Холод бетонного пола обжог босые ступни мгновенно, пронзительной болью отдавшись где-то в позвоночнике. Алиса пошатнулась, вцепляясь в дверной косяк, но дверь уже захлопнулась за спиной — тяжело, с металлическим лязгом, отрезая ее от теплого нутра квартиры. В ушах еще стоял звон от крика, а перед глазами плыли красные круги. Сын, маленький Матвей, вцепился в ее ногу поверх тонкого домашнего платья и тихо, испуганно всхлипывал, уткнувшись лицом в колено. На лестничной клетке пахло кислыми щами, хлоркой и еще чем-то затхлым — запахом старого подъезда, который она столько лет ненавидела, но терпела, потому что так было надо. Терпела ради семьи.
Грохот за дверью на мгновение стих, а потом раздался тяжелый, пропитанный презрением голос мужа:
— Забыла свое место, убогая? Кому ты нужна с нагулышем, кроме меня?
Алиса вздрогнула так, словно ее ударили. Слово «нагулыш» резануло по сердцу острее ножа. Она медленно обернулась к двери, чувствуя, как внутри разрастается ледяная пустота. За дверью послышалось шуршание, а затем скрипучий, вкрадчивый голос свекрови, Полины Валентиновны, просочился сквозь щели, как ядовитый газ:
— Вадик, отдай ей её барахло. Не позорься перед Ритой. У вас теперь своя семья будет. Выброси эту рухлядь, чтоб духу ее здесь не было.
Дверь резко распахнулась, и в лицо Алисе полетел темный, тяжелый ком. Она инстинктивно выставила руки и поймала старую норковую шубу — ту самую, что свекровь «милостиво» передала ей после свадьбы. Шуба пахла нафталином и чужой старостью. Вадим стоял на пороге, загораживая собой проем, огромный, краснолицый, с вздувшимися венами на шее. Его глаза, еще вчера смотревшие на нее с ленивым равнодушием, теперь горели праведным гневом.
— Забери, — процедил он, брезгливо кривя губы. — Можешь катиться к своему биологическому папаше. Пять лет я чужое дерьмо растил. Думал, сын… А он вон какой — белобрысый, ни в мать, ни в отца. Выкормыш.
— Вадим, послушай… — начала было Алиса, но голос сорвался на шепот. Она попыталась объяснить, что в роддоме говорили о возможной ошибке в анализах, о ее тяжелом токсикозе, о странностях с резус-фактором, но ком в горле не давал произнести ни слова.
— Слушать я тебя больше не буду, — отрезал муж. — Мать права была с самого начала. Зря я тебя, сироту безродную, из грязи подобрал. Думал, благодарная будешь, в ноги кланяться станешь. А ты вон что учудила.
За его плечом возникла Полина Валентиновна. Худая, подтянутая, с идеальной укладкой серебристых волос и холодными, как у рыбы, глазами. Она смотрела на невестку с брезгливым торжеством. Алиса вдруг отчетливо поняла: свекровь ждала этого момента пять лет. Ждала, планировала, подтачивала их брак изнутри — и вот, дождалась.
— Иди, Алиса, — тихо, почти ласково произнесла Полина Валентиновна. — Не позорь нас. Вадику нужно строить жизнь заново. С нормальной женщиной.
Дверь захлопнулась окончательно. Лязгнул замок. Алиса осталась стоять на лестничной клетке в тонком платье, с шубой в руках и плачущим ребенком у ног. В карманах не было ни копейки. Телефон остался на зарядке в спальне. За окном подъезда завывал декабрьский ветер.
Она не помнила, как спустилась на первый этаж. Ступеньки были холодными и липкими. Матвей семенил рядом, судорожно вцепившись в подол платья. В голове стучала одна-единственная мысль: «Папаша… Если бы ты знал, Вадим».
Дверь квартиры соседки, бабы Нюры с пятого этажа, была обита старым дерматином, из-под которого торчали клочья пожелтевшего поролона. Алиса нажала на кнопку звонка, молясь про себя, чтобы старушка не спала. За дверью послышалось шарканье, и через минуту глазок потемнел.
— Кто там? — прошамкал голос.
— Баб Нюр, это я, Алиса, — с трудом выговорила она, стуча зубами от холода. — Мы с Матюшей. У нас дверь захлопнулась. Можно у вас немного погреться?
Дверь распахнулась. Крошечная, сморщенная старушка в застиранном халате всплеснула руками:
— Батюшки святы! Да вы босые! И в одной тряпке! Заходите скорее, заходите, чего ж вы так?
В квартире у бабы Нюры пахло сухими травами и старой мебелью. Алиса, кутаясь в колючую шубу, сидела на шатком стуле и бездумно смотрела, как соседка хлопочет вокруг Матвея, наливая ему теплого молока. Мальчик уже успокоился, пригрелся и тихо сопел, укутанный в старый пуховый платок. Алиса же не могла согреться. Ее трясло изнутри.
«За что? — билось в висках. — За что он так?»
Память против воли отматывала назад, в прошлое, которое теперь казалось нереальным. Пять лет назад она была совсем другой. Круглая сирота, выпускница педагогического с красным дипломом. Без связей, без жилья, без поддержки — но с горящими глазами и верой в то, что все будет хорошо. Вадим появился в ее жизни внезапно, словно ураган. Красивый, уверенный, щедрый. Он решал вопросы одним звонком, дарил огромные букеты, возил на дорогую шашлычную за город. Алиса, изголодавшаяся по любви и заботе, растаяла мгновенно.
Полина Валентиновна приняла ее на удивление тепло. «Сиротинушка моя, — причитала она, обнимая Алису за плечи. — Теперь у тебя будет семья. Настоящая. Ты только Вадика слушайся, он мужик с головой. А работа тебе ни к чему, он у нас добытчик. Твое дело — уют в доме да внуки». И Алиса, глупая, верила.
Она уволилась из школы, хотя директор уговаривал остаться. Она перестала общаться с подругами — Полина Валентиновна убедила ее, что незамужние девицы только завидуют и сглазят ненароком. Она отказалась от поступления в магистратуру, потому что Вадиму нужна была жена дома, а не «умничающая дура». И постепенно, незаметно для себя, она превратилась в бесплатную прислугу. Кухарку. Уборщицу. Инкубатор для наследника.
Беременность была тяжелой. Токсикоз душил до седьмого месяца. Врач в женской консультации что-то говорил о странных показателях крови, о возможных ошибках из-за обезвоживания, предлагал пройти дополнительные платные анализы. Но Вадим, узнав цену, только поморщился: «Да ну, блажь. У нас в семье все здоровые. Не выдумывай». И Алиса покорно кивала, хотя внутри скреблась какая-то смутная тревога.
Когда Матвей родился — светленький, голубоглазый, совсем не похожий на смуглых, темноволосых родителей, — Вадим нахмурился впервые. Но тогда еще ничего не сказал. Только свекровь, поджав губы, заметила: «Ни в мать, ни в отца. Бывает же такое».
А потом начался ад. Медленный, методичный, день за днем пожирающий ее душу. Вадим стал придираться к каждой мелочи. Пересоленный суп. Плохо выглаженная рубашка. Слишком громко смеется сын. Слишком долго спит. Алиса пыталась угодить, пыталась быть идеальной, но с каждым месяцем понимала: она чужая в этом доме. Приемный ребенок, которого взяли из милости. И плата за эту милость оказалась непомерной.
Особенно тяжело стало, когда в их жизни появилась Маргарита.
Утром баба Нюра, сердобольно поохав, сунула Алисе в руку две смятые сотни:
— Ты, дочка, сходи куда-нибудь, покорми ребеночка. А там, глядишь, и образуется.
Алиса, укутав Матвея в шубу, побрела в торговый центр — единственное место, где можно было бесплатно погреться. Двери разъехались, обдав их волной теплого, пахнущего выпечкой воздуха. Матвей сразу оживился, задергал носом.
— Мамочка, я кушать хочу…
В маленьком кафе на фудкорте она купила порцию каши для сына и стакан горячей воды для себя. Грела о него окоченевшие пальцы. Смотрела на пар, поднимающийся от стакана, и пыталась не думать о том, что будет дальше. Денег нет. Вещей нет. Телефона нет. Есть только шуба, пропахшая нафталином, и ребенок, которого родной отец назвал нагулышем.
— Ой, кого я вижу!
Голос был громкий, грудной, пропитанный превосходством. Алиса подняла глаза и увидела Маргариту. Та возвышалась над столиком, сияя идеальной укладкой, алым ртом и тяжелым золотом на шее. Рядом стоял Вадим. При виде жены его лицо исказилось брезгливой гримасой.
— Алисочка, — пропела Маргарита, усаживаясь за их столик без приглашения. — Ну как же так можно? Ты посмотри на себя. Бледная, замученная… Вадик — золотой мужик, а ты его позоришь перед всем городом.
— Я никого не позорю, — тихо ответила Алиса.
— Как же? Сын у тебя на отца не похож, это все видят. А ведь Вадик тебя принял с распростертыми объятиями, сироту бездомную, а ты так его отблагодарила. Родить нормального наследника не смогла. Вот что, девочка моя… Роди ему здорового наследника для начала, а потом уже права качай.
Матвей, увидев отца, потянулся к нему маленькими ручками:
— Папа!
Вадим отшатнулся. Брезгливо, словно от прокаженного. Выставил ногу и носком ботинка отодвинул мальчика в сторону:
— Отойди. Не твой я теперь папа. Иди ищи своего, настоящего.
Матвей всхлипнул и замер с поднятыми руками, не понимая, почему папа его оттолкнул. Алиса увидела этот жест — и что-то внутри нее лопнуло. Какая-то последняя струна, натянутая до предела, порвалась с тихим звоном. Она перестала слышать голос Маргариты, перестала видеть кривящееся лицо Вадима. Перед глазами стоял только ее сын — маленький, растерянный, преданный человеком, которого он считал отцом.
Она не помнила, как встала из-за столика. Как подхватила Матвея на руки. Как отошла к эскалатору. В ушах шумело, перед глазами плыло. Она прислонилась к стене, пытаясь отдышаться, и машинально провела рукой по внутреннему карману шубы — кажется, там что-то хрустнуло.
Пальцы наткнулись на жесткий шуршащий сверток. Сначала она подумала, что прохудилась подкладка. Потом — что это старый целлофан, забытый свекровью. Но сверток был слишком плотным, слишком аккуратно зашитым в шов.
Она укрылась в туалете торгового центра, заперлась в кабинке, посадила Матвея на закрытый унитаз и дрожащими пальцами распорола шов. Внутри лежал старый, пожелтевший файл, заклеенный скотчем. Внутри файла — документы.
Первый лист: свидетельство о праве собственности на участок земли в пригороде. Огромный надел — почти гектар. Дата — 1995 год. Имя владельца — Петр Ильич Светлов.
Второй лист: расписка, написанная от руки. Корявый, прыгающий почерк Полины Валентиновны: «Я, Полина Валентиновна Нестерова, получила от Петра Ильича Светлова денежную сумму в размере [сумма была прописана крупно, с тремя нулями] за продажу дома и земельного участка по адресу… Обязуюсь оформить переход права собственности в Росреестре в срок до 31 декабря 1997 года». Внизу — подпись свекрови и размашистая подпись Петра Ильича.
Третий лист: старая, выцветшая фотография. На ней молодая Полина Валентиновна, смеющаяся, с распущенными волосами, стояла в обнимку с высоким, статным мужчиной лет сорока. У него было волевое лицо, умные глаза — и поразительное сходство с Вадимом. Тот же разворот плеч. Тот же рисунок скул. Но это был не отец Вадима. Того Алиса видела на старых снимках — лысоватый, сутулый мужичок с заискивающей улыбкой. А этот… Этот был явно другой человек.
Она перевернула фотографию. На обороте бледными чернилами было выведено: «Пете от Поленьки. На долгую память. Август 1990».
Земля, о которой шла речь в расписке. Алиса напрягла память. Пригород, элитный коттеджный поселок «Сосновка», о котором столько говорили по местному телевидению. Она вспомнила, как Вадим однажды, глядя репортаж, процедил сквозь зубы: «Мать говорила, у нас там когда-то что-то было, да сплыло». И Полина Валентиновна тогда быстро перевела разговор.
Выходит, не сплыло. Выходит, свекровь украла землю. Взяла деньги за продажу, обещала оформить сделку, но не оформила. И все эти годы Петр Ильич Светлов оставался юридическим собственником участка, на котором сейчас выросли элитные особняки. А она, Полина Валентиновна, пользовалась украденными деньгами, чтобы вырастить сына и открыть ему первую СТО.
Но кто такой этот Петр Ильич? И почему свекровь так старательно прятала его существование?
Алиса вылетела из туалета, схватила Матвея за руку и потащила к стойке информации. Там, заикаясь от волнения, попросила у девушки-администратора планшет — якобы проверить почту. Девушка, глянув на бледное лицо и трясущиеся руки, молча кивнула.
Она вбила в поиск: «Петр Ильич Светлов Екатеринбург». И обомлела.
Первая же ссылка вела на сайт нотариальной конторы «Светлов и партнеры» — одной из крупнейших в городе. С фотографии на Алису смотрел тот самый мужчина с пожелтевшего снимка. Постаревший, поседевший, но все с тем же стальным блеском в глазах. Биография: родился в 1954 году. Потомственный юрист. В 1990-х годах пережил тяжелый личный и финансовый кризис, связанный с мошенничеством и утратой имущества. Восстановил репутацию. Сейчас — член городской нотариальной палаты, владелец трех офисов, примерный семьянин. И ни слова о детях.
Сердце колотилось где-то в горле. Алиса нажала кнопку «Позвонить». Гудки тянулись бесконечно.
— Приемная нотариуса Светлова, — раздался наконец спокойный женский голос. — Чем могу помочь?
— Мне нужен Петр Ильич. Лично. Это очень важно.
— Представьтесь, пожалуйста.
Алиса замялась. Представиться? Кто она? Жена его сына? Женщина, которую пять минут назад вышвырнули на мороз?
— Передайте Петру Ильичу, — медленно произнесла она, чувствуя, как внутри поднимается странная, незнакомая доселе решимость, — что я жена его сына. И у меня в руках расписка на его землю. Он ждал этого звонка двадцать пять лет.
На другом конце провода повисла пауза. Потом секретарь коротко, деловито ответила: «Ждите. Я вас соединю».
И в трубке зазвучала классическая музыка.
Полина Валентиновна сидела на кухне, попивая чай из любимой фарфоровой чашки, и смотрела, как Маргарита с Вадимом обсуждают планы на вечер. На столе дымилась шарлотка. В духовке томилась утка.
— Ну что, мать, — Вадим потянулся, хрустнув суставами, — считай, развязались с этой гирей. Теперь заживем по-человечески.
— Давно надо было, — поджала губы Полина Валентиновна. — Я тебе сразу говорила: не бери сироту. У них ни роду, ни племени, ни приданого. Что она тебе дала? Только позор.
— Ничего, мам, — улыбнулась Маргарита, подкладывая свекрови еще кусок пирога. — Теперь у Вадика будет настоящая жена. Я своего добьюсь — родим здорового наследника. Я уже записалась в клинику, на ЭКО. Сделаем генетический скрининг, выберем самого лучшего.
— Вот это разговор, — расцвела Полина Валентиновна. — Сразу видно породу. Не то что эта бледная поганка.
Она отставила чашку и мечтательно улыбнулась:
— А ее мы дожмем. Я уже звонила Сергею Петровичу, ты помнишь его, Вадик, из опеки. Он сказал: если мать бродяжничает и не может обеспечить ребенка, мы легко оформим опеку на тебя. А как оформим — сдадим мальчишку в интернат. Зачем он нам? Чужой, небось.
— Не, мам, — Вадим покачал головой. — Не чужой. Просто дефектный. Я наводил справки. У него группа крови редкая, какая-то аномалия. Врач тогда еще говорил: «бомбейский синдром» какой-то. Но я слушать не стал. Теперь-то какая разница? Слабак он, Матвей этот. А нам слабые не нужны.
Маргарита одобрительно закивала, и Полина Валентиновна, польщенная поддержкой, совсем размякла.
— Вы не представляете, деточки, через что мне пришлось пройти, чтобы нас с Вадиком на ноги поднять, — затянула она свою любимую песню. — В девяностые такое творилось… Мужики как с цепи сорвались. Один козел мне вообще всю душу вымотал. Думал, я ему сына рожу и все подарю. А я не дура была. Пока он в запое лежал, я документики-то и переписала. По-тихому.
— Какие документы? — насторожился Вадим.
— Да земля там была, за городом, — небрежно отмахнулась Полина Валентиновна. — Он на меня ее оформил, дурак старый. А я продала и деньги себе забрала. На них тебе СТО и открыли.
— А кто покупатель? — Вадим подался вперед. — Мам, ты никогда не рассказывала.
— Покупатель? — свекровь запнулась. — Да я уж и не помню… Какой-то мужик. Заплатил наличными, и все.
— А документы оформила?
— Почти, — отвела глаза Полина Валентиновна. — Там чуть-чуть осталось. Но это уже неважно. Сроки все вышли. Никто не вспомнит.
В этот момент в прихожей раздался звонок.
Звонок был долгий, требовательный — так звонят люди, которые не привыкли ждать. Вадим, раздраженный тем, что прервали семейный ужин, сам пошел открывать. Щелкнул замком, распахнул дверь — и замер.
На пороге стояла Алиса. Но не та забитая, заплаканная Алиса, которую он вышвырнул на мороз сутки назад. Перед ним стояла женщина с абсолютно прямой спиной и холодными, как сталь, глазами. Одета она была в строгий черный костюм, который ей выдали в нотариальной конторе. За ее спиной возвышались двое крепких мужчин в одинаковых пальто и пожилой юрист с портфелем.
— Ты?! — выдохнул Вадим. — Совсем страх потеряла?
— Отойди, — спокойно произнесла Алиса и, не дожидаясь приглашения, шагнула через порог.
Вся компания прошествовала в гостиную. Полина Валентиновна при виде невестки побагровела и схватилась за сердце, Маргарита брезгливо поджала губы. Но когда следом за Алисой в комнату вошел высокий, сухощавый старик в дорогом пальто, свекровь изменилась в лице. Чашка выпала из ее пальцев и со звоном разбилась о кафель.
— Узнала, Поля? — тихо спросил Петр Ильич, снимая перчатки. — Двадцать пять лет прошло, а ты совсем не изменилась.
— Петя… — прошелестела свекровь. — Ты… откуда?
— А ты думала, я умер? Сгнил в канаве? — Нотариус холодно улыбнулся. — Нет, Поля, я выжил. Выкарабкался. И все эти годы искал тебя. А нашел случайно. Благодаря этой девочке.
Он кивнул в сторону Алисы.
— Что здесь происходит? — взревел Вадим. — А ну, объясните, кто вы такой!
— Я твой отец, — спокойно ответил Петр Ильич.
В комнате повисла звенящая тишина. Вадим побелел. Маргарита, сидевшая на диване, медленно отодвинулась в угол.
— Врешь, — прохрипел Вадим. — Мой отец умер.
— Человек, чью фамилию ты носишь, не был твоим отцом, — покачал головой нотариус. — Твоя мать вышла за него замуж, уже будучи беременной. От меня. Она скрыла это. Украла моего сына. Украла мою землю. И все эти годы нагло врала тебе в лицо.
— Это клевета! — взвизгнула Полина Валентиновна. — У тебя нет доказательств!
— Доказательств? — Петр Ильич усмехнулся и достал из портфеля старый пожелтевший файл. — Вот расписка, написанная твоей рукой. Ты получила деньги за продажу моего участка. Обязалась оформить сделку. И не оформила. Земля до сих пор в Росреестре числится за мной.
— А это, — он достал генетическую экспертизу, — тест ДНК. Мы сделали его утром, в частной лаборатории. Вадим — мой сын. А Матвей, — он повернулся к внуку, — мой внук. И никакой он не нагулыш. Редкая группа крови, «бомбейский феномен» — это наследственное. Передается через поколение. У моего деда было то же самое.
Петр Ильич повернулся к Вадиму:
— Ты выгнал жену и ребенка на мороз из-за глупости и собственного невежества. Ты поверил матери, которая всю жизнь строила свое благополучие на лжи. А теперь послушай, что я тебе скажу.
Он достал еще одну папку.
— За эти двадцать пять лет земля в «Сосновке» подорожала в сто раз. Сейчас там стоят элитные особняки. И все они, юридически, находятся на моей территории. Поскольку сделка так и не была завершена, я остаюсь собственником. А все, что твоя мать построила на украденные деньги — СТО, эта квартира, машины, — все это подлежит аресту и изъятию. Ты — банкрот, Вадим. Если я подам в суд, ты сядешь вместе с матерью. Сроки давности по мошенничеству в особо крупном размере не истекли.
Вадим рухнул в кресло. Его лицо из красного стало серым.
Маргарита, наблюдавшая эту сцену, медленно поднялась с дивана. Расстегнула браслет, подаренный Вадимом на помолвку, положила его на стол. Потом достала из кошелька пятитысячную купюру и аккуратно пристроила рядом с разбитой чашкой.
— Это за торт, — холодно сказала она. — Я у вас не ворую. Я просто мимо проходила.
И, не оглядываясь, вышла из комнаты. Через минуту хлопнула входная дверь.
Повисла долгая, тяжелая пауза. Полина Валентиновна сидела, беззвучно открывая рот, как выброшенная на берег рыба. Вадим обхватил голову руками.
— Алиса… — прохрипел он наконец. — Ты же моя жена. Мы венчаны. Помоги.
Алиса медленно подошла к мужу. Посмотрела на него сверху вниз — на сломленного, жалкого, униженного человека, который еще вчера сживал ее со свету.
— Ты выгнал меня на мороз, — произнесла она негромко, но так, что в комнате было слышно каждое слово. — Ты забыл, что именно я грела этот дом, пока ты играл в патриарха. Ты оттолкнул собственного сына. Ты назвал его нагулышем. И теперь ты просишь помощи?
Она помолчала.
— Место женщины, Вадим, не там, куда ты ее пнешь. Место женщины — там, где ее уважают.
Петр Ильич, наблюдавший эту сцену, едва заметно кивнул. Потом положил на стол заранее подготовленные бумаги.
— Мы поступим так, — сказал он. — Ты, Вадим, сейчас подписываешь согласие на развод. Отказываешься от всех претензий на Матвея. Обязуешься выплачивать алименты в твердой сумме. А квартира и СТО переходят Алисе и мальчику в качестве компенсации за клевету и моральный ущерб. В этом случае я не подаю заявление в прокуратуру.
— А если я откажусь? — глухо спросил Вадим.
— Тогда твоя мать встретит старость в колонии общего режима, — пожал плечами нотариус. — Выбирай.
Тишина была такой плотной, что было слышно, как на кухне капает вода из крана. Полина Валентиновна тихо сползла со стула на пол.
— Подписывай, — еле слышно прошептала она.
Вадим, дрожащей рукой, поставил подпись.
Прошел месяц.
В кафе на набережной было тепло и уютно. За окном падал снег. Матвей, одетый в новенький пуховик, сидел за столиком и увлеченно рисовал что-то на салфетке. Рядом с ним сидел Петр Ильич — суровый нотариус, который при виде внука неожиданно превращался в мягкого, улыбчивого деда. Он терпеливо объяснял мальчику, как правильно нарисовать дерево.
Алиса смотрела на них и улыбалась. Она вспоминала последний месяц, который перевернул всю ее жизнь. Генетическая экспертиза, окончательно подтвердившая родство. Развод. Оформление документов на СТО. Первое за пять лет самостоятельное решение — нанять управляющего и не лезть в автосервис самой. И самое главное — первый за долгое время вздох полной грудью.
— Мам, смотри! — Матвей поднял рисунок. — Это наш дом. Новый. И дедушка в нем.
— Отличный рисунок, — сказала Алиса и погладила сына по голове.
Зазвонил телефон. Петр Ильич глянул на экран, нахмурился.
— Это Вадим, — произнес он. — Двадцатый звонок за неделю.
— Денег просит? — тихо спросила Алиса.
— Денег, — кивнул нотариус. — Говорит, мать заболела. Лекарства дорогие. СТО без него разваливается. Квартиру они уже продали, чтобы долги раздать. Живут у какой-то дальней родственницы.
Он помолчал, глядя на экран.
— Ты будешь отвечать? — спросила Алиса.
Петр Ильич посмотрел на Матвея, который беззаботно рисовал новую картинку. Потом перевел взгляд на Алису — спокойную, уверенную, совсем не похожую на ту загнанную женщину, которую он встретил месяц назад в своем кабинете.
— Нет, — сказал он и сбросил звонок. — Не буду.
Они допили кофе и вышли на улицу. Снег искрился под фонарями. Алиса держала сына за руку. В другой руке у нее был пакет с той самой старой норковой шубой. Она остановилась у мусорного контейнера, задумчиво посмотрела на пакет.
— Может, выбросить? — спросил Петр Ильич.
— Нет, — покачала головой Алиса. — Я сама.
Она подошла к контейнеру, подняла крышку и опустила шубу внутрь. Темный мех скрылся среди мусора. Алиса стояла, глядя в темноту, и чувствовала, как с плеч падает последний груз. Чужая грязь. Чужое вранье. Чужие «традиционные ценности», прикрывавшие обычную алчность. Все это осталось там, в прошлом, замурованное в старый нафталинный мех.
Она выпрямилась, взяла сына за руку и пошла прочь. Впереди была целая жизнь. Ее собственная.
— Мам, а куда мы теперь? — спросил Матвей.
— Домой, — ответила Алиса.
И впервые за долгое время это слово прозвучало правдиво.
— Вот это хоромы вы отгрохали! А моя комната где? — спросила свекровь. Пришлось поставить её на место, и отправить обратно в свою квартиру.