табурет:
— Ты не смей унижать мою дочь!
— Я ее не унижаю. Я называю вещи своими именами. Впервые за три года.
В кухне повисла такая густая тишина, что стало слышно, как на восьмом этаже сосед сверлит стену перфоратором. Даже старый холодильник «Бирюса» перестал гудеть, словно прислушиваясь.
Аля смотрела на мужа. Не на Олега — на какого-то чужого дядьку с помятым лицом, который прятал глаза в чашку с недопитым чаем. И тут до нее дошло отчетливо, как на рентгеновском снимке: он ее сдал. Не сегодня. И даже не вчера. Он сдавал ее годами, просто мелочь за мелочью — «Аля, ну мама поживет пару месяцев, пока у нее ремонт», «Аля, дай Светке тридцатку до аванса, она отдаст», «Аля, ты же понимаешь, им тяжело».
Она понимала. Семь гребаных лет понимала. Терпела свекровь, которая являлась без звонка и ревизовала шкафы на предмет «лишней еды». Терпела Светкины вечные «спаси-помоги, я на мели, а Егорке нужны кроссовки». Терпела Олега с его коронным виноватым лицом — мол, ну такой уж я мягкий человек, не могу против семьи пойти.
Удобная позиция для взрослого мужика сорока лет.
— Короче, — Галина Леонидовна поджала губы ниточкой и подалась корпусом вперед, как змея перед броском. — Мы тут посовещались без тебя. Квартиру выставляем на продажу. Берете себе двушку в Котельниках или вообще за МКАД, а разницу кидаем на погашение долгов. Все живы, все целы.
Алевтина даже усмехнулась. Так, хрипловато.
— «Все живы, все целы» — это вы сейчас без шуток?
— А что такого-то? — Олег наконец подал голос, глядя куда-то в район плинтуса. — Ну переедем в район попроще. Подумаешь. Главное — сестру из ямы вытащить.
Она вперилась в него взглядом. Долго, не мигая.
— Олег, ты въехал в эту квартиру с одной спортивной сумкой, старой «Нокией» и долгом за съемную хату. Здесь каждая розетка, каждая плитка в ванной — это мои деньги и ремонт, который я делала после смерти отца. Ты тут даже гвоздя не забил.
Светка вдруг взвыла, перекрывая их голоса:
— Да пропадите вы пропадом с вашей квартирой! Я вообще не хочу жить! Все, хватит!
— Ой, заткнись, — бросила Аля, даже не повернув головы. — Старая песня. Как платить — так ты сирота казанская и все вокруг козлы. А как бабло занимать — так королева Инстаграма.
Светка вскочила с дивана, лицо у нее пошло красными пятнами:
— Ты понятия не имеешь, каково это — считать каждую копейку! Мне хотелось хоть немного пожить по-людски! Хоть чуть-чуть!
— А теперь ты считаешь чужие миллионы, — резюмировала Аля. — Почувствуй разницу.
Олег жахнул ладонью по столу во второй раз:
— А ну заткнулись обе!
Но было поздно. Стекло треснуло, и скотчем его было уже не заклеить.
Алевтина ощутила странную кристальную ясность. Словно долго просыпалась после тяжелого наркоза, а теперь резко села на кровати.
Она поднялась, опираясь ладонями о столешницу, и сказала, чеканя слова:
— Значит, слушаем сюда. Квартиру никто продавать не будет. Аукцион окончен.
— Нет, не окончен! — Галина Леонидовна тоже взвилась. — Ты тут никто! Ты не имеешь права одна все решать!
— Имею. Полное и единоличное. По закону.
Свекровь побелела так, что помада на губах стала похожа на кровавую полосу.
— Олег! Скажи своей жене! Она же нас по миру пускает!
Олег безмолвствовал. Его взгляд блуждал где-то между батареей и хлебницей, а сам он напоминал манекен из дешевого магазина одежды — форма есть, содержания ноль.
В этом был весь Олег. В момент, когда нужно было выбирать между женой и мамкой, он выбирал роль предмета мебели. Желательно мягкого, чтобы никого не задеть острым углом.
Ночью Аля лежала без сна, уставившись в потолок, где от фар проезжающих машин бегала световая дорожка. Олег сопел рядом, уткнувшись носом в свой телефон, делая вид, что залипает в новостную ленту. Она знала этот его режим энергосбережения: «если притвориться мертвым на достаточно долгий срок, хищник уйдет, а проблема сама рассосется».
Очень мужская стратегия выживания.
— Ты как давно в курсе? — спросила она, не поворачивая головы. Голос звучал глухо, почти равнодушно.
— В курсе чего? — напрягся он фальшиво.
— Не валяй дурака. Про Светкин кредитный концлагерь.
Он выдохнул тяжело, как паровоз, сбрасывающий пар.
— Ну… пару месяцев, может, три.
Аля закрыла глаза. Три месяца он заглядывал ей в лицо, трескал ее борщи, спал в ее постели и хранил это дерьмо внутри, как партизан. Выходит, они уже тогда всё решили за ее спиной.
— И когда вы спланировали продажу? — она повернулась к нему, глядя в профиль с брезгливым интересом.
— Аля, ну ты драматизируешь… Никто ничего не планировал. Просто думали о вариантах…
— Хватит врать. Сейчас или никогда. Ты знал, что они хотят продать квартиру?
Он сел на кровати, ероша волосы на затылке.
— А что мне, черт возьми, оставалось?! Светка в истерике! Ей угрожают, понимаешь? Серьезные дяди!
— Какие дяди?
Олег замер. Рука, тянувшаяся к тумбочке за водой, зависла в воздухе. И эта мгновенная заминка сказала Алевтине больше, чем сто страниц уголовного дела.
— Олег… — она села рядом, и голос ее стал ледяным, — какие, мать твою, дяди?
— Да обычные… ну, выбивалы. Которым она торчит.
— Не банку?
Он отвел глаза в сторону окна. И Алевтина почувствовала себя так, будто ее окатили ведром колодезной воды прямо посреди зимы.
В восемь утра ад повторился.
В дверь не просто позвонили — в нее вколачивали кулаком так, будто решили проломить филенку насквозь. Звук был такой, что Егорка в спальне испуганно вскрикнул.
Алевтина открыла первая. Олег еще штаны натягивал, путаясь в штанинах, как клоун на арене.
На пороге стояли двое. Первый — квадратный, бритый почти под ноль, с шеей, переходящей сразу в череп без намека на шею. Шрам над левой бровью. Второй — субтильный, вертлявый, в кепке с прямым козырьком, цыкающий слюной сквозь зубы. От обоих несло перегаром и агрессией.
— Светлана тут кантуется? — пробасил квадратный, заглядывая поверх Алиной головы в коридор.
— Нет, — отрезала она.
— А нам доложили, что тут. По адресочку.
— Мало ли что вам доложили. Я сказала нет — значит, нет.
Он растянул рот в ухмылке:
— Дерзкая.
Аля попыталась закрыть дверь, но квадратный опередил ее, сунув в проем кроссовок сорок пятого размера.
— Э-э-э, куда? Мы по-хорошему пришли. Поговорить.
Тут из-за Алиной спины вынырнула Светка, услышавшая знакомые голоса. Увидев гостей, она стала цвета сырой штукатурки.
— О господи боже мой…
— Ага, — осклабился субтильный, жуя спичку. — Заныкалась, птичка. А нам сказали, тебя нету дома.
Выскочил Олег, выставив перед собой руки, как будто ловил таз с кипятком:
— Парни, давайте без нервов, без нервов…
— А мы без нервов, — квадратный говорил на удивление спокойно, но это спокойствие давило сильнее крика. — Пока без нервов.
Алевтина уловила запах опасности. Не тот, к которому она привыкла за годы жизни с истеричками — крик, битье посуды, заламывание рук. Настоящий звериный страх, когда кожей чуешь: у этих людей нет тормозов.
— Где бабло? — квадратный уставился на Светку.
— Я собираю… Еще чуть-чуть…
— Ты «чуть-чуть» уже четыре месяца. Крыса.
— Мне нужно еще время.
— Время вышло.
И тут в коридор босиком вышел Егорка. Заспанный, волосы дыбом, держится за косяк. Увидел чужих мужиков — и застыл столбиком.
— Ух ты, — субтильный сплюнул спичку. — Это чей спиногрыз? Твой? — кивнул он Светке.
Светка дернулась, заслоняя сына телом, словно курица-наседка. Руки у нее ходили ходуном.
Алевтина увидела это движение — инстинктивное, животное, — и внутри что-то перемкнуло.
Страх. Не за себя — за пацана.
Квадратный потерял интерес к Светке и перевел взгляд на Алю, оценивая ее.
— Короче, хозяйка. Нам шепнули, квартирка у тебя знатная. Ликвидная. Выставляй на продажу, закрывай долг сеструхи, и разойдемся.
— Нет, — отрезала Аля.
Он хмыкнул, переглянувшись с субтильным:
— Чего так? Родня же.
— Именно поэтому — нет.
Он смотрел на нее долго, перекатывая челюсть, словно пережевывая неслыханную дерзость.
— Отчаянная. Или глупая.
— Гражданский кодекс пока никто не отменял.
— Закон… — он коротко хохотнул, пренебрежительно дернув головой. — Слышь, Серега, она нам про закон втирает. До чего смешной народ пошел.
Они убрались только через четверть часа. Но вместе с ними не ушел запах угрозы. Он остался висеть в коридоре, въелся в обои, в коврик у двери.
Светка сползла по стене, рыдая в голос:
— Они меня прикончат… Господи, прикончат…
— Плакать надо было, когда паспортные данные клиенток из салона воровала, — бросила Аля, чувствуя, как внутри закипает ярость пополам с презрением.
Олег взорвался:
— Да хватит уже! Помоги раз в жизни, как человека просят!
Аля повернулась к нему всем телом. Движения ее были медленными, тяжелыми.
— Как человека просят — это когда операцию оплатить или похороны. А вы просите меня отдать всё, что у меня есть, чтобы покрыть преступления твоей сестры.
— Это временные трудности!
— Временное у вас только наличие совести. Поживет немного — и исчезает.
Галина Леонидовна, которая до этого прижимала к груди иконку из красного угла, вдруг ожила и выдала со слезой в голосе:
— Господи, за что нам такой черствый человек… Ни души, ни сострадания…
Алевтина смерила ее взглядом, полным брезгливого изумления:
— А знаете, что меня поражает больше всего? Никто из вас даже не поинтересовался, как я буду жить после того, как отдам квартиру. Вам плевать. Главное — Светку прикрыть. Остальные — переживут. Расходный материал.
Галина Леонидовна вдруг сощурилась, как кошка перед прыжком, и выстрелила в самое больное место:
— А чего тебе переживать-то? Женщина без детей… Чего тебе терять? Ты вообще не понимаешь, что такое семья.
Удар пришелся точно в открытую рану.
Олег нервно дернулся:
— Мам, перестань…
Но поезд уже ушел.
Алевтина побледнела. Тема детей была тем самым табу, которое они обходили на цыпочках. Семь лет попыток. Три выкидыша. Последний — на большом сроке, после которого врачи сказали «шансов почти нет». Бессонные ночи, гормоны, опустошение. И Олег, который тогда просто молчал. Потому что молчать всегда удобно, когда больно не тебе.
— Пошла вон, — произнесла Аля так тихо, что Галина Леонидовна сначала не поверила.
— Что ты сказала?
— Я сказала — вон. Все. Из моего дома.
— Аля, ты чего… — начал было Олег.
— Ты тоже. Вали отсюда.
В ее голосе зазвучало что-то новое, незнакомое, металлическое. Даже Олег оторопел.
Галина Леонидовна фыркнула, цепляя сумочку:
— Олег, собирай вещи! Не видишь — нас тут не ценят. Поживешь у меня, пока эта истеричка не одумается.
И тут случилось то, чего никто не ждал. Даже сама Алевтина.
— Нет, мама, — вдруг выдавил Олег, не двигаясь с места.
Все замерли. Даже Светка перестала всхлипывать.
— В смысле «нет»? — опешила Галина Леонидовна.
— Я… останусь. Нам надо поговорить с Алей. Я должен ее убедить.
Разочарование обрушилось на Алевтину, как бетонная плита. Секундная надежда лопнула с мерзким звуком.
Конечно.
Не «потому что люблю». Не «потому что она моя жена». А потому что «надо убедить». Остаться в квартире. Сохранить доступ к телу и имуществу.
Всегда только квартира.
Вечером того же дня Аля сидела на кухне в полном одиночестве. Олег с матерью и сестрой все-таки уехали к каким-то дальним родственникам — совещаться, как вытаскивать Светку из лап коллекторов. Егорку забрали с собой. В квартире стало сиротливо тихо, только капли дождя барабанили по карнизу да на плите монотонно гудела вытяжка.
Она сидела, поджав ноги к подбородку, и смотрела на папку с документами. Свидетельство о собственности. Кадастровый паспорт. Договор дарения от отца. За каждой бумажкой — годы жизни, ремонта, вложенных нервов.
Внезапно сквозь шум дождя пробился голос со двора:
— Алевтина! Слышь, спустись на секунду!
Она высунулась в окно. Внизу, прямо под козырьком подъезда, стояла соседка с первого этажа, Раиса Матвеевна — старуха с глазами-буравчиками и языком, как бритва. Курила, прикрывая сигарету ладонью, и хмуро глядела исподлобья.
Аля набросила ветровку и спустилась. Они уселись на мокрую скамейку под жестяным навесом.
— Чего не спишь? — спросила Аля.
— А ты как будто спишь, — усмехнулась соседка, затягиваясь. — Эти двое опять приезжали. Час назад, как твои уехали.
Алевтина напряглась. Позвоночник превратился в натянутую струну.
— Чего им надо было?
— Тебя искали. Я им из домофона сказала, чтоб проваливали подобру-поздорову, а то ментов вызову. Уехали. Но ты не расслабляйся, девка.
— В смысле?
Раиса Матвеевна затушила бычок о мокрую лавку и пристально посмотрела на Алю:
— Тут дело нечисто. Это не просто коллекторы, которые кредиты выбивают. Я твою золовку сколько раз видела у «Пятерочки» с одним хмырем. На черном джипе ездит, рожа скользкая, как у мокрицы. Сучьё породистое, не наш контингент. Чует мое сердце — там не только долги. Там пахнет подсудным делом.
Алевтина закусила губу. Внутри неприятно похолодело.
— Олег ничего толком не объясняет.
— Мужики вообще много чего не договаривают, пока гром не грянет, — отрезала Раиса Матвеевна. — Ты гляди в оба.
И в этот самый момент в арку въехал черный внедорожник. Тяжелый, блестящий от дождя, как жук-навозник. Притормозил точно напротив их подъезда.
Дверь открылась, и на асфальт ступил человек, которого Алевтина раньше никогда не видела. Высокий, худощавый, в дорогом плаще не по сезону, с сединой на висках и лицом профессионального картежника — непроницаемым и вежливым до оскомины.
Он посмотрел прямо на Алю. И улыбнулся.
От этой улыбки захотелось мыть руки.
— Алевтина Викторовна? — спросил он тоном нотариуса на оглашении завещания.
Она медленно поднялась, чувствуя, как немеют кончики пальцев.
— Допустим. А вы кто?
Мужчина поправил манжет рубашки и кивнул каким-то своим мыслям.
— Меня зовут Вадим. Мне необходимо обсудить с вами сложившуюся ситуацию вокруг Светланы. И поверьте, вопрос финансовых задолженностей — это лишь верхушка айсберга. Самая незначительная ее часть.
Вадим не кричал, не угрожал, не размахивал руками. Говорил тихо, почти интимно, как врач на консультации. Именно это пугало Алю до спазма в желудке — люди, которым не нужно повышать голос, чтобы сломать хребет.
Двор обезлюдел. Даже вездесущие бродячие собаки куда-то попрятались. Только шум дождя да редкие всполохи молний где-то за окружной дорогой. Раиса Матвеевна замерла рядом, словно превратилась в соляной столб, только желваки на скулах ходили ходуном.
— Можно вас на пару минут? — Вадим сделал приглашающий жест рукой, будто звал на чашку кофе.
— Если речь опять про продажу недвижимости — разговор окончен, не начинавшись.
— Аля, — он вдруг назвал ее по имени, запросто, без спроса, — если бы вопрос стоял только в деньгах, ко мне бы не обратились. Деньги — это пыль. Проблема в том, что ваша Светлана вела двойную игру.
— В каком смысле? — она нахмурилась.
Вадим вздохнул с ноткой сожаления, словно объяснял очевидное ребенку.
— Ваша родственница не просто брала кредиты на подставных лиц. Она работала курьером у серьезных людей. Перевозила документы, печати, флешки. А потом решила, что она самая хитрая, и попыталась кинуть этих людей на крупную сумму. Скрылась. Но адрес-то остался.
Внутри у Али что-то оборвалось и полетело в пропасть. Не дура. Не инфантильная мотовка. Связная. Соучастница. Преступница, которая навела хвост на ее дом.
— Она бы не посмела, — прошептала Аля, цепляясь за остатки здравого смысла. — У нее ребенок…
— А ребенок здесь при чем? — Вадим искренне удивился. — Ребенок — это замечательно. Но Светлана сама выбрала этот путь. Никто ее за руку не тянул.
Раиса Матвеевна тихо перекрестилась и сплюнула через левое плечо.
Аля ощутила, как ее накрывает волной холодной, расчетливой ярости. Она вкалывала на двух работах, сводила баланс, копила на ремонт, а эта стерва в это время изображала из себя Джеймса Бонда в юбке, подставляя всех, до кого могла дотянуться.
— Что вам от меня нужно? — голос Али прозвучал сухо, как выстрел стартера.
— От вас лично — ничего. Я здесь, можно сказать, из вежливости. Предупредить. Не вздумайте покрывать Светлану и не давайте ей ключей от квартиры. Она сейчас в отчаянии, а отчаявшийся человек способен на любую подлость.
— Зачем вам это? Благотворительность?
Вадим усмехнулся уголком губ:
— Нет. Просто вы мне симпатичны. И потом, ваш супруг уже начал действовать.
У Алевтины перехватило дыхание.
— Что вы имеете в виду?
— Ваш муж, Олег Игоревич, вчера вел переговоры с риелторским агентством. Он всерьез намерен выставить квартиру на торги. За вашей спиной.
Земля качнулась под ногами. Аля схватилась за спинку скамейки, чтобы не упасть. Олег. Ее Олег, который даже лампочку вкручивал с третьего раза, уже ищет покупателей на ее жилье.
— Вы лжете, — выдохнула она, чувствуя, как дрожат губы.
— Увы. Я редко лгу, это непрофессионально. — Вадим достал из внутреннего кармана сложенный листок и протянул ей. — Вот копия заявки на оценку недвижимости. Ознакомьтесь. И еще: Светлана будет умолять вас спрятать ее. Не ведитесь. За ней идет охота посерьезнее, чем вы думаете.
Он кивнул, прощаясь, и неспешно сел в машину. Черный внедорожник мягко тронулся с места и растворился в пелене дождя.
Аля стояла, сжимая в руках мокрый листок, и чувствовала себя так, будто ее голыми руками выпотрошили. Раиса Матвеевна подошла ближе и тихо сказала:
— Беги от них, девка. Беги, пока цела.
Домой Алевтина поднималась как сомнамбула. Каждая ступенька давалась с трудом. В нос ударил запах жженой пластмассы и табачного дыма — Галина Леонидовна, конечно же, опять смолила на кухне, наплевав на все просьбы. Семейство уже вернулось, видимо, посовещались и приехали с новым планом атаки. При виде Али все замолчали. Резко. Слишком резко. Так затихают сверчки, когда в траву ступает хищник.
— Ну? — Аля бросила ключи на полку и обвела их взглядом. — Кто начнет врать? Может, ты, дорогой муж? Про риелтора расскажешь?
Олег дернулся, как от удара током. Светка вжала голову в плечи, а Галина Леонидовна замерла с сигаретой у форточки.
— Что ты несешь? — попытался отбиться Олег, но голос предательски дрогнул.
Аля швырнула на стол мятую копию заявки.
— Это что? Повестка в театр?
Олег взглянул на бумагу, и лицо его пошло красными пятнами. Но вместо раскаяния или стыда он вдруг взвился:
— Да! Да, я встречался с агентом! Потому что кто-то должен решать проблему, пока ты тут из себя целку строишь!
— Решать проблему? — Аля повысила голос впервые за вечер. — Ты хотел продать мою квартиру без моего ведома! Это называется «мошенничество», а не «решение проблем»!
— Нашу! — взревел он. — Нашу общую квартиру!
— Нет. Мою. Личную. — Аля ткнула пальцем в свидетельство. — Читай по слогам.
Галина Леонидовна выбросила окурок в раковину и ринулась в бой:
— Хватит уже носом тыкать в эту бумажку! Как будто ты одна тут горбатилась! А мой сын?! Он тут жил, он вел хозяйство!
Алевтина расхохоталась. Громко, заливисто, почти истерично.
— Вел хозяйство? Олег?! Да он за семь лет гвоздя ни одного не забил! Мне сосед дядя Коля карниз вешал, пока ваш сын на диване пиво хлебал!
— Не смей меня позорить! — Олег сжал кулаки, но подойти не рискнул.
— А ты себя уже опозорил. Тем, что решил украсть у собственной жены дом.
Светка вдруг заскулила, раскачиваясь из стороны в сторону:
— Пожалуйста, перестаньте… Я не могу это слышать…
Аля резко развернулась к ней, и Светка осеклась под этим взглядом, полным ледяного презрения:
— Нет уж, теперь ты послушаешь. Ты хоть в курсе, что ты натворила? Ты подделывала документы. Ты подставляла людей. Это уголовная статья, дура!
Тишина в комнате стала звенящей. Светка перестала дышать. Галина Леонидовна схватилась за грудь. Олег опустил глаза в пол.
Знал. Все они знали. И покрывали.
— Господи… — Аля покачала головой, чувствуя, как к горлу подступает горечь. — Какие же вы гнилые…
Договорить она не успела.
В дверь позвонили. Не так, как утром — никто не ломился. Один долгий, требовательный звонок. И тишина.
Олег подошел к глазку, глянул — и отшатнулся, побледнев как полотно.
— Ч-черт…
Аля отодвинула его и открыла дверь сама. На пороге стояли двое в форме и женщина в штатском, с жестким, неулыбчивым лицом. Пахло от нее сухими духами и казенщиной.
— Алевтина Викторовна? — спросила она, разворачивая удостоверение.
— Да.
— Главное следственное управление. Старший следователь Ковалева. Нам необходимо задать несколько вопросов Светлане Дмитриевне.
Светка издала сдавленный стон, словно ей на горло наступили.
Галина Леонидовна запричитала:
— Ой, да за что же нам это… Господи Иисусе…
А Ковалева уже проходила в коридор, деловито оглядывая обстановку.
— Светлана Дмитриевна, вы подозреваетесь в мошенничестве, совершенном группой лиц, а также в пособничестве в легализации преступных доходов. Прошу проехать с нами.
— Я не виновата! — закричала Светка, хватаясь за косяк. — Меня заставили, я не знала, что там в папках…
— Разберемся, — сухо отрезала следователь.
Олег шагнул вперед, загородив сестру:
— Подождите! Куда вы ее? У нее малолетний ребенок!
Ковалева посмотрела на него с профессиональной брезгливостью:
— Надо было думать о ребенке, когда соглашались на преступление.
И в этот момент из комнаты вышел Егорка. Босой, в пижаме с черепашками, сонный. Увидел чужих людей, мать с белым лицом — и испуганно замер.
— Мам?..
Следователь кивнула своим людям. Один из оперативников мягко, но крепко взял Светку под локоть. Та даже не сопротивлялась — обмякла, словно из нее вытащили стержень.
Светку уводили, а Галина Леонидовна рвала на себе кофту и орала так, что звенели стекла. Олег носился по коридору, хватался за телефон:
— Надо адвоката… Срочно! Я сейчас позвоню…
— Успокойся, — бросила Аля, привалившись к стене.
Он замер и медленно обернулся. Взгляд его был мутным, почти безумным.
— Это ты виновата.
Алевтина не удивилась. Она ждала этого. Это был лишь вопрос времени.
— Я? — переспросила она без эмоций.
— Ты! Если бы ты не уперлась рогом и согласилась продать квартиру, ничего бы не было! Мы бы закрыли долги, и на Светку бы никто не заявил! Ты ее погубила!
Вот она, финальная точка. Апофеоз коллективной безответственности. Ей предлагали быть не женой, не личностью, а ресурсом. Батарейкой, которую можно выжать и выбросить. А когда ресурс отказался быть использованным — его обвинили в том, что механизм сломался.
— Вон, — сказала она, глядя Олегу в глаза. — Вали из моей квартиры.
— Ты не имеешь права…
— Право собственности. Статья двести девятая. Ты здесь никто, Олег. Просто гость, который задержался на семь лет.
Галина Леонидовна перестала орать и уставилась на Алю с лютой ненавистью.
— Ты… ты бессердечная тварь. Ты всю жизнь нам сломала.
— Знаете, — Аля повернулась к свекрови, и голос ее был спокоен, как гладь пруда, — вы своих детей не любите. Вы их калечите. Светку вы научили, что мир ей обязан просто за красивые глаза, а если что — надо плакать громче и кто-то спасет. Олега научили прятаться за женскую спину и делать вид, что он ни при чем. И знаете что? Мне вас жаль. Но лечить это я не обязана.
Олег стоял, открыв рот. Он смотрел на жену и не узнавал. Перед ним была не та мягкая, понимающая Алевтина, которая годами глотала обиды. Перед ним стоял чужой человек, прошедший точку невозврата.
— Через час чтобы вашего духа здесь не было, — закончила она. — Вещи можете забрать. Остальное — в мусоропровод.
Они ушли, хлопнув дверью так, что с косяка посыпалась штукатурка. Галина Леонидовна шипела на лестнице проклятья, обещая, что «ты еще вспомнишь». Олег тащил две спортивные сумки и молчал. Даже не обернулся.
Аля осталась одна. В квартире пахло чужими сигаретами и несчастьем. Она открыла окна настежь, чтобы выдуло весь этот смрад, и села на табурет. На спинке стула висела старая футболка Олега с надписью «Супермен». Аля взяла ее, повертела в руках и отправила туда же — в мусорное ведро.
Егорку временно забрала тетка со стороны Светкиного покойного мужа. Так было спокойнее.
Через неделю Алевтина подала на развод. Через десять дней сменила замки и поставила бронированную дверь. Через три недели взяла отпуск за свой счет и впервые за долгое время просто уехала в область. Одна.
Было начало лета. Пыльная проселочная дорога вела к заброшенной ферме, пахло донником и нагретой корой сосен. Она сидела на трухлявом бревне у реки, подставив лицо солнцу, и вдруг поняла, что внутри ничего не болит. Только пустота. Но эта пустота была целебной — как чистый лист, на котором еще ничего не написано.
Телефон тренькнул. Сообщение с незнакомого номера, который она все равно узнала: «Светке дали условный срок. Маму положили в больницу с микроинсультом. Егор у тети. Ты могла бы хоть деньгами помочь. Мы же семья».
Алевтина долго смотрела на экран. Закусила губу. А потом удалила сообщение и заблокировала номер.
Чужие долги больше не были ее проклятием. Чужая ложь — ее багажом. Она встала, отряхнула джинсы от трухи и медленно пошла к станции.
Мимо протопала стайка детей с удочками. Девочка лет восьми звонко смеялась, зажав в кулачке пойманного кузнечика. Аля проводила ее взглядом и улыбнулась. Легко, без надрыва.
Она ехала домой. В свой дом. Где больше никто не смел определять, чего стоит ее жизнь.
Конец.
«С этого дня каждый, кто живет у нас, платит аренду!» — заявил я